Мучительное несчастие
Я исступлённо этого хочу
Михаил Афанасьевич Булгаков страстно мечтал посетить другие страны. Это желание не давало ему покоя до конца жизни. С этой мыслью он просыпался и с ней засыпал. Но… его мечта так и осталась мечтою.
Эта навязчивая идея была не просто причудой, а, как считал Булгаков, острой необходимостью. И это вполне объяснимо.
Причина первая.
Булгаков не принял ни саму советскую власть, ни мировоззрение советского общества, строившего своё светлое будущее. Он не создавал хвалебных произведений посвящённых компартии, не поддерживал те изменения новой власти, которые унижали человеческое достоинство, допускали нарушение законности и правопорядка, выдаваемые за заботу о народе. Своего критического отношения к происходящему в стране он не скрывал. Обращаясь к правительству и Сталину, Булгаков честно, в жёсткой форме, излагал свою позицию и просил об изгнании его за пределы СССР вместе с женой Л. Е. Булгаковой, а затем и с Еленой Сергеевной. Трудно понять, на что рассчитывал Михаил Афанасьевич. Может, проверял границы допустимого, надеясь на свою известность. Или надеялся, что его пожалеют? Скорее всего, это были вспышки острого, болезненного, эмоционального отчаяния, ведь он прекрасно понимал, к кому он обращается, и что может реально последовать за его заявлениями. Действительно, такие действия Булгакова вызывали у власти отторжение и противодействие. Сталин в отношениях с Булгаковым в основном руководствовался прагматичными политическими целями: использовал колебания Булгакова, чтобы держать писателя в состоянии неопределённости и зависимости. Сталин показал себя более расчётливым: он не просто отвергал или одобрял, а играл на противоречиях, сохраняя некую недоговорённость в отношениях, намекая на определённое уважение к писателю. Тем самым переигрывал Булгакова. Он то давал писателю надежду, то её отнимал. Поэтому его не арестовывали, не ссылали и не сажали в лагеря – действовали по-другому. Пьесы и романы Михаила Афанасьевича то разрешали, то запрещали.
Булгаков до конца жизни надеялся на личную встречу с вождём, хотел объясниться… А тем временем в прессе его активно оскорбляли и унижали: создавали образ врага. В своём обращении к И. Сталину в июле 1929 года Булгаков сообщает:
«По мере того как я выпускал в свет свои произведения, критика в СССР обращала на меня всё большее внимание, причём ни одно из моих произведений, будь то беллетристическое произведение или пьеса, не только никогда и нигде не получило ни одного одобрительного отзыва, но напротив, чем большую известность приобретало моё имя в СССР и за границей, тем яростнее становились отзывы прессы, принявшие наконец характер неистовой брани.
Все мои произведения получили чудовищные, неблагоприятные отзывы, моё имя было ошельмовано не только в периодической прессе, но в таких изданиях, как Б. Сов. Энциклопедия и Лит. Энциклопедия».
Причина вторая.
Поездка за границу нужна была Булгакову по другим причинам: почувствовать себя пусть и временно, но свободным, без морального прессинга и унижений, а также для дальнейшего развития его как драматурга и писателя.
Так в одном из писем административному отделу Моссовета от 21 февраля 1928 года писатель излагал цели предполагаемой поездки в Берлин и Париж и просил разрешить ему выезд за границу. «В Париже, – писал Булгаков, – намерен изучать город, обдумывать план постановки пьесы «Бег, принятой ныне в Московский Художественный Театр (действие V «Бега» в Париже происходит).
Булгаков подчёркивал, что поездка не должна занять больше двух месяцев – после этого ему нужно вернуться в Москву, чтобы лично заняться постановкой «Бега».
Он также просит отпустить с ним его жену Л. Е. Булгакову, которая будет его переводчиком. Булгаков заканчивает письмо такими словами: «Отказ в разрешении на поездку поставит меня в тяжелейшие условия для дальнейшей драматургической работы».
Письмо прочитано и в разрешении отказано.
Погибаю в нервном переутомлении
В таком морально-психическом состоянии Булгаков пребывал несколько лет.
3 сентября 1929 г. Булгаков обратился к Секретарю ЦИК Союза ССР А.С. Енукидзе.
Своё письмо Михаил Афанасьевич закончил такими строками:
Обращаюсь в верховный орган Союза – Центр. Исполнительный Комитет <С> ССР и прошу разрешить мне вместе с женою моей Любовию Евгениевной Булгаковой выехать за границу на тот срок, который Правительство Союза найдёт нужным назначить мне».
3 сентября 1929 года он также обратился за помощью к М. Горкому, где в частности писал:
«Всё запрещено, я разорён, затравлен, в полном одиночестве.
Зачем держать писателя в стране, где его произведения не могут существовать? Прошу о гуманной резолюции – отпустить меня».
30 мая 1931 г. Булгаков вновь обращается к Сталину о разрешении поездки за границу.
Вот несколько выдержек из его письма.
«Перед тем, как писать Вам, я взвесил всё. Мне нужно видеть свет и, увидев его, вернуться. Ключ в этом».
По общему мнению всех, кто серьёзно интересовался моей работой, я невозможен ни на какой другой земле, кроме своей – СССР, потому что 11 лет черпал из неё».
«Прошу Правительство СССР отпустить меня до осени и разрешить моей жене Любови Евгеньевне Булгаковой сопровождать меня. О последнем прошу потому, что серьёзно болен. Меня нужно сопровождать близкому человеку. Я страдаю припадками страха в одиночестве».
1 июля 1931 г. Булгаков пишет Вересаеву: «Есть у меня мучительное несчастье. – Это то, что не состоялся мой разговор с генсекром [имеется в виду личная встреча со Сталиным]. Это ужас и чёрный гроб. Я исступлённо хочу видеть хоть на краткий срок иные страны. Я встаю с этой мыслью и с ней засыпаю. Год я ломал голову, стараясь сообразить, что случилось? Ведь не галлюцинировал же я, когда слышал его слова? Ведь он же произнёс фразу: «Быть может, вам действительно нужно уехать за границу?». Он произнёс её! Что произошло? Ведь он же хотел принять меня?».
Продолжая размышлять о произошедшем, Булгаков сообщает Вересаеву: «В отношении к генсекретарю возможно только одно – правда, и серьёзная. Но попробуйте всё уложить в письмо. Сорок страниц надо писать. Правда эта лучше всего могла бы быть выражена телеграфно:
«Погибаю в нервном переутомлении. Смените мои впечатления на три месяца. Вернусь».
И всё. Ответ мог быть телеграфный же: «Отправить завтра».
При мысли о таком ответе изношенное сердце забилось, в глазах появился свет. Я представил себе потоки солнца над Парижем! Я написал письмо. Я цитировал Гоголя, я старался всё передать, чем пронизан.
Но поток потух. Ответа не было…»
Без Елены Сергеевны не поеду!
8 января 1934 г. Американский журналист Лайонс вместе со своим спутником – Жуховицким (литератором, переводчиком, который, по некоторым сведениям, являлся мелким сотрудником НКВД) обсуждали, чтобы Михаил Афанасьевич передал права на пьесу «Дни Турбиных» именно Лайонсу. В какой-то момент Жуховицкий в разговоре бросил: «Вот поедете за границу – только без Елены Сергеевны!».
Булгаков твёрдо ответил: «Вот крест! – тут Миша истово перекрестился – почему-то католическим крестом, – что без Елены Сергеевны не поеду! Даже если мне в руки паспорт вложат». На вопрос «Но почему?!» писатель пояснил: во-первых, он привык ездить за границу вместе с женой, а во-вторых, принципиально не хочет оказываться в положении человека, которому пришлось бы оставлять кого-то в качестве «заложника» за себя. На это Жуховицкий с усмешкой заметил: «Вы – несовременный человек, Михаил Афанасьевич».
Это – вечная ночная тема: «Я – арестант…»
О том насколько болезненно Булгаков воспринимал отказы в разрешении на поездку, свидетельствует его третья жена Елена Сергеевна Булгакова.
Надежда что его всё-таки выпустят за границу, ещё теплилась в его измученной душе: Булгаков предпринял очередную попытку получить разрешение. В апреле 1934 года он написал прошение о двухмесячной поездке за границу.
Сообщения о том, что ему и его жене Елене Сергеевне выдадут в мае заграничные паспорта, произвело на Михаила Афанасьевича неизгладимое впечатление, он был счастлив.
Вот как описывает это событие в своём дневнике Елена Сергеевна:
«И всё повторял ликующе: – Значит, я не узник! Значит, увижу свет!
Шли пешком, возбуждённые. Жаркий день, яркое солнце. Трубный бульвар.
М. А. прижимает к себе мою руку, смеётся, выдумывает первую главу книги, которую привезёт из путешествия. – Неужели не арестант?! Это – вечная ночная тема: «Я – арестант… Меня искусственно ослепили…»
Однако в июне выяснилось, что им в выезде отказали и Елена Сергеевна записала в своём дневнике:
«Что я помню? Седьмого июня мы ждали в МХАТе вместе с другими Ивана Сергеевича, который поехал за паспортами. Он вернулся с целой грудой их, раздал всем, а нам – последним – белые бумажки – отказ. Мы вышли. На улице М. А. вскоре стало плохо, я с трудом его довела до аптеки. Ему дали капель, уложили на кушетку. Я вышла на улицу – нет ли такси? Не было, и только рядом с аптекой стояла машина и около неё Безыменский (поэт, сценарист, один из самых яростных критиков творчества Михаила Булгакова – прим автора). Ни за что! Пошла обратно и вызвала машину по телефону. У М. А. очень плохое состояние – опять страх смерти, одиночества, пространства. Дня через три (числа 10–11) М. А. написал письмо обо всём этом Сталину, я отнесла в ЦК. Ответа, конечно, не было».
Булгаков прекрасно понимал, что стоит за отказами – он не принимал правил игры, не мог и не хотел учитывать реальную обстановку и чем больше давили на Булгакова, тем яростнее он сопротивлялся… хотя уже готовился пойти на компромисс.
18 декабря 1936 г. Новый директор МХАТа, Михаил Аркадьев, которого назначили 2 февраля, пригласил Булгакова для разговора.
Вот как это событие описывает Елена Сергеевна: «М.А. спросили: «над чем он теперь будет работать?
М.А. ответил, что единственная тема, которая его сейчас интересует, это о Сталине. Аркадьев обещал достать нужные материалы. М.А. не верит этому».
Прошло несколько дней. Булгаков не может ждать обещанных материалов, он хватается за новую тему. Елена Сергеевна пишет в своём дневнике:
4 марта 1936 г. «Сегодня в газете объявлен конкурс на учебник по истории СССР. М.А. сказал, что он хочет писать учебник – надо приготовить материалы, учебники, атласы».
И уже 5 марта Булгаков начинает работу над учебником. А 9 марта в «Правде появляется критическая статья «Внешний блеск и фальшивое содержание». Начался очередной виток травли в СМИ. В «Советском искусстве» «Мольер» назван убогой и лживой пьесой. Это означало, что пьесы Булгакова «Мольер» и «Иван Василевич» будут запрещены.
15 мая 1937 г. Друг Булгакова, художник Владимир Дмитриев, открытым текстом заявил Михаилу Афанасьевичу: «Довольно! Вы ведь государство в государстве! Сколько это может продолжаться? Надо сдаваться, все сдались. Один Вы остались. Это глупо!».
Ты – конченый писатель… бывший писатель
Булгаков и сам понимал, что нужно как-то измениться, но как это сделать, чтобы потом себя не винить – не знал. Время шло и всё оставалось по-прежнему. Друзья до конца не понимали, почему Булгаков продолжает осложнять себе жизнь. Старались дать ему добрые, как они считали, советы.
22 апреля 1938 г. Между Николаем Радловым и Михаилом Булгаковым состоялся разговор, который Елена Сергеевна записала в дневник.
Художник Радлов был давним другом Булгакова: они были почти ровесниками, отличались остроумием, в 1926 году работали для «Юмористической иллюстрированной библиотеки журнала «Смехач».
В 1937 году Николай Радлов стал профессором Московского художественного института и руководил графической секцией Московского Союза художников. Обзаведясь нужными связями, решил дать дельный совет Булгакову.
«Ты – конченый писатель... бывший писатель... всё у тебя в прошлом... – угощал Радлов такими сентенциями друга.
– Почему бы тебе не писать рассказики для «Крокодила», там обновлённая редакция. Хочешь, я поговорю с Кольцовым?
Видимо таким образом Радлов хотел подтолкнуть Булгакова к «более выгодному», с его точки зрения, сотрудничеству с сатирическим журналом.
Елена Сергеевна с огорчением комментирует ситуацию: «Это что-то новое. Какая-то новая манера воздействия на М. А.».
Зная, как Михаил Афанасьевич негативно относится к Кольцову, что даже попросил Радлова никогда не упоминать его имени при Кольцове, Елена Сергеевна включила Кольцова в «Список врагов М. Булгакова».
Подобные предложения давали Булгакову, который считал себя большим серьёзным писателем и драматургом, и другие его знакомые, включая председателя Всесоюзного внешнеторгового объединения «Международная книга» Николая Ангарского.
3 мая 1938 года Елена Сергеевна записала:
– Ангарский придя к Булгакову домой прямо с порога заявил:
– Не согласитесь ли написать авантюрный советский роман? Массовый тираж. Переведу на все языки. Денег – тьма, валюта. Хотите, сейчас чек дам – аванс? – М. А. отказался, сказал – это не могу.
Уговаривал Булгакова и Валентин Катаев.
23 августа. Елена Сергеевна записала: «Катаев начал разговор. М. А. должен написать небольшой рассказ, представить. Вообще, вернуться «в писательское лоно» с новой вещью. «Ссора затянулась». И так далее. Всё – уже давно слышанное. Всё – известное. Всё чрезвычайно понятное. Всё скучное. Отвёз меня к М. И., а сам поехал с М. А. к нам и всё говорил об одном и том же».
Обвиняет во всём самого себя
Непрерывная борьба с цензурой и непониманием, неудовлетворение невозможностью выразить в творчестве всю полноту чувств и мыслей омрачали жизнь Михаила Булгакова. Всё чаще в его настроениях стали преобладать упаднические ноты. Это тревожило его супругу. Она пыталась поддерживать Михаила Афанасьевича, но тема загубленной жизни Булгакова, которую он часто поднимал, её тоже угнетала.
21 сентября в её дневнике появляется такая запись:
«М. А. обвиняет во всём самого себя. А мне тяжело слушать это. Ведь я знаю точно, что его погубили. Погубили писатели, критики, журналисты. Из зависти. А, кроме того, потому, что он держится далеко от них, не любит этого круга, не любит богемы, амикошонства. Ему это не прощается. Это как-то под пьяную лавочку высказал всё Олеша».
Конечно, у каждого талантливого человека есть завистники и враги. И чем больше человек талантлив, тем больше у него врагов. И бить тех, кого уже сбили с ног всегда легко и безопасно.
Однако Елене Сергеевне было трудно признать, что первооснова многих несчастий крылась в самом Булгакове. Его неуступчивый характер и нежелание поступаться принципами, продиктованные, возможно, завышенной самооценкой и переходившие в гордыню, часто приводили к плачевным результатам.
7 ноября 1938г. Днём звонил Ангарский. Сообщил, что в Лондоне идут «Дни Турбиных» под названием «Белогвардейцы». Говорит, что М. А. должен протестовать.
– Против чего? Ведь я же не видел этого спектакля. Вот к чему приводит такое ненормальное положение! Ведь обычно, если пьеса какого-нибудь нашего автора идёт за границей, он едет туда и как-то руководит постановкой. Если у нас ставится пьеса иностранного автора, он обычно приезжает сюда. Но что я могу сделать, если меня упорно не пускают за границу? Как можно протестовать против того, чего не видел?!
Даже в этом эпизоде Булгаков остаётся верен себе и не поступается принципами, и, значит, его мечта увидеть мир остаётся всего лишь невоплощённой мечтой.
Свидетельство о публикации №226110502028