Ирония

— Ты знаешь, Торт! — Обратилась с нетерпением к своему товарищу Ирония. В нетерпении этой девочки скрывалось и некоторое удовлетворение.

Торт с интересом приподнял свою мальчишечью голову, оторвав свои ноги от игры в камушек. Он просто его пинал, пытаясь уловить ступнёй левой ноги.

— Я думаю, что догадалась, кто всех переиграл! — Уверенно продолжила она. — Но я смогу этим с тобой поделиться, только когда закончатся все войны.

— Ты про ту самую ночь? — Несколько инфантильно поинтересовался Торт. Он уже слышал, что каждому придётся пережить, как минимум одну ночь, а как её пережить, не разбрасываясь по "сторонам света", увы, никто не мог ответить, ибо никто не владел в достаточной мере предметом вопроса.

Ирония, со свойственной только ей ироничностью — улыбнулась, пристально вглядываясь в глаза Торта (имя, с ударением на первый слог).

Торта назвали таким именем, будто родителям казалось, что им одним удалось пережить эту ночь. Однако, кто не встречал Торта, всем казалось и иное, будто именно Торт есть плод именно их, некоторого, достаточно коллективного творчества. Ирония же была в этом вопросе более непоколебима, чем кто бы то ни был другой.

— Славянские боги? — С некоторым озорством попытался уточнить Торт.

— Ага! — С отрицательной ироничностью выронила Ирония. — Попробуй их всех сосчитать и придать каждому из них имя, взяв на рассмотрение всего лишь одну ночь, остановившую время на просторах всей природы Земли Вселенной?

Торт задумался.

— Даа, видать с моей постановкой вопроса, "ночь будет качать маятник часов с кукушкой"... — Подытожил он. Он уже не раз слышал людские волнения в отношение этого образа, но пока не мог подойти к нему понятийно, предметно выразив чёткость поставленной задачи, чтобы преддверие той ночи, привносило бы ему больше уверенности.

— Один лишь имеется у меня вопрос, все ли они такие же смышлёные, как "наши"? — Сделав характерный жест пальцами обеих рук на слове "наши", задалась вопросом Ирония.

— Ты мне тут какой-то "тест на баранов" задвинула, что ли? — Схожим, четырёхпальчиковым методом задался вопросом Торт. В его голове маячило "Воскресение" Толстого, которое он прочёл с восторгом относительно того, будто бы весь текст этого произведения был написан с машинописной точностью, о которой позавидовал бы любой ИД (читай: искусственный дурачок). Тут-то его и осенило. — Понял, Роня. "Наши" же сразу могут догадаться, что от той ночи никуда не деться. Придётся-таки пробудить, хоть даже, в результате, это будет не совсем полноценная ночь, чтобы развиться в новом качестве?

Ирония очередной раз утвердила своё наблюдение в отношение этого Торта.

— "Наши" могут... — С тревогой о подобной возможности, продолжила свою мысль Ирония.

— А как иначе? — Задумчиво произнёс Торт.

— Лишаться девственности с обратной стороны, иначе! — Хмуро поставила точку в этом вопросе она и устремилась в сторону своего дома.

Торт смотрел ей вслед, не предпринимая попыток её остановить. В это мгновение, которое застала целая вечность, он и посоображал, успел подумать думу, и даже помечтал, выразил смятение, поулыбался, и наверное, напоследок, — выронил мальчишечью слезу.

Ему удалось выразить квинтэссенцию вопроса о подобных игрищах.

«Переиграв саму природу, — переиграли всех». — Задумчиво, постучав кончиками пальцев о ствол берёзы, с таинственным взором в собственные недра, шепча, проурчал Торт.

Ирония, проходя через двор своего дома, не выражая никому из домашних никаких знаков внимания, — удручённо ринулась в свою комнату. Она, чётко понимая задачу, — сбросив с себя всё лишнее, — сразу принялась за дело. Она стала пунктуально и тактично выписываться из накопленной, в отношение неё, — интерпретации.

Дело в том, что Ирония уже имела всё необходимое, что оставляло свой след в памяти наблюдателей, вызывая тревожность её мыслей, по мере накопления, в отношение неё, — наблюдений. Если не браться за это дело, то тревожность могла перерастать в то нечто, о чём она даже думать не хотела, с точки зрения проработки тех, либо иных, но вероятностей.

«Я не игрушка.
Я тут, — сама собою,
А там, пусть в дураках
Я буду жить, но со своей игрою,
Пока Врата всем не открою.
Любой со мной, как Падишах.
Тут каждый, — будто Гусь,
В незнании меня,
Когда я промелькнусь,
Пленя меня своей хвалою.
Строкой своею не маня,
Себя всецело я храня, —
Подам я запахами хвою.
Ведь в них предчувствие,
Как чувств отсутствие:
Будто я запахом открою,
От тела своего напутствием, —
Врата. Движенья к строю
Подобным запахом устрою?
Ведь не иду я стороною.
Иду я верною тропою...»...

Примерно так она продолжила своё дело. Вполне вероятно, что она чеканила строки гораздо грамотней, — предельно точно осознавая наличие той дисциплины, к которой её сподвигла сама природа. Она выписывалась из накопленной в отношение неё интерпретации, так, что позавидовал бы любой Лев Николаевич, а любой Александр Сергеевич отлучился бы от корня своего репертуара.

Торт в это время был простой парень. Он думал, будто если выставлять всему наблюдаемому оценку, то могут возникать лишь отличительные особенности: "Кол", неудовлетворительно, удовлетворительно, хорошо, отлично...

«Какая тут оценка может быть!», — Думалось ему. Дело в том, что ему пока ещё только думалось... — «"Понавалено, поналожено", что, дескать, — не трожь, ибо работает"!"», — продолжалась его мысль.

Он, как и любой простецкий парень соображал таким образом: «Как может работать то, что "понавалено", да "поналожено"! Ведь такое не работает!».

В слове "работает" имеется глубинная неразбериха. Его можно было бы заменить чем-то иным, вроде КПД и, наверное прочим, но пока, в отношение их обоих, как Торта и Иронии, — не позволяют развернуть сие в нечто более — разворачивающиеся войны.

«Войны продолжаются, а мы что-то разошлись с мыслями», — усмирился своими ощущениями Торт.

Примерно так же, но в свойственной Иронии манере, закончила свой трактат и она.

Отец Иронии, сидя во дворе семейства, бесконечно закуривал трубку. После того, как промелькнула Ирония, он, буквально через мгновение, — начал глубоко вдыхать и продолжительно выдыхать. Прочие, сидя молча, пока отец семейства находился в таком состоянии, коллективно догадывались, что таково может быть дыхание удовлетворения.

— Святые Бараны мешают нашим детям. — Пытаясь остановить подобное дыхание начал отец Иронии.

— А может помогают? — С издевательской подоплёкой поинтересовалась мадам, для которой имеется только "всепроходимость покрышек" и "вездесущность обоев".

Ирония, в то время, уже уронилась в кровать.

Торта ещё пока занимали некоторые мысли. Мысли, для него, — были самым утепляющим средством, позволяющим продолжить любое сегодня. Однако, иногда и его начинали занимать грёзы. От грёз он мог только включать своё воображение, продолжая находить самого себя...

Слабость любого мальца это чувства, которые не коррелируются с "конъюнктурой рынка". Поэтому любому мальцу, в преддверии сна, в условиях которого главенствующую роль играли мысли, лучше, на рассвете, — идя до ворот своей школы, — забыть о них. Так "молвит" "ишкоблуд". Он молвил так и нам, прорастив десятки лет.

Как в то, то есть во время наших потомков, сделать так, чтобы дети не шли в школу, забыв свои мысли, которые бушевали в преддверии сна, а шли бы с мыслями, как со знаменем, на сторонах которого предначертано, что "Я рождён человеком!"?

Ведь каждая мысль несёт в себе ворох вопросов, для формирования которых нужна иная школа.

Где-то так пытался беседовать отец Иронии со всеми, кто дышал несколько иначе.

Торт, сидя у камина в кресле, высота которого не позволяла ему достичь ступнями ног облагороженного пола, — думал. Видя языки пламени, он думал обо всём. Он так же не воспринимал никого, кто проходил мимо. Торт думал.

— Торт думает, — проходя мимо, промолвил его отец.

Торт слышал слова отца, но не придавал им никакого значения. Торт продолжал сидеть, останавливая время. Торт был вне времени, но с чувствами, не задумываясь о том, что можно делить "мух от котлет". Торт был простецкий парень.

Зря вы так думаете, что, дескать, именно Торт "разрулит" все людские невзгоды. Торт, останавливая время, сидя у камина, может думать о Великом Многом, которому нет места для Халявы.

Ирония любила Торта, а Торт любил Иронию.

— Разбросали свои игрушки, теперь быстро навели порядок! — Прокричал Торт, закончив свой мыслительный сеанс.

На районе, где жили Торт и Ирония, — ходили слухи, что один из бараньего вымысла — мог просто пропасть. Куда-то делся и всё. Видимо, в силу некоторой, не столько советской, но мысли юных натуралистов, тетрадки и ручки которых, могут быть ценнейшим материалом на просторах некоторой, — детской реальности целого мира...

— Целой дружиной соображают! — С восторгом улыбаясь, положив ладонь на плечо сына, промолвил отец.

Отец Торта, будучи ещё школьником, — написал сочинение на тему о том, куда, дескать девать дураков, бандитов, разгильдяев и прочую нелюдь... "Каждому по государству, чтобы учились соображать о многом...". Примерно так он развернул свою юношескую мысль, неся пяту этой записи — всю свою жизнь.

— "Батон", кто мы тогда? — Обратился к отцу Торт.

— Видимо, ещё пока только "Золотые яблоки", по одноимённому фильму режиссёра Фёдора Филиппова, сынуль.

Не знаю, как вы, но Торт понимал в чём суть тетрадок и ручек, которыми распоряжаются юннаты СССР.

— В плодах хозяйственного творчества. — Спокойно отвечал он любому, кто скитался в мыслях относительно этого вопроса.

Ирония, помогая отцу на кухне, почувствовала некоторое облегчение, прежде, чем заговорил её отец.

— Интересный ключик нарисовался, Ронь. — Боясь утратить мысль, начал тот. — Помнишь повествование о великом потопе?

— Куда ж от него деться! — Ответила Ирония, чётенько шинкуя огурчик, не отрывая кончик ножа от разделочной доски.

— Так вот. Финляндия — страна озёр. Мало того, давненько тревожит вопрос о Красном Море. Могло ли оно проявиться, когда в Египте, прежде, там могла быть земля? — Помешивая поварёшкой супчик, добавил отец.

— Я поняла о чём ты. — Стараясь не сотрясать "воздуха", трепетно промолвила дочь. — Прекрасное море, изобилующее красотами.

— Прекрасные озёра и моря, изобилующие рыбой. — Снимая пенку, поддержал Иронию отец.

— Святые Бараны и Сонные Мухи... — Вырвалось из Иронии, пока она, параллельно движениям рук, была занята своими мыслями, не менее тормозящими своё время.

— Вода. В О? Да! — Схожим образом занимался своими мыслями отец Иронии.

— Той в О! Пап. — Не менее чётенько отшинковала финское слово toivo наша Ирония.

Район наших главных героев, находился просто где-то.

— Морганы, пап. — С некоторой иронией произнёс Торт.

— Морганы... — Пытаясь продолжить мысль, в рамках двоичной логики, поддержал своими звуками мысль сына его отец, как отец Торта. — Клан ли Морганов сторонится первым делом баранов, которые могут стать Святыми? — Вырвалось из него.

Торт задумался. В его мыслях были семейные соучастия. Торт мог видеть, как от того, либо иного мировоззрения, — способен возникать тот, либо иной клан...

— Помнишь, Торт, я тебе уже говорил, что как только я начал мыслить иначе, от Антарктиды откололся огромный ледник? — Отец, будучи уверенным в мыслях сына, продолжил повествование именно так.

— Помню, пап. — Мгновенно ответил Торт. — Грамотная анархия. Ведь ты именно так понял Кропоткина?

— Понял Кропоткина, да не понял анархию. — Почесав затылок, промолвил отец Торта.

— Ведь та самая ночь есть основа именно анархии... — Немного оказавшись в быту мальчишеских мыслей, пробубнил наш Торт.

— Сын это сложная тема. — Немного угасая, продолжил отец Торта. — Но всячески эффективная. Я люблю тебя, Торт. Вероятнее всего, что ты прав. Та самая ночь есть основа анархии.

— Пап, как в условиях наличия человеческого промысла, может вести себя природа? — Так, наш Торт, будучи не от мира сего, удовлетворялся наличием отца.

— Буквально основной вопрос, касающийся анархии, сынок. — Так глубоко зашёл отец с Тортом своими мыслями. — Осталось дело даже не подозревать, что там могут разворачиваться, от подобного совокупного мыслетворчества, целые неразберихи символьных матриц.

Торт утомился от подобного общения со своим отцом. Он ринулся в свою комнату, придав не столько отцу, но подобному с ним общению, — особое значение.

«Отец Морганов думает» — по пути в свою комнату, думалось Торту. — «Надо, чтобы эти смышлёныши не мешали думать любому отцу» — утомляясь, продолжал свою мысль Торт.

«Как же я люблю Иронию, за то, что она не дура», — укладываясь в свою постель, мыслил Торт.

Любовь Торта, в отношение Иронии, была любовью, о которой мы ничего даже не подозреваем. Торт был одним из тех, кто был в этой любви особо непобедим.


Рецензии