Мозес короткий и Хана попытка пьесы

Во время ярмарки на окраине местечка Бешенковичи в конце Еврейской улицы, которая слилась с просёлочной дорогой, раскинулся цыганский табор – палатки, кибитки, ор, песни... Цыгане торговали на ярмарке своим ходовым товарам – лошадьми. Ярмарочные дни подходили к концу. В одно из ранних летних утр ночной сторож посёлка обнаружил, что табор исчез. И никто этого не заметил, не услышал.

Мастерская художника. На стенах картины. «Еврейский портной», «Альберт Эйнштейн», "Шолом-Алейхем", «Фрейд», другие работы.

Художник (за мольбертом, напевает песенку). «Монтаг(понедельник) – бульбе, динстаг(вторник) – бульбе, митвох(среда) – бульбе...»,
Раздаётся звонок. Художник открывает дверь. В проёме - молодая особа. Она хороша собой, модно одета. В одной руке портфель-дипломат.
Художник. Как, уже время? Ну заходите.
Журналистка. Да, ровно два. Как мы и договорились по телеофну.
Художник. Это ж надо, как бежит время! Но, слава Богу, мои руки ещё держат кисть и глину. Встаньте, пожалуйста, сюда. Чтобы свет падал на вас. Так я смогу лучше вас разглядеть. (Журналистка переходит на место, указанное Художником.) Вот так. Не знаю, как я с моим зрением ещё что-то пишу, что-то леплю. Как я понимаю сейчас оглохшего Бетховена! Вам нравится эта картина? (Показывает кистью на мольберт.)

На заднике проецируется картина. На ней низкорослый чернобородый человек держит за уздечку коня. Журналистка пожимает плечами.

Художник. Да что я вас спрашиваю. Вы ж такая молодая и красивая... Не смущайтесь, уж поверьте мне, я разбираюсь в женской красоте... Так, значит, вы пришли за Шагалом и Малевичем?
Журналистка. Не только за ними.
Художник. Но вы же по телефону мне так и сказали: "Нашу газету интересуют ваши воспоминания о Шагале и Малевиче. Вы ведь вы мальчиком видели их в Витебске в художественном училище. Разве не так?" Скажу честно, мне сразу захотелось бросить трубку. Что это значит: «нашу газету интересует...»? Надо было сначала спросить у меня, интересует ли меня ваша газета. Газет много, а такой художник, как я, один. Если я скажу сейчас, что я – гений, вы ведь решите, что я, сумашедший. И будете правы – все гении сумашедшие. (Пристально смотрит на журналистку. Та даже поёживается от его взгляда.) Да ладно, не сердитесь. Я не такой уж грозный. Только говорите, пожалуйста, громче.
Журналистка (робко). Вы ведь знаете, любая газета, в том числе и наша, орентируется на читателя. На его вкусы, интересы.
Художник. Ещё бы.
Журналистка. А такие знаменитые художники как Шагал и Малевич интересует очень многих. И вы, может быть, единственный остались, кто видел и помнит их, когда они были молодыми и совсем безвестными. А мой редактор так и сказал: «Если он впустит тебя в мастерскую, из тебя получится хороший журналист».
Художник. Ну что ж, поздравляю вас с первым успехом. Я ведь никого к себе не впускаю. Исключение - для моделей. В основном, женщин. Но они почему-то стали перестали приходить ко мне. Да, кстати, чего вы стоите? (Привигает к ней табуретку, заляпанную красками, кладёт на неё газету.) Садитесь. Как в России говорят, в ногах правды нет. Хотя кто знает, в каких частях тела она ещё осталась.
Журналистка (садится на табуретку). Спасибо. Но мне не менее интересны и Вы, Ваше
2
творчество. Я была на Вашей выставке в Культурном центре. Там впервые увидела Вас, Вашу живопись, рисунки, скульптурные портреты. Они мне очень понравились. Я хотела подойти к Вам. Но Вы были окружены людьми, что-то им запальчиво рассказывали. Я не решилась.
Художник. А зря. Надо быть смелее.
Журналистка. Нахальнее, что ли?
Художник. Ну между этими понятиями трудно провести чёткую линию.
Журалистка. Но чего-то я уже добилась, не так ли? Вы меня впустили и ещё не выгнали.
Художник. Ах, мой юный друг, мне нравится ваша ирония. Но мы тратим на разговоры слишком много времени. А у меня его практически не осталось! Замыслы новых работ не отпускают меня. Не дают ни спать, ни есть, ни нормально общаться с людьми. Родственники уже давно махнули на меня рукой. У меня с реальностью большая разница во времени. В какие-то полтора столетия. Лики предков не дают мне покоя. Я чувствую себя в долгу перед ними. Я стараюсь оживить их на полотнах, в скульптурах. В мыслях я постоянно в том времени. Не в том, где были Витебск, Шагал, Малевич, их учитель Пэн, другие художники, а значительно раньше. Посмотрите на этого человека. (Указывает на картину с бородатым коротышкой, держащим под узцы красного коня.) Разве осталась в мире хоть одна живая душа, кроме меня, которая могла бы что-то о нём рассказать. Это же Мойшке дер Курцер, или Мозесе коротком. Так в нашем местечке в середине прошлого... нет, уже позапрошлого века звали этого человека. А ведь он был гигант. Гигант доброты и человечности.

Затемнение. Следующая сцена.
На сцене кучи мусора, клочья сена, обрывки газет, колесо от телеги, оглобля, свёртки из грязных лохмотьев. (Голос художника: «В течение нескольких дней здесь, на окраине местечка стоял цыганский табор. Цыгане торговали лошадьми, продавали их местным крестьянам, цыганки гадали, их детишки мелко подворовывали. А затем в одну из ночей цыгане снялись с места. Как испарились. Даже ночной сторож, хромой Пинхас, утром не смог рассказать, как же это произошло. За что и получил взбучку от урядника.)
На сцене Урядник и Пинхас.
Урядник. Пинхас, как ты проморгал, что цыгане сбежали, оставив после себя такую помойку?
Пинхас. Не могу знать, ваше благородие. Всю ночь, не смыкая глаз, исходил со своей колотушкой всё местечко от реки до кладбища и обратно. А вот когда они снялись с места, виноват, проморгал. Даже кони их не заржали. Даже детишки не всплакнули. Цыгане народ особый.
Урядник. Все вы народ особый. А мне в местечке порядок нужен. Я за него перед исправником отвечаю. Я ты отвечаешь передо мною. Так что, кличь своих евреев, и чтоб здесь чисто было. Через час приду проверю.
Пинхас. Это что ж получается, ваше благородие, эти конокрады поторговали, деньги с крестьян повыкачивали и тю-тю. А нам всё это разгребай?
Урядник. Пинхас, цыгане – что дети малые. Чего с них возьмёшь. А вы евреи, вы все – с бородами и пейсами. Мудрецы. С вас и спрос особый. И потом, вы же на нашей земле гости. А гость должен себя чувствовать как дома. И дом свой в чистоте блюсти. Верно я говорю? Вот и прояви мудрость, Пинхас, и лучше не перечь мне. (Уходит.)

На сцене несколько человек: мужчин и женщин. Мужчины одеты в длинные лапсердаки. Женщины по одежде мало чем отличаются от местных крестьянок.

Пинхас (к ним). Помогите, хавейрим. Я, ж покалеченый. Мне одному не управиться. А урядник приказал всё здесь прибрать. Через час явится с проверкой.
Один (Пинхасу). А ты что, Пинхас, проспал цыган-то?
Пинхас. Всю ночь, чтоб я так здоров был, как я не вру, ходил взад-вперёд, гремел своей
2
колотушкой.
Второй. Наверное, так гремел, что цыган разогнал. (Все смеются).

Между тем евреи начинают убирать территорию. Обсуждают цыган.

Первый. Это ж надо, сколько мусора! Ну казалось бы, пожил, поторговал и убери за собой. Ежели каждый будет на земле гадить, нашим потомкам чистого места не достанется.
Второй. Лейба. Ты опять философствуешь. О каких потомках ты говоришь? У тебя и детей-то ещё нет.
Первый. Я в глобальном масштабе.
Одна из женщин, подняв с земли комок из тряпок, громко вскрикивает: Ой!
Пинхас (обращаясь к ней). Что случилось, Двойра?
Двойра. Все сюда! (Показывает на то, что у неё руках.) Он шевелится. Он живой!
Голоса. Кто живой? (Её обступают со всех сторон.) Разверни эти тряпки.
Двойра. Я боюсь. У меня руки дрожат. (Пинхасу.) Разверни ты. (Пинхас берёт у неё из рук свёрток. Разворачивает.)
Голоса. Дитя! Мальчик! Какой смуглый. Цыганёнок, пить дать. Месяца три от роду. А посмотрите, какая у него большая голова! Какое маленькое тельце. Они забыли его? Наверное, в спешке. Что же нам с ним делать?
Двойра. Что делать? Вы что не евреи. Прежде всего надо его перепеленать...(Она снимает с головы платок.) а затем накормить. Слава Богу, у меня этого добра... (Забирает у Пинхаса ребёнка. Уходит в затемнение.

Евреи, глядя вслед Двойре, уходят со сцены.

На сцене раввин. За кулисами нарастает шум от возбужденных голосов.
Появляется несколько человек из тех, что убирали за цыганами территорию. С ними Двойра. Она держит на руках младенца, запелёнутого в её платок.

Раввин. Что за шум, евреи?
Голоса (возбуждённо). Рабби Элиэзер! Мы нашли младенца.
Раввин. С каких это пор, скажите, в нашем местечке стали находиться младенцы?
Голоса. Это так, рабби. Его нашла Двойра.
Раввин. Где?
Голоса. Там, где вчера стояли цыгане. Он цыганёнок. Что нам с ним делать, рабби?
Раввин. Я уже думаю... Я думаю, его забыли, за ним вернутся.
Пинхас. Рабби, они не вернутся. Вспомните мои слова.
Раввин. С каких это пор ты стал провидцем, Пинхас?
Пинхас. Рабби, взгляните на этого мальчика. Двойра разверни его. (Двойра разворачивает младенца и показывает его раввину.) Он же урод. Посмотрите, какая у него большая голова и какое маленькое тельце. С червячок.
Раввин (глядя на мальчика). Да, Пинхас, я вижу. Но перед Богом все равны. И если он создал такого человечка, значит, так Ему было нужно.
Пинхас. И всё же, если цыгане за ним не приедут?
Раввин. Он будет нашим ребёнком. Ребёнком нашей общины. Мы сделаем ему Брит Милу (обрезание) и воспитаем как еврея. Вы ведь помните историю с нашим Мозесом в Египте. Тогда слуги фараона должны были убить всех еврейских младенцев. И его трёхмесячного, чтобы спасти, мать положила в люльку и пустила её по реке. И Господу было угодно, что именно дочь фараона вытащила люльку из воды. Давайте и нашего найдёныша назовём пока Мозесом. Он ведь тоже найден в реке. В реке времени. И пусть, как у нас принято, каждая семья по очереди будет для него родной.
Затемнение.
Голос Художника: Мозес рос и воспитывался в разных семьях. Вскоре все поняли, что Мозес - карлик. Его так и стали называть – Мозес короткий. А семьи, в которых он жил, были в основном семьями простых работников: кузнецов, шорников, старьёвщиков, портных, извозчиков, сапожников... Мальчик быстро выучился читать. И почти наизусть знал Тору. И не было в местечке ремесла, которое бы он не освоил. А когда он достиг совершеннолетия (а у евреев это возраст - тринадцать лет), он был уже, как теперь говорят, специалистом широкого профиля. От кузнеца Нахема он научился кузнечному делу и подковывал лошадей. От шорника Ицхака он знал, как шьют и клепают сбрую. Но больше всего ему нравилось ухаживать за лошадьми. Он нанимался к крестьянам ближайших деревень, пас их коней. Этим зарабатывал себе на хлеб. Несмотря на свой маленький рост, он легко впрыгивал на коня и с горящими глазами на смуглом лице, уносился в прибрежные луга. Вскоре он стал покупать и продавать лошадей. Это приносило ему неплохие деньги. Он даже купил небольшой домик, отремонтировал его и пристроил к нему несколько комнат. Внутри обставил сделанной своими же руками деревянной мебелью. Но как бы ни был обставлен очаг, он пуст, если в нём нет хозяйки. И Мозес Короткий задумался о женитьбе. Он известил об этом местных шадханов (сватов). И те стали чесать свои мудрые головы, думая, какую девицу сосватать Мозесу.
И направились шадханы в соседнее местечко к дому, где жила девушка по имени Хана. А жила она вдвоём с больной матерью. Хана была хороша собой. (На экране потрет Ханы.) Но в той же мере, в какой она была красива, в той же была и бедна. Соседи помогали этим двум женщинам как-то сводить концы с концами. И если бы не их помощь, не знаю уж, как бы эти люди существовали.

На сцене мать Ханы. Она сидит в плетёном кресле. Ноги её укутаны пледом. Входят двое шадханов.

Один из них. Здравствуйте, мадам Голда! Как ваше здоровье?
Голда. Спасибо, что вы-таки интересуетесь моим здоровьем. Здоровье – это же, как деньги. То они есть, то их днём с огнём не сыщешь.
Второй. Вы правы, мадам Голда. И всё-таки мы спрашиваем у вас не о деньгах.
Голда. Что вам сказать, хвалится нечем. Болят ноги. Дело к зиме. Они особенно болят у меня в эту пору. Но кого это интересует. Кроме моей Ханы. А я ведь сердцем чую, что пришли вы не ради моих больных ног. Так что не будем впустую лить воду.
Первый. Вы правы, уважаемая мадам Голда, мы пришли-таки ради счастья вашей Ханы.
Голда. И что за счастье вы ей приготовили?
Второй. О, у нас есть жених. Красивый, богатый, горячий...
Первый. Огонь с молоком.
Второй. Пиня, не огонь, а кровь с молоком.
Первый. Ах, какое это имеет значение, если речь идёт о счастье Ханы.
Голда. Но вы же знаете, мы бедные люди. У нас нет ни гроша за душой. Что же это за жених, если не секрет, который в наше время возьмёт девушку без приданного?
Второй. Никаких секретов, уважаемая мадам Голда. Зовут его Мозес. Из нашего местечка.
Голда. Ох, держите меня! Мне плохо! Если бы я сейчас могла встать, я бы взяла вас обоих за шкирки и выкинула за порог. По-вашему, моя красавица Хана не заслуживает большего, чем этот карлик? Его ведь знают все в уезде. Вон, вон отсюда! Не хочу вас больше слышать и видеть.
Первый (будто на слыша её слов). Да, Мозеса знают во всём уезде. Знают как толкового, работящего, доброго парня. Он не какой-то там шлэпер, а серьёзный и состоятельный человек. Он уже купил дом и сможет взять к себе вас обеих.
Второй. А вы подумали, мадам Голда, что вас ожидает апереди? Зима на носу. Мы что-то не заметили, что ваша халупа обложена дровами. Не дай нам Бог холодной зимы. С вашими-то
ногами, уважаемая мадам Голда.
Голда. Пожалуйста, больше никаких слов! Немедленно убирайтексь.
Появляется Хана. Шадханы оценивающе смотрят на неё.
Первый. О! Вот и наша невеста!
Второй. Хана, поздравляем тебя!
Хана. Спасибо. Вы уже всё сказали? Я всё слышала, я стояла за дверью, оставьте нас с мамой одних.
Первый. Как, Хана, ты не хочешь своего счастья?! Оно вот – в твоих руках. Возьми же его.
Хана. Я же сказала – оставьте нас. А сами идите прогуляйтесь.
Голда. И не приходите больше!
Хана. Не раньше, чем через час.
Первый (второму). Пошли. Я нюхом чую, что нашему Мойшке что-то здесь светит.
Второй. Ох, мне бы твой нюх.

Шадханы уходят.

Голда (плача). Доченька, за кого они нас держат. Такое предложить! Это же позор на нашу голову. Все теперь узнают, что Мозес короткий, этот карлик, сватался к красавице Хане. До какого позора я дожила! Если бы был жив мой Шломо, разве он допустил бы такое... Они думают, раз мы бедны, то можно так издеваться над нами. (Рыдает.)
Хана (обнимая мать). Не плачь, маме, ради Бога. Ведь ничего страшного не произошло. Конечно же, был бы жив папа, мы не были бы так бедны, всё у нас было бы по-другому. Смотри, мне уже скоро двадцать, а никто ко мне не ещё сватался. Ты вот говоришь – Мозес...карлик... А ведь он тоже человек. Я видела его несколько раз верхом на коне. Я видела его глаза. В них было столько живости и огня! Как ни у кого из наших парней. Я постоянно вижу на себе их оцевающие взгляды. Они рассматривают тебя, как крестьяне кобылу на продажу. А представь себе - мы откажем. Это ведь может глубоко ранить его.
Голда. Хана! Уж не хочешь ли ты сказать, что готова пойти за него?
Хана. Нет, мамочка. Не готова. Но мне его очень жалко. А шадханам скажем – пусть приходят к нам через месяц. Мы подумаем...

Голос художника: И шадханы пришли день в день ровно через месяц. А ещё через месяц в местечке сыграли свадьбу. Вы же знаете, что такое еврейская свадьба в местечке. Если вы этого не знаете, то вы не знаете евреев. Даже если вы сами еврей.

Сцена еврейской свадьбы. Хупа, застолье, еврейские песни и танцы.

Голос художника: А через девять месяцев после этого веселья у Ханы и Мозеса родилась дочь. И назвали её Голдой в честь покойной бабушки. У девочка были непропорционально большая голова и маленькое тельце. Хана очень надеялась, что с возрастом дочь разовьётся, и всё у неё придёт в норму. Она щедро кормила её грудью и страстно молилась Богу. Она была уверена, что её молоко, её молитвы и её страстное желание сделают своё дело. Но гены карлика Мозеса оказались сильнее её молитв. Девочка росла медленно, часто болела. И вскоре умерла. Не дай Бог никакой матери пережить смерть своего ребёнка. Любого ребёнка: больного или здорового, красивого или урода. Считается, что дети становятся взрослее после смерти родителей. А что говорить о родителях, потерявших своих детей. Тяжело переживал смерть дочери и Мозес. Видя, как мучается его любимая Хана, он как мог успокаивал её. Он сказал ей: «Не плачь, Хана, у нас ещё будут дети. Здоровые дети». Тогда она промолчала. Но такое обещание Мозеса не осуществилось. Следующий рождённый Ханой мальчик умер, не прожив и года.

На сцене Хана и Мозес.
Хана. (Голова её покрыта чёрным платком.) Мозес, нам надо поговорить.
Мозес. Слушаю тебя, дорогая.
Хана. Мозес, мне очень трудно.
Мозес. (Гладит её по голове.) Я вижу, родная моя.
Хана. Я хочу быть честна перед тобой.
Мозес. А как же иначе. Я ведь тоже ничего от тебя не скрываю.
Хана. Мозес, больше у нас с тобой детей не будет. Я так решила. И ты это должен понять. Как бы тяжело тебе и нам обоим ни было.
Мозес. Я всё понимаю, Хана. Но как же нам быть. Ты хочешь оставить меня?
Хана. Нет, нет. Только не это. Я люблю тебя. Мы будем вместе. Но... ребёнка от тебя я больше не хочу.
Мозес. Хана, а разве так можно? А как же наши законы, наш завет перед Богом?
Хана. Бог забрал наших детей... (Плачет.) Я не могу понять, в чём мы провинились перед ним... Дорогой Мозес, но я хочу ребёнка! И не одного. Я хочу здоровых детей!.. Пока я ещё на это способна. Годы ведь идут... Я не хочу от тебя ничего скрывать. Разреши мне Это? Ты ведь понимаешь, о чём речь?
Мозес. Если честно, я давно хотел тебе такое предложить. Но боялся даже заикнуться. Теперь мне даже легче на душе. Я одобрю любое твоё решение. Я люблю тебя. И не хочу тебя терять.
Затемнение.

На сцене Художник и журналистка. Художник - у мольберта. Журналистка - на табурете. На её коленях раскрытый ноутбук.

Художник. Признайтесь, вы не устали? Вам это интересно?
Журналистка. Очень!
Художник. Скоро я закончу. И мы перейдём к Шагалу и Малевичу.
Журналистка. Я полагаю, что самое интересное ещё впереди.
Художник. Сейчас посмотрим. Итак, случилось в местечке происшествие, какого не было за два века его существования. Если бы произошло землетрясение, такое природное явление не взбудоражило бы так жителей, как это. Не прошло и полугода с того дня, когда Хана получила благословение Мозеса, как жители местечка узрели у Ханы выпуклый живот. А поскольку Хана работала на видном месте - в лавке. А лавку эту ей подарил Мозес и содержал на свои деньги. Слухи о беременности Ханы быстро расползлись местечку. Казалось бы, что в этом необычного? А необычное состояло вот в чём.
У помещика, на землях которого жили евреи, была довольно большая конеферма. В ней содержались крупные лошади-тяжеловозы, так называемые битюги. Помещик разводил их для продажи. На ферме работал ветеринар-иностранец из Германии. Звали его Вальтер, Вальтер Глюкман. Лет ему было под тридцать. Жил один в предоставленном ему помещиком доме. Может быть, в Германии у него была семья. Но местечковых это мало интересовало. До поры до времени. Рабочие дни он проводил на конеферме. В его обязанности входили присмотр за лошадьми, обследование их на предмет болезни, лечение, когда возникала такая потребность. Проводил он также спаривание лошадей, принимал роды у кобыл. Вальтер был ростом выше среднего, строен, с длинной, тёмнорусой шевелюрой и с постоянной улыбкой на лице. Даже строго соблюдающие еврейские законы женщины, встречая Вальтера на улицах местечка, тайком любовались им. И во как-то Вальтер зашёл в лавку Ханы...
Кстати, мой юный друг, верите ли вы в то, что называется любовь с первого взгляда?
Журналистка. Ещё как верю. Испытала такое. Как током обожгло.
Художник. Вот-вот, как током. Притом, их обоих. С каждым разом, когда он заходил к ней в лавку, а это стало случаться очень часто, их любовь разгоралась всё сильнее. И этого уже никак нельзя было скрыть от евреев местечка. Некоторые, особо ретивые мужчины, пытались "раскрыть глаза" Мозесу. Он их выслушивал, но Хана продолжала встречаться с Вальтером. Тогда этой "проблемой" занялись члены совета старейшин. Седобродые мужчины пришли в синагогу к раввину Элиэзеру. С горящими глазами, перебивая друг друга, стали рассказывать этому уважаемому толкователю Торы о том, что жена Мозеса нарушила седьмую Божью заповедь: "Не прелюбодействуй!" Когда-то нарушителей её побивали камнями. Но в таком случае нарушалась шестая заповедь: "Не убий!" Наиболее горячие головы требовали от раввина изгнать Хану из общины.
Раввин Элиэзер слушал их молча. Он сидел в своём потёртом от времени кожаном кресле, наклонив голову, не глядя ни на кого. Наконец поднял глаза, медленно обвёл взглядом каждого из пожилых евреев и сказал: "Вспомните, уважаемые, нашу спасительницу, царицу Эстер. Она ведь вошла к царю Ахашверошу по просьбе мужа своего Мордехая. И тем спасла еврейский народ от уничтожения. Несколько дней назад ко мне приходил Мозес. Он спрашивал у меня совета, как жить теперь ему, разрешившему его Хане встречаться с иноземцем Глюкманом. Что бы вы ответили ему на моём месте? А я сказал ему: «Дорогой Мозес, не терзайся, ты поступил абсолютно верно. Ты человек большой души. И я даю разрешение Хане на эту связь. Пусть у вас будет здоровый ребёнок. И может быть, не один». Вот так, дорогие евреи, советую и вам принять всю эту ситуацию с открытым сердцем. И запомните, Тора, какой бы мудрой ни была, не в состоянии дать ответы на все случаи жизни. Как и никакое другое учение. Вам, я уверен, странно это слышать от меня, но жизнь - шире Торы. А что касается Ханы и этого немца, то насколько мне известно, у них любовь. А что может быть более свято, чем любовь?

Затемнение. Мастерская художника. На сцене художник и журналистка.
Художник. В установленное Богом время и у Ханы родился мальчик. Крупный, здоровый мальчик. Его назвали Иосиф. И дали ему фамилию Гликман. Он вырос, женился, у него с женой было четверо детей. От него и пошёл наш род Гликманов. Брат мой Исаак Гликман, известный театровед и сценарист, друг композитора Шостаковича. Он написал книгу «Письма к другу», где опубликовал 300 писем Шостаковича, адресованных ему. Вы найдёте эту книгу, если заинтересуетесь. И мы продолжим беседу через несколько дней. А сейчас, извините уж, я почувствовал сильную усталость. Мне нужно прилечь. До свидания. Жду Вашего звонка.