История 15. 1 Лошади

Из трубы валит серый дым. Нечто тянется вверх, заволокло небо своей тяжестью серебристого мрамора, без кислотной синевы. Пятьдесят оттенков мокрого кирпича в трещинах, сколах и порезах. С грустью вдалеке идет белая церковь. Она прячется за мостом с рыжими перекладинами, как за особо опасным ограничением. "ВНИМАНИЕ! ПРОХОД ЗА МОСТОМ ВОСПРЕЩЁН!". Обход где-то вдоль левого берега реки, а когда переходишь на него, то он правый. Правый со стороны, но не правый по сути существования. Левый-правый берег мучают заросли кустов, как сгнившие брёвна они тянутся до самой горы - начало моста особо опасного рыжего назначения. Изумрудная крыша церкви потекла болотом вниз. Только пламя бардового цвета моста пылает факелом, едкое, как кислота после зачистки в глазах. Машин нет. Листья деревьев не шевелятся, они восковые, они застыли.
Левый-правый и правый-левый берега тянут на себе мертвую каменную плотину. На нее упали синие трубы, а в паводок все расползлось вместе с бобрами на хвостах. Сегодня паводка нет, бобры не едят камень, а трубы высохли и стали пеплом. Пепел поднимается вверх, к серому дыму трубы и мокрому кирпичу...
Солнце сгнило куда-то в ведро помойное, на могильное кладбище дна среди сада Эдема. Бога нет. Его не видно даже сквозь дымовую шашку, брошенную в капюшон. Здесь только чей-то отец. Отца я знаю, но он не мой. Бродит вдоль прямого берега, левого-правого, а на правом-левом кажется фабрика. Дождливая, иссохшая. Отец идет тихо, не спеша. Его лицо неподвижно и властно, не выражает абсолютно ничего, кроми строгости деревенской жизни. Ноги еле волочатся, в ладони крепко, кулаком, зажат длинный черный змей - хлыст. Хлыст вертется ужом на земле, рыдая от пыли на асфальте желтых камней. Рубашка встала дыбом. Ветра нет. Пустой звук, как в немом черно-белом кино. Отец все медленнее приближается. Пожилой почти. Около двустапятидесяти лет от рождества Христофора. Светофора еще не привезли. Года нет. Время отсутствует. Упущено.
Винсент Ван Гог не был педогог. Но Ван Гог не был и Ван Хельсингом. Ван Хельсинг был педагогом? Винсент Гог Ван Хельсинг-Колумб открыл после Рождества Христофора, а именно первого июля по календарю Петра Второго Великого, после Екатирины Конской. Лошадь. Отец гонит за собой лошадей...
Целый табун бьётся за ним, как на скотобойне. Хлыст ударяет землю раз за разом, вот зараза, все сильнее, вот зараза... Лошади ржут, гогочут, ревут, верещат. Их пасти разинуты, а головы запрокинуты так далеко, что несколько пар из стада упали замертво, свернув себе шеи. Отец поднимает руку вверх и резко спускает вниз. Хлыст нещадно разламывает почву. Лошади бегут мне навстречу, их ноги переплетаются друг с другом. Они падают, поднимаются, падают и снова поднимаются, грязные, мокрые, на их кровавые раны липнут песок с берега и крошка асфальта. Отец улыбается...
Лошади корячатся к единственному дому на песке. Пятиэтажная шкатулка с тремя татуировками внизу. Кресты, квадраты, круги. Дождь не идет, но глубокая пасмурная осень складывает свой зонт и уходит на последний план, там, на последний покой, а за ней придет зима. Крупицы снега падают ввысь. Ветер засвистел, сорвал последние листья и закружил их в опавшем вихре. Свист, взмах... Лошади плачут...
-Пойдем со мной...
Это не мой отец, но я его знаю, я его видела. Он рыжий, как Ван Гог. Он был хороший, как уважаемый педогог. Он был бесстрашным, как Ван Хельсинг. Он когда-то был...
Я купила в магазине колбасу. Продавщица обманула нас и продала не помидоры, а какие-то жухлые сморщенные сливы. При виде них сморщился мой мозг. На улице было гораздо теплее, чем вчера. Перед пешеходной дорожкой стоит ящик с мостовыми рыжими помидорами.
-Это не помидоры, милая, а хурма...
Не люблю хурму. Во рту будто черви пляшут от нее.
Окунь Микко сожрал всех своих соседей по аквариуму и теперь страдает от одиночества, которое сам себе создал. В Хельсинки говорят, что у него даже депрессия на этом фоне случается. Микко выглядит подавленно, не удивительно. Мы с ним похожи. Микко сожрал друзей, а я жру помидоры-сливы. Женщина в магазине продала мне колбасу из конины.
-Она с запахом хурмы, поэтому если будете есть ее, то, как бы... Можно нос не затыкать.
Заткните мне глаза. Колбасой из конины с запахом хурмы.
-А в ней черви... - спрашиваю я.
-Это не черви, это помидоры-сливки и мочка уха Ван Гога. Он же его не все отрезал, верно?
-Верно. Спасибо, не надо, могу я вернуть эту колбасу?
-Да конечно!
Я вернула колбасу из конины и Ван Гога. Особое мясо какое-то. Мы то, что мы едим. Это не так. Психоэмоциональный канибализм в постоянной непрерывной форме. Закон природы. Кому польза от поедания своего брата? Неопознанно. Хватит поедать друг друга, мы все братья! Хватит уничтожать друг друга!
-Выпей кофе у дороги! Отхлебнешь - протянешь ноги! - на фонарном столбе висит Гоголь и пьет кофе. Перед ним проехала карета с Пушкиным и Донцовой. Она читаем ему какой-то там детектив, а кучером села Виола Тараканова. Бедный Александр Сергеевич схватился за голову, закричал "Караул!" и выложил на стол тройку, семерку и туза. Потом пятидесятый пятьдесят первому рассказал, что вся карета ходуном стояла, Пушкин, Донцова и, внезапно, Ростова, что вполне логично, водили хороводы. Сто пятидесятый сказал, что якобы Пушкин вел карету, а Ростова, Донцова и Тараканова вызывали на стекле дверцы Пиковую Даму. Двестипятидесятый рассказал о Гоголе и его прелюбодеянии со своей рукой. Он, собственно, там и был, но без последующего. За каретой Пушкина проехал Доктор Айболит, залечил зайчику из-под трамвайчика лапки Гоголем-Моголем, от такого зрелища оригинальный Гоголь рухнул наземь. Мертвая душа вышла, погналась за Печориным на коне. Лошадиная вяленая колбаса лежит на полке в магазине. В ней частичка художника, но не та, что в банке, стоящая на постаменте Земли. Отец гонит лошадей...
Проход на мост запрещен. Я беру себя за руки, перекидываю через мост и трясу. Так я перестану бояться темноты. Я забрала себя из небесно-голубого дома, выкованного из капли сверху, теперь мы вдвоем бродим как неприкаянные души. Маша и Глаша. Есть еще Тамара, но у нее не осталась пара, только пора летняя-осенняя. Пора домой. Доеду на санях за пять копеек. Едем в кузове, на сенокосе - Я, Глаша, Тамара, Гоголь и Донцова.
-Я Вас вспомнила, это же Вы продавали мне колбасу!
-Вы ошиблись, эту колбасу продавали мне, а потом я увидела Вас в карете с Пушкиным.
-Прискорбно... Но я колбасу не ела. Не люблю. Люблю хурму.
-А я не люблю ху*ню...
Расфасуйте меня по банкам и продайте в четыре страны, на четырех языках с четырьмя сторонами света, в четыре времени года. Лошади бегут за нашей каретой. Мы скидываем им сено. Они радостно идут голопом, смеются, смеются, смеются... Так смеются, что вновь падают замертво. Отец вдалеке... Он добрый, я знаю. Мне говорили, что он хороший был. Я верю. Он машет Маше рукой и тетевой. Под ногами плуг и упряжка. Лошадей осталось в пять градусов меньше.
-Пойдем со мной...
Никуда и ни с кем я не пойду. Мама меня учила не ходить с незнакомыми дядями по незнакомым улицам. Но это не незнакомец. Я его видела на фотографиях, серых, бледных, запечатлен он лежащим в гробу. Бабушка говорила, что раньше была традиция - фотографировать усопших во время похорон. Сколько нужно заплатить смотрителю, чтобы он не перенес тело глубоко в пещеру, к сотням кричащим от ужаса мумиям?
-Si, больше ста монет... в год.
У меня нет столько монет. Мама рассказала, что ее зарплата была пятьдесят монет, а тапки стоили семьдесят пять. Я буду мумией. Однажды я ее уже видела в музее. Она и вовсе не страшная, наоборот. Ее зубы были идеально выстроены в ряд, аж зависть берет. А ведь ей что-то там около двух с половиной тысяч лет... Больше, чем рождение Христофора. Может, на меня тоже кто-то будет так смотреть и болтать на совершенно ином языке. У меня в черепе Чичиков, который пялится на себя в зеркало; а еще там maggot-faggot, скауты и лагеря. У меня нет никаких значков отличия, только в первом классе общий знак "Дежурный" у каждого ученика в определённые дни недели. Я помню такой только дважды, но хорошо, что не однажды, иначе сильно бы ударило по самолюбимую Глаши. Сегодня я умный, по горшкам дежурный, слабоумный розовый слон. В Хельсинки живут Ван Хельсинги? А в Тюмени все жители - тюлени? Все жители - лошади с прямыми головами. Рычащие и ржущие. Потеря восприятия человека - это как отсутствие отражения на поверхности озера. Я прыгаю с самолета вниз, земля ходит кругом и у самых верхушек деревьев раскрывается розовая простынь. Простынь из детства, моя любимая. Спасла от распластания в лепешку в книге Виктора Дзюдо "Забор чей-то матери". Если бы не простынь, я бы тоже висела на заборе чьей-то матери. А так я вешу на дереве головой вниз и мне кажется, что весь мир очень странно себя ведет: почему то люди ходят по потолку в небе, а дом-вверх-дном торчит неподалеку от места дислокации серого мозгового вещества с названием "Маша и Глаша". Серое мозговое существо выходит через нос, как колумбийский насморк, застрявший под веной внизу живота. Внизу, где-то к спине, около поясницы, холодится связка железа. Ключи звенят волной, отдаляясь, отпугивая птиц на невысоком холме с макушки дерева, на котором я вешу вверх ногами. Простыня рвется, но я не падаю, а просыпаюсь, вижу, что лечу на простыне высоко в небо розоватости и шероховатости, а потом и затем вновь просыпаюсь, но уже в кровати от звонка будильника. Ничего не вижу, только рассеянную утреннею темноту. На кровати лежит хлыст. Отец гонит лошадей. Он стоит передо мной.
-Пойдем со мной...
Так и не унимается, все зовет и зовет, даже в реальности никак не может отстать, приклеился, как банный лист к пояснице ежа. Поясница лошади дребежжит как старая дверная ручка под огнем варки. Сварили между собой лом, холодильник и телевизор. Кто из них кого победит? Чемодан с деньгами, фальшивыми, отстанется позади, хотя подумает, что будет далеко самый первый. Первой пришла коричневая лошадь. Заржала, встала на дыбы и упала. Лошади закончились. Эта была последней. Каждая полегла. Отец не улыбается. Он протягивают руку и дает мне хлыст. Его пальцы холодные, мёртвые, безжизненные. Они поедены хурмой и помидорами. Пальцы почти как лицо мумии. Отец развернулся и также медленно пошел прочь. Передал мне хлыст.
-Бей их!
-Кого?
Он показывает пальцем. За моей спиной бегут лошади.
-Беги от них... Пойдем со мной...
Со всех сторон лошади. Они расплющат меня, как гидравлический пресс давит зерна, металл, шарики. У меня на руках, по локоть, ползут черные маленькие пятна. Не родинки. Именно пятна. Это тело не мое. Оно чужое, не принадлежит мне. Мерзкое, склизкое, влажное. Неуклюже передвигаю ногами, во мне тяжесть, которой не было никогда. Это не мои глаза, не мой вгляд. В моих руках хлыст. За мной лошади. Отец исчез. Рубашка на мне встала дыбом. Мое лицо не отражает ничего. Властное, каменное. Я Винсент Ван Гог. А вот моя подружка Хельсинки, а рядом Винсента. У моего черепа нет мочки уха, только мячик в хряще, чтобы это означало мой футбольный шрам. Кот швыряется молниями. Но кот уже не кот, а наоборот. Оборот не оборот, рот на кот, кот в мышеловку, мышеловка от мыши, мышь в нору, а в норе крот, а крот в коте, кот на дне, я на дне Земли.
-Дно Земли, все верно?
-Да, все верно... - сказал мне Пушкин, который играет в карты с котом Бегемотом.
-Двадцать одно! М-я-я-у... Вы проиграли, милорд...
Он был подружился с кошкой Францией, может тогда не пришлось бы развлекать Воланда. Ты свободен, Бегемот!
-А я, вообще-то, кот, который бродит сам по себе....
Не нужна ему свобода. Невозможно заставить кого-то быть вольным, если тот этого не хочет...
"ВНИМАНИЕ!!! ПРОХОД НА РЫЖИЙ МОСТ ВОСПРЕЩЁН!!!" - надпись эта на доске объявлений. Она вся обгажена другими такими же бумажками-какашками-букашками: "БЕЗ БУМАЖКИ ТЫ - БУКАШКА, А С БУКАШКОЙ - ЧЕЛОВЕК!", "БАРАНКИН, НУ БУДЬ ТЫ ЧЕЛОВЕКОМ!", "СРОЧНО! СЯДУ ЗА ВАС В ТЮРЬМУ! ЗА ОСОБУЮ СУММУ! ДЛЯ СВЯЗИ ЛУЧШЕ ПОЗВОНИТЕ СОЛУ. НОМЕР ТЕЛЕФОНА +********* - СОЛ ГУДМАН! И ПОМНИТЕ: «It's all good, man!»", "ПРОДАМ ЛОШАДИНЫЙ НАВОЗ И ХУРМУ!".
Заманчиво, я бы купила хурмы, если бы это были помидоры. Помидоры, помидоры, помидоры-овощи. Я еду на кобыле, а ведро на скорой помощи!
-Это дно Земли, верно?
-Нет, это день земли!
Мне прилетел в лицо ошмёток грязи. Стоит гора, а в ней дыра, туда нельзя! Точно такие же трусы в горох я ношу, особенно сегодня. Все точно так должно быть? Мне кажется не очень. Паранойя съедает меня изнутри. У меня хлыст и лошади. Топот и цоконье копыт за мной по пятам. Я выше ростом почти в два раза! Я не ела никаких расти-булок. Где бутылочка с биркой "выпей меня"?...
"ВЫПЕЙ МЕНЯ!!!" - ещё одна бумажка на доске объявлений. А за ней красные, за доской, красные рисунки. Один парень изрисовал всю поверхность. Местный хулиган. Кролик бегает по доске и красит красные полосы в белый цвет. Сам он тоже белый, этот кролик. Выцветшый солнечный зайчик со сломанных часов двух немых, влюбленных пожилых людей. Какой он пушистый, надо же... Найдите мне ключи, а то я, кажется, потерялась в Королевском Саду...
В семье не без урода, в семье не без лошади, теперь я хлыстом гоню всех за мной и прочь от себя. Я Ван Гог под звездным небом, но звездного неба я давно уже не видела. Не было времени, за огнями неоновых вывесок не так-то просто разглядеть. Да и я уже не хочу. Редко смотрю в окно, за жалюзями не видно потустороннего мира, потустороннего именно в реальности, мой мир иной. Но я за стеной, а мир за окном. Я в стенах блестящих, как звезды, а на небе ягоды черники светят пламеннем. Мне хватает звездопада...
Я лошадь, ты лошадь, он лошадь, они лошади. Я буду гореть в аду, ты будешь гореть в аду, он будет гореть в аду, все мы будем гореть в аду! Интересно, Мона Лиза снималась во взрослом кино? Меня этому не учили в десятом классе, мне было мало. Но меня научили быть лошадью...
Я гоню лошадей...
;


Рецензии