Бегство Карла XII и Мазепы

   Июльский зной стоял над Днепром тяжелым маревом. Воздух пах солончаковым потом, гарью Полтавского поля и гнилой речной тиной.

   У переправы возле Переволочны творился кромешный ад. Тысячи шведов и примкнувших к ним мазепинцев сбились на берегу в единую, воющую от страха массу. Колеса пушечных лафетов глубоко увязали в прибрежном песке, кони хрипели, взбивая копытами желтую пену.

   Королевская карета накренилась. Карл XII, бледный, с воспаленными от лихорадки глазами и наглухо забинтованной раненой ногой, морщился от боли, но взгляд его оставался жестким, как шведская сталь. Он зло сплюнул на сухой песок и обернулся к гетману.

   — Где ваши люди, Мазепа? Где плоты? Ваша казачья вольница обещала мне триумф, а я вижу только трусов, штурмующих дырявые челны!

   Мазепа, судорожно вцепившись сухими, трясущимися пальцами в луку седла, тяжело хрипел. Его некогда роскошный жупан был изодран, в седых усах запеклась пыль напополам с кровью. Он испуганно оглядывался на север — туда, откуда доносился нарастающий, грозный гул кавалерийского марша.

   — Ваше величество… Днепр глубок, а слуги антихриста наступают на пятки, — брызгая слюной, забормотал гетман. — Будь проклят этот царь! Если его люди настигнут нас, колесование покажется милостью! Плывемте, ради всего святого, плывемте на тот берег! К туркам!

   — Оставьте этих вшей на берегу, — холодно бросил Карл, указывая на рядовых казаков, пытавшихся зацепиться за королевские лодки. — Переправляйте только казну и гвардию. Быстрее!

   Для простых казаков, поверивших гетманским посулам, места на плотах не нашлось. Офицеры и старшины безжалостно рубили саблями пальцы своих же подчиненных, пытавшихся удержаться за борта уходящих судов. Беглецы бросали своих, спасая собственные шкуры.

   Когда последние лодки отвалили от берега, песчаную косу с ходу прорезал передовой отряд русской кавалерии. Пыль взметнулась столбом, и из нее, словно карающий ангел, вылетел светлейший князь Александр Данилович Меншиков. Лицо фаворита Петра I было черным от пороховой гари и ярости долгой скачки. Конь под ним тяжело хрипел, роняя пену.

   — Не упускай! Руби изменников! — громовым голосом взревел Меншиков, выхватывая шпагу. — Царское слово — живьем никому не сдаваться, кто с Мазепой пошел!

   В авангарде петровского удара шла сотня яицких казаков. Возглавлял их лихой и беспощадный атаман Рекунов. Одетый в пропотевший, покрытый степной пылью синий чекмень с оборванными шнурами, он казался литым из железа. Его круглая, дочерна загорелая борода была растрепана ветром, а из-под надвинутой на лоб шапки-тумака горели азартные, волчьи глаза. В правой руке атаман сжимал тяжелую, хищно изогнутую калмыцкую саблю с костяной рукоятью, а за широким кожаным поясом торчали два тяжелых колесцовых пистоля.

   За его спиной с гиканьем летела сотня — бородатые, свирепые казаки на приземистых, злых степных лошадях, ощетинившись длинными, окованными железом пиками.

   — За мной, ребятушки! Не посрамим Яик! — крикнул Рекунов, осаживая коня прямо перед толпой брошенных мазепинцев. — Вот они, иудины дети! На куски рви!

   Сотня Рекунова с ходу врубилась в дрогнувшие ряды беглецов. Длинные яицкие пики со страшным хрустом пробивали казачьи кафтаны и шведские колеты, сбрасывая беглецов в речной песок. Свистели сабли, рассекая воздух и плоть. Воздух разорвал дружный залп из драгунских карабинов. Несколько мазепинцев, пытавшихся вплавь догнать уходящую лодку гетмана, со стоном ушли под воду, окрасив Днепр кровью.

   Меншиков подскакал к самой кромке воды, тяжело дыша. Он приставил ладонь ко лбу, всматриваясь в удаляющиеся силуэты лодок на речной глади. Там, на корме одной из них, слабо виднелся кафтан беглого гетмана.

   — Опоздали… — процедил сквозь зубы Меншиков, и в ярости ударил плашмя шпагой по воде, подняв тучу брызг. — Ушел-таки, старый лис! И шведского щенка с собой утянул! Ничего… Государь Пётр Алексеевич до них и под землей дотянется. Земля под ними гореть будет!

   Атаман Рекунов, тяжело дыша, подъехал к князю. Он ленивым, привычным жестом вытер окровавленный дол сабли о конскую гриву и сплюнул в воду.

   — Светлейший, этих, что на берегу остались — три тысячи сабель. Чего с ними делать? Милости просят, сукины сыны. Ревут, на колени падают. За Мазепой, мол, по глупости пошли.

   Меншиков медленно повернул к атаману потяжелевший взгляд. В его глазах не было ни капли жалости — только холодная петровская воля.

   — Какая им милость, Рекунов? Они государю присягу нарушили. Пиши ответ царю: бунтовщиков и мазепинцев на месте казнить. Чтоб неповадно было Сечи против Москвы промышлять. Руби всех.

   — Будет исполнено, ваша светлость, — сурово кивнул Рекунов, вскинул саблю и развернул коня к притихшему берегу. — А ну, казаки! Очищай берег от скверны!

   Спустя несколько недель безумной, изнуряющей скачки по выжженной солнцем степи, остатки беглецов достигли турецких рубежей у Бендер. Но для Ивана Мазепы эта погоня оказалась последней в жизни.

   В душном, наспех разбитом лагере, под чужим, безжалостным османским солнцем, гетман доживал свои последние часы. Страх перед петровской местью, невыносимая жара и осознание полного, позорного краха добили старика быстрее русской пули.

   Мазепа метался в бреду на грязных коврах, хватая ртом горячий воздух. Ему чудился топот копыт сотни Рекунова и грозный, раскатистый голос Меншикова, требующий его голову.

   — Пётр, Пётр идет… — хрипел старик, царапая сухими ногтями сукно палатки. — Не отдавайте меня царю.  Спрячьте. …

   Рядом стоял Карл XII. Шведский король уже сменил запыленный мундир, его ногу перевязал турецкий лекарь. Король смотрел на умирающего союзника без капли сочувствия — лишь с брезгливым любопытством.

   — Он кончен, — сухо произнес Карл по-французски, обращаясь к своему генералу. — Этот старик слишком дорого нам обошелся. Жаль его казну, которую мы не успели спасти.

   Мазепа хрипнул в последний раз, его тело свело судорогой, и глаза остекленели. Он умер на чужбине, без покаяния, под анафемой своей родины, оставив после себя лишь имя, ставшее синонимом измены.

   Карл XII подошел к выходу из шатра и взглянул на Бендерскую крепость. На его губах играла холодная, безумная полуулыбка. Ему повезло. Смерть ходила за ним по пятам от самой Полтавы, петровские драгуны настигали его на переправе, но шведский лев снова ускользнул. На этот раз — под защиту султанских пушек, чтобы продолжить свою проигранную войну.

   В Полтаве, в просторной штабной палатке, пахло дорогим табаком, сургучом и свежими чернилами. За огромным дубовым столом, заваленным картами и рапортами, сидел царь Пётр Алексеевич. Высокий, подтянутый, в расстегнутом зеленом мундире Преображенского полка с пятнами пороха на рукавах, он быстро читал свежее донесение от Меншикова. Усы царя нервно подергивались — верный признак сильного волнения.

   Рядом безмолвно замер дежурный офицер, не смея даже дышать.

   Пётр дочитал рапорт до конца, и его тяжелый кулак с маху опустился на стол так, что звякнули чернильницы.

   — Упустил-таки Данилыч! Всего на три часа разминулись! — голос царя гремел, заставляя дрожать парусиновые стены палатки. — Мальчишку шведского упустил, ладно, тот воин честный, хоть и дурак. Но Иуда. … Но Мазепа! Живым его хотел видеть! На плахе!

   Царь резко встал, зашагал по палатке, заложив руки за спину. Офицер сделал полшага вперед и негромко произнес:

   — Ваше величество, тут следом второй гонец от Данилыча прибыл. Из Бендер от лазутчиков весть. Издох Мазепа. В лагере у турок, позавчера ночью. В бреду и страхе скончался.

   Пётр резко остановился. Гнев на его лице медленно сменился суровой, холодной миной. Он подошел к столу, взял кубок с венгерским вином, но пить не стал. Выплеснул его на карту, прямо на то место, где были нарисованы турецкие Бендеры.

   — Издох, значит, … — тихо, зловеще произнес Пётр. — Господь раньше меня свой суд совершил. Туда изменнику и дорога. Иудина медаль, что мы для него отлили, теперь без хозяина останется. Ну да ничего, Сечи наказ дан добрый. Рекунову за верность и рвение пожаловать золотой целковый на брата в его сотне. А Карла, Карла мы и у султана из-под юбки достанем. Пиши указ Меншикову — армию к турецкой границе двигать. Война не кончена!

   В Бендерах Карл прожил пять лет. Сидел на содержании у султана, интриговал, пытался поднять Турцию на войну с Россией и поднял токи. И кстати, Прутский поход в 1711 году случился из-за него.

   Мазепа умер там же, в Бендерах, 22 сентября 1709 года. Похоронен в Галаце. Могила его утеряна.

   Рекунов с казаками вернулся на Яик. Привезли трофеи: шведские палаши, турецкие пистолеты и часть золота Мазепы. На это золото, по преданию, построили в Яицком городке новую церковь Михайловскую.

   И когда Петр в 1710 году приехал в Воронеж и встретился с Рекуновым, спросил:

   - «Что ж вы, яицкие, Карлуса не догнали?» -

   Рекунов ответил:

   - «Прости государь. Три часа не хватило. Степь велика». –

   Петр засмеялся и простил. Потому что понимал три часа в степи это и есть вечность.