Сцена Приговор Татарову и Гапону

Действующие лица:

• Азеф («Иван Николаевич»)   — глава Боевой организации (БО) эсеров, член ЦК. Говорит веско, хладнокровно, полностью доминирует в диалоге.

• Савинков («Павел Иванович») — заместитель Азефа в БО.

• Чернов   — лидер партии эсеров, член ЦК. В этой сцене не произносит речей, лишь слушает, соглашается и голосует.

Место действия: Финляндия. Скромно обставленная конспиративная квартира, на которой,по иронии судьбы, скрывался сам Гапон полгода назад.

 (Азеф сидит во главе стола, Савинков и Чернов - заседатели).

САВИНКОВ

 Итак, расследование, которое шло несколько месяцев, завершено. Обвинения подтвердились полностью. Нам нужно подвести итог.

 В прошлом сентябре таинственная дама под вуалью принесла на место службы товарища Ростковского - члена нашей петербургской организации, запечатанный конверт и тут же удалилась. Записка внутри была написана нарочито безграмотно, явно для отвода глаз.  И в ней – указание на провокацию: партию предают двое – бывший ссыльный Т. и некий инженер «Азиев», еврей.

  И в тот же день это письмо показали тебе, Иван Николаевич (обращается к Азефу).

АЗЕФ (равнодушно, не меняя позы).

Показали. И я сразу же сказал: «бывший ссыльный Т.» — это Николай Татаров. А «инженер Азиев» — это я. Моя настоящая фамилия Азеф».

САВИНКОВ (качает головой).

До сих пор поражаюсь твоей выдержке, Иван Николаевич. Другой бы на твоем месте взвился, начал оправдываться…

АЗЕФ (сухо).

Зачем? Оправдываются виновные. Я тогда сразу совершенно хладнокровно констатировал: записка — провокация полиции, цель которой — обезглавить Боевую организацию. 
 
САВИНКОВ

Организатор казни министра Плеве и великого князя Сергея не может быть предателем и полицейским провокатором. Это очевидная нелепость. Доверие к тебе – беспредельно. Так что обвинение в твой адрес было без колебания отвергнуто.  А в отношении Татарова Гоц первым потребовал тщательнейшего расследования. Была назначена комиссия ЦК. Её вопросы застали Татарова врасплох. Его уличили во лжи. Он брал назад свои показания, менял их, выкручивался.

АЗЕФ

И для Татарова, когда стало ясно, что он лжёт, я потребовал одного — немедленной пули.  Тень провокации накрыла партию, престиж её подорван. Какие ещё дополнительные доказательства нужны? В таких делах не бывает более точных доказательств!

САВИНКОВ

Теперь стало ясно, что «Мукден русской революции» — этот страшный мартовский разгром Боевой Организации в Петербурге — результат предательства Татарова. Организация сначала готовила четверной теракт. Выступление сорвалось из-за взрыва в гостинице «Бристоль». Швейцер — наш «Леопольд» — слишком много взял лично на себя. И боевиками руководил на месте, и сам же бомбы снаряжал в номере. Одно неверное движение — и взрыв. Снесло половину гостиницы. А мы с тобой тогда застряли за границей и физически не могли приехать.

Оставшись без руководителя, ребята не покинули столицу. Им было жалко бросать почти подготовленное дело. Столько сил вложили... Пусть момент панихиды в годовщину первого марта был упущен, оставался ещё шанс достать хотя бы великого князя. А ведь был анонимный телефонный звонок с предупреждением. Кто-то прошептал в трубку: «Предупредите, все комнаты заражены!». Нужно было бежать. Но они остались. И в итоге все, кто был тогда в Петербурге, оказались за решеткой. Из-за Татарова. По счастью, им удалось выйти на свободу после манифеста 17 октября.

И вот тут-то выяснилось, что Татаров, видимо твёрдо уверенный в смертном приговоре для террористов, самолично ходил в охранку опознавать их, и сам был ими узнан.

Прижатый к стене неопровержимыми уликами, Татаров осмелился утверждать, что в партии есть провокатор, но не он, а «Толстый». Он метил в нашего Ивана Николаевича. Спасая себя, решил оклеветать признанного, бесспорного, заслуженного вождя террора!

АЗЕФ.

Достаточно. Вопрос ясен. Здесь сидят три руководителя партии, три голоса. Я, ты и Виктор Михайлович. Голосуем приговор Татарову. Его измена доказана. Последствия предательства неизмеримы. В разгар революции партия осталась без своего главного оружия. Боевую Организацию нам пришлось создавать фактически заново. Мое решение — смерть.

ЧЕРНОВ (коротко и веско кивает)

Согласен. Смерть.

САВИНКОВ.

Смерть.

АЗЕФ.

 Единогласно. Приговор — казнить. Николай Татаров сейчас в Варшаве. Живёт у своих родителей. Его отец – протоиерей собора, найти адрес нетрудно. Борис, ты берешь боевиков, выезжаешь туда и ликвидируешь его.

САВИНКОВ.

Понял. Живым он Варшаву не покинет. Выезжаю немедленно.


(Дверь резко распахивается. На пороге появляется Рутенберг).

АЗЕФ (спокойно, не меняя позы).

Мартын? Ты как здесь? На тебе лица нет.

РУТЕНБЕРГ (проходит вглубь комнаты, сбрасывает шляпу на стул)


 Я из Москвы. Виделся там с Гапоном. Прямо после него - сюда. Всё кончено, Иван Николаевич. Гапон окончательно продался. Не правительству, об этом газеты уже трепали, – охранке. Гниль полная.


САВИНКОВ
 
Мартын, говори толком. Что произошло?

РУТЕНБЕРГ.

Он явился ко мне в Москву шестого февраля. Моя жена дала ему мой конспиративный адрес. Я его с ноября не видел, и, честно вам скажу, сразу оторопел. Вырядился как заправский буржуа: дорогое пальто, лоск, а сам — пришибленный какой-то, беспокойный.  Моего взгляда вообще не выдерживал — щупал меня глазами, но со стороны, так, чтобы я не заметил. И с порога заявляет: «Дело есть, Мартын, большое дело! Ты даже догадаться не можешь, в чём суть. Но сначала — поедем в „Яр“, мне развлечься надо, настроения нет». Я ему: «Зачем в „Яр“? Нас же срисуют!». А он машет рукой: «Я этого кабака еще не знаю, хочу посмотреть».

САВИНКОВ
 
В «Яр»? Поп совсем с катушек съехал?

РУТЕНБЕРГ.
 
Настоял-таки! Поехали на извозчике.  Через Пресню. Пресня после восстания — вся черная, разгромленная, сожженная. Дома без крыш, без окон, стены пушечными снарядами продырявлены, улицы пустые, только городовые с винтовками на постах. Нервы в струну натянуты, у меня аж под ложечкой сосет, а этот сидит рядом, дымит как паровоз, смотрит на пепелище и вдруг... начинает весело насвистывать! А потом поворачивается и поучает меня: «Надо, Мартын, смотреть шире. Лес рубят — щепки летят. Дело важнее всего. Если пострадает кто-нибудь — пустяки! Положение такое, что надо его использовать». К чему-то клонит, но прямо не говорит.
 
Так вот. Приезжаем в «Яр». У меня холодный пот. Гапона каждая собака в лицо знает! Как минимум, возьмут меня в проследку. Говорю, пошли в отдельный кабинет – нет, говорит, хочу в общий зал, где музыка! Я махнул рукой на конспирацию. Он мне сказал – ты не бойся, ничего с тобой не будет. Я тогда не понял, почему.

Потом-то стало ясно. Он с самого начала с департаментом полиции договорился, что поедет в Москву ради встречи со мной. Нужен я им оказался. И шпики меня с ним в «Яре» видели, это мне теперь понятно…
 
САВИНКОВ

 И о чём же великий вождь рабочих толковал под музыку?

РУТЕНБЕРГ

Вот слушайте. За столом начинает рассказывать, как он давеча в Питере обедал. И с кем? С Рачковским!

(При упоминании Рачковского Азеф на секунду застывает с чашкой чая у самого рта, но тут же возвращает себе ледяное спокойствие).

САВИНКОВ

Рачковским?! Ты не путаешь?


РУТЕНБЕРГ

С Рачковским! Вице-директором департамента полиции! Сказал, что пошёл на свидание с ним в ресторане, поскольку ему сказали, что он может помочь с открытием рабочих отделов.

Рачковский перед ним руки ломал, дрожащим голосом умолял: «Я стар, заменить меня некем, России нужны такие люди, как вы! Возьмите мое место, мы будем счастливы!». Сулил ему большой гражданский чин и оклад, полную легализацию рабочих отделов... Ссылался на пример Льва Тихомирова. Дескать, тот осознал свои ошибки, раскаялся и был полностью прощён…

 И требовал доказать искренность…

САВИНКОВ

Можно догадаться, как!

РУТЕНБЕРГ

И тут, по словам Гапона, разговор зашёл обо мне: «Он про тебя, Мартын, спрашивал. Говорит, ты очень серьезный революционер. Знают, что ты на рысаках разъезжаешь, кутишь, через твои руки огромные партийные деньги проходят...»

—  Это я-то на рысаках?!

Но поп на голубом глазу им поддакнул: «Да, Рутенберг — мой первый друг, очень серьезный человек». В общем, он уверен, и Рачковскому наплёл, что это я возглавляю Боевую Организацию! Я планирую покушения, я их финансирую и организую!
 
Так вот, поп сказал Рачковскому, что готов выдать БО, но для этого нужны большие деньги — не меньше ста тысяч! И Рачковский пообещал!

И вот тут до меня дошло, зачем я им понадобился! Сам-то поп не многое и знает. Рад бы и выдать, да нечего. А куш громадный. Так он решил разделить его со мной! Поэтому и разыскал меня в Москве!

Поп мне в лицо говорит: «Мартын, тебе нечего их бояться! Прямо поезжай в Петербург, тебя не арестуют, они обещали! Свидание с Рачковским останется в абсолютной тайне. Можно просто поговорить, пообедать вместе в отдельном кабинете и разойтись. А едят они как хорошо, если бы ты знал!». И ещё раз повторил, необходимо повидаться с Рачковским, иначе "они увидят", что он "ничего не знает", и "перестанут доверять" ему.

САВИНКОВ

 Я давно подозревал, что с попом не всё в порядке. В прошлом году, в Женеве, матрос Матюшенко, который поднял восстание на «Потемкине», застрелил собственной рукой нескольких офицеров и взял броненосец под своё командование, зашел ко мне на дом. На вид это был обыкновенный серый матрос, с обыкновенным серым скуластым лицом и с простонародной речью. Придя ко мне, он с какой-то детской любовью заговорил о Гапоне: «А батюшка-то вернулся. Эсеры... Эсдеки... Надоели мне эти споры, одно трепание языком. Да и силы в вас настоящей нету. Вот у батюшки дела так дела...». Я его спрашиваю: «Какие же у него дела?». А он мне: «А „Джон Крафтон“? Корабль, что у Кеми взорвался». Я удивился: «Ну?». А Матюшенко прямо сияет: «Так ведь батюшка его снарядил. Он и водил, он и во время взрыва на корабле находился. Едва-едва жив остался».

РУТЕНБЕРГ.

Из денег, пожертвованных в Америке, часть должна была пойти на его «Рабочий Союз» в виде оружия, но этим всё его «участие» и ограничивалось! Я в Петербурге должен был подготовить приёмку этого оружия – и не успел, очутился в тюрьме после встречи с Татаровым!

САВИНКОВ.

Вот и я Матюшенко спрашиваю: «Кто вам сказал?». Тот: «Да сам батюшка и сказал: и я, говорит, в Ботническом море был, едва спасся». Я тогда же пошел к Гапону. Спросил прямо в лоб, зачем он лжёт и присваивает себе чужую боевую славу. И что вы думаете? Гапон моментально покраснел, пришел в дикий гнев и как закричит: «Как ты смеешь говорить мне, Гапону, что я лгу?!». Я повторил, что настаиваю на своих словах. Он аж затрясся: «Так я, Гапон, по-твоему, лжец?!». «Да, — говорю, — ты, Гапон, по-моему, несомненный лжец». И вот тут он сорвался. Злобно так зыркнул на меня и процедил: «Хорошо. Будешь помнить. Я всё про тебя расскажу!». Я ему: «Что ты расскажешь?». А он машет рукой: «Всё! И про Плеве, и про Сергея». Я его спрашиваю: «Кому?!». Он промолчал, только рукой махнул...

Теперь мы знаем, кому он собрался рассказывать.

РУТЕНБЕРГ.

 Ему показали фотографические снимки с секретных писем Сокова к японскому посланнику в Париже. Письма выкрали прямо из стола посланника. А там — точный отчет израсходованных сумм. И написано: «С-Р. 100.000». Гапон как увидел, что мы на японские деньги революцию устраиваем, весь затрясся. При мне крестился: «Слава тебе, господи, что не касался этих денег!». Я его спрашиваю: «На каком языке письмо?». Он: «На французском». — «Ты же ни слова по-французски не понимаешь!». — «А там цифры были: С-Р. 100.000, сам видел!». Я его прижал: «Но ты ведь сам получил от Сокова пятьдесят тысяч франков прошлым летом! Как же ты говоришь, что не касался?». Поп аж смутился, заерзал. Думал, я не знаю. Стал лепетать: «Нет, я их не от Сокова, а от американки взял, из рук в руки...».

 
Вот на эти-то американские деньги он в Париже и шиковал! Мне рассказывали, как он там развлекался. В кабак придет, напьется, содом вокруг, а он вдруг загрустит, швыряет золотой оркестру и требует играть: «Реве тай стогне Днiпр широкый...». И пьяный подпевает, слезу пускает. Тьфу! Мерзость!

А потом поехал в Финляндию. Ему наивный, восторженный капитан Кок — командир финляндской красной гвардии — возьми да и скажи: «Был у вас в России Гапон, теперь вам нужен Наполеон». Так этот поп его совершенно серьезно срезал: «Почем вы знаете, может, я и буду Наполеоном!».
 
АЗЕФ. Что еще... этот поп наболтал?

РУТЕНБЕРГ 

 А вот тут начинается вообще запредельное.

Дело в том, что Витте и его приближенные, как Мануйлов, хотели бы, чтобы убили Дурново. А Рачковский и Дурново были бы не прочь, чтобы убрали Витте. На этой струнке он уже играл и узнал у Мануйлова, что Дурново каждую неделю ездит к своей любовнице на Моховую улицу. Ту Моховую, что в Петербурге, разумеется. Фамилия и адрес у него записаны в памятной книжке.

 Дальше можно будет узнать еще больше. Главное, не надо терять времени, повидаться с Павлом  Ивановичем и Иваном Николаевичем и вместе все обсудить. Я, со своей стороны, должен на вас повлиять, чтобы ему, Гапону, доверяли. Гапон должен войти в состав Б.О. на равных с нами правах и все знать, "а не так, как в Женеве".

   А потом все предприятие сводилось на деньги, и к концу разговора -- исключительно на деньги. Без денег ничего сделать нельзя. Деньги -- рычаг всего.


САВИНКОВ

Потрясающая низость...

В моих глазах Гапон -  не обыкновенный предатель. Его предательство - не предательство Татарова. Татаров предавал людей, учреждения, партию. Гапон сделал хуже: он предал всю революцию. Он показал, что массы слепо шли за человеком, недостойным быть не только вождем, но и рядовым солдатом революции. По моему мнению, на вопрос о судьбе попа может быть только один, заранее определенный ответ: Гапон должен быть убит.

АЗЕФ.

(начинает говорить сначала глухо, но постепенно его голос набирает яростную силу, полностью заполняя комнату. Савинков, Чернов и Рутенберг слушают его, замерев).

Малейшее сомнение в чистоте партийных рядов... малейшее подозрение в провокации убивает террор! Чтобы идти на смерть на основе глубоко продуманных моральных обязанностей, нужен огромный подъем душевной энергии! Неимоверное напряжение нервов! Человек может выдержать это только при наличии большой, чистой веры! А измена внесёт отраву в эту веру! Убьёт её чистоту!

(Савинков внимает каждому слову вождя. Чернов подпирает кулаком подбородок, в глазах его стоят слезы восхищения).

Татаров! Гапон! Какая немыслимая, смердящая мразь! Вы только вдумайтесь, кем надо быть, чтобы носить в себе такую чёрную, прогнившую душу? Полицейский агент внутри партии! Провокатор, свивший себе гнездо там, где люди отдают жизни за свободу! Какую сатанинскую низость нужно иметь, чтобы улыбаться товарищам, жать им руки, делить с ними последний кусок хлеба на конспиративной квартире — и тут же, в кармане, зажимать тридцать сребреников от Витте, Дурново и Рачковского?!


Провокатор — это существо без чести, без совести! Он продаёт святое дело революции ради ресторанов, лихачей, ради удобств и комфорта. Ради хорошего, сытного обеда в отдельном кабинете!   Он   выторговывает рубли за каждую пролитую каплю нашей крови!

(толстые щёки колыхаются, голос дрожит от глубокого, искреннего негодования).

 Каким чудовищем надо родиться, чтобы хладнокровно, строчка за строчкой, вписывать в свои доносы имена живых людей? Зная, что каждому — петля! Зная, что из-за тебя молодых, чистых ребят, идеалистов со святой душой, отправят в казематы, на каторгу, или поволокут на виселицу под барабанную дробь! Предать товарищей, сдать Боевую организацию, растоптать всё... Нет, для такой падали земля слишком хороша! Черви брезговать будут! Уничтожить! Только уничтожить, без жалости и пощады, как бешеную собаку! Покончить как с ядовитой гадиной!
 
(Азеф тяжело, прерывисто дышит, сжимая кулаки. В комнате повисает звенящая тишина. Савинков всем своим видом выражает полное согласие. Чернов медленно и сурово кивает, полностью разделяя гнев главы Боевой Организации).

АЗЕФ (резко подаётся вперёд к Рутенбергу).

Слушай меня, Мартын. Ты вернёшься к Гапону. Сделаешь вид, что он тебя убедил. Скажи, что согласен на эту сделку, согласен на встречу. Согласен на выдачу БО, понимаешь? Заломи для вида цену, поторгуйся. Они не могут не ухватиться за это. Пусть они организуют обед в отдельном кабинете с Рачковским.

РУТЕНБЕРГ

И что дальше, Иван Николаевич?

АЗЕФ  (рубит ладонью воздух).

А дальше ты придёшь туда. И как только они сядут за стол, ты достанешь револьвер и уложишь их на месте. Обоих! И этого предателя-попа, и эту мерзкую полицейскую ищейку Рачковского. Я давно уже думал о покушении на Рачковского, но никак не мог найти средства подобраться к нему. У партии нет врага сильнее Рачковского. Убийство его будет иметь громадное значение. Рачковский держит в своих руках все нити политического розыска. Убийство Рачковского настолько важно, что организация должна его убить любой ценой!

Подбери себе товарища, который привезёт и увезёт тебя под видом извозчика.
 
РУТЕНБЕРГ

Иван Николаевич! Убить Рачковского — это великое дело… Но Гапон... Убить Гапона вот так, без явных улик? Нам ведь нужны неопровержимые доказательства его измены, иначе неизбежны тяжелейшие последствия для всего революционного движения. Рабочие нас не поймут! Для них он всё ещё вождь Девятого января! Они проклянут наш ЦК, проклянут нашу партию!

Азеф (яростно вспыхивает).

 Никаких доказательств больше не надо! О каких уликах ты говоришь, Мартын?! Честный человек не может иметь свидание с Рачковским! Самого факта того, что этот так называемый «революционер» садится в отдельном кабинете за один стол с обер-шпиком, достаточно!

 (Чернов сурово и непреклонно кивает, подтверждая полномочия).


Рецензии