Центр сценических искусств

Вечер в Центре сценических искусств всегда пах тяжелыми бархатными занавесками, дорогой парфюмерией гостей и легким шлейфом полироли. Когда смолкали аплодисменты и последние зрители покидали фойе, оставляя на блестящем гранитном полу мокрые следы и обрывки билетов, наступало время Ирины.
Ирина, местная завхоз, сидела в своем кабинете, развалившись на стуле. Лохудра толстая, она вечно шоркала по коридорам в своих нелепых стоптанных тапочках, но гонору при этом было выше крыши. На рабочем столе — вечный бардак, до которого ей не было никакого дела. Почти весь день эта марамойка проводила, уткнувшись в экран новенького смартфона. На дисплее один за другим сменяли друг друга ролики из YouTube — рецепты высокой кухни, обзоры курортов, бесконечные интервью со столичными знаменитостями. Голоса из динамика заполняли комнату глянцевым шумом, создавая иллюзию жизни, к которой Ирина, по собственному твердому убеждению, принадлежала всем своим существом.
Она считала, что знает об этой жизни всё. Любой разговор с сотрудниками эта ****а с ушами превращала в лекцию, снисходительно раздавая советы о правильном тоне, искусстве и управлении людьми. Проблема была в том, что реальное управление в ее исполнении сводилось к глухому, равнодушному деспотизму и пустой грубости. Она была абсолютно некомпетентной, зажравшейся бабой, уверенной в своей полной безнаказанности, которая целыми днями просто прожигала время в телефоне, пока к клининговому персоналу относились как к пустому месту.
Ближе к полуночи, когда двенадцатичасовая смена подошла к концу, мы зашли в подсобку. Спины гудели, руки были красными от ледяной воды и мыла. Усталые, мы просто хотели сделать глоток горячего напитка перед дорогой домой, нажали на кнопку чайника и разлили растворимый кофе по чашкам.
Но дверь без стука распахнулась. В проеме стояла Ирина, всё так же сжимая в руке неизменный телефон с недосмотренным видео. Она брезгливо окинула взглядом наши чашки и пар, поднимающийся над столом.
— Кофе они тут распивают, — ледяным, полным пренебрежения тоном отчеканила она. — Какое еще кофе? Вам вообще не положено. У вас рабочий день — четыре часа по договору. Закончили? Все свободны. Можете идти домой, нечего тут рассиживаться.
И дальше полилось привычное «и так далее, и тому подобное» — поток сухих, пустых придирок, за которыми скрывалось банальное желание показать свою копеечную власть. Окатить людей холодной водой напоследок, чтобы не вздумали почувствовать себя уютно в этих стенах.
Чайник тихо щелкнул, отключаясь. Мы молча смотрели на неё, и никто не стал спорить. Было даже не обидно — скорее, противно и бесконечно жаль её. Эту женщину, которая живет в чужом телефоне, не умеет уважать чужой труд и думает, что бумажка с четырехчасовым графиком делает её выше других.
Мы молча оставили невыпитый кофе, переоделись и пошли к выходу. За нашими спинами зажигались огромные люстры Центра сценических искусств, и партер ждал нарядную публику. Зал был безупречно чист. Мы оставили им эту чистоту. А Ирина осталась наедине со своей грязью — той, которую никакой шваброй не отмоешь.