Шаг пятнадцатый

    «Обычно первую книгу молодого автора непроизвольно сравнивают с тем, что сейчас популярно… Что ж, в этой тоже читатель найдёт и философскую медитацию, и туристскую песню, и шутливые сказочки, которые приятно исполнять под гитару. Но рядом –

                Уходило первое лето –
                ковыляло, как инвалид…

    Первое лето войны…  И уже военная тревога распространяется на все стихи, опаляет сокровенные авторские думы, как будто поэт – очевидец тех событий – подчас хочет забыть о них и не может.
    Вроде бы странно: Семёнов родился в 1939 году, когда раздались только первые взрывы второй мировой. Но, видимо, в этом и состоит сущность художника настоящего – в ощущении кровного, отнюдь не литературного родства своей биографии с атмосферой истории, полной противоречий, – «чтобы  нам, живым во всём разобраться».
    И художественная специфика поэта во многом объясняется его гражданской задачей. Неспроста одно из своих произведений он назвал «вокально-поэтическим диалогом»: у автора чрезвычайно остро чувство потребности в собеседнике, в аудитории. Порой это приводит к торжеству декларативности, слышатся отзвуки Р. Рождественского, и, как правило, эти стихи наименее удачны.
    Иное дело, когда собеседником поэта становится он сам, когда художественное решение предполагает внутреннюю конфликтность. Едва ли не самое лучшее из стихотворений «Баллада о полигоне» – напряжённый и беспощадный монолог, преисполненный пафосом трагизма и героики наших дней. Полигон – и жуткое чудище XX века, и «ценнейшая залежь» для художника. В нём и сила разрушения, и боль сострадания всему сущему. Ёмкий психологический подтекст здесь растворяет налёт дидактики, характерный для некоторых других стихов, и финал наливается жизнеутверждающей, хотя и нелёгкой силой.
    «Баллада о полигоне» свидетельствует об оригинальном художественном виденье Семенова. По сути своего дарования – это поэт смыслового стиха, интеллектуально чёткого и определённого, и при большой духовной работе здесь ему открывается широкая перспектива».
    Далее следовала изрядная порция конкретной, аргументированной, полезной для меня критики, но заканчивалась рецензия словами:
    «Надеюсь, автор не посетует на столь придирчивый разбор. Он объясняется тем, что отмеченные недостатки в последнее время наблюдаются слишком у многих. Зато лучшие качества первой книги Владимира Семёнова ставят её в ряд заметных явлений поэзии этого года».

    А ещё весной 68-го меня с «Атлантикой» вызвали в Москву для участия в декаде литературы и искусства РСФСР в Литве. Из лауреатов прошлогоднего смотра кроме нас в Литву отправили только женский вокальный квартет из Калининграда и танцевальный ансамбль из Ставрополья. Остальные участники декады были профессионалами, они давали платные концерты. А мы оставались бесплатными. Зато литовцы к нам и относились по-другому: на границе каждого нового района нас встречала делегация в национальных костюмах с обязательным пивом и местным сыром, а после концерта на наилучшей площадке артистов перевозили в центральный ресторан города и обихаживали как родных. В Йонаве, например, я насчитал на столах целых двенадцать поросят, Ну, и, конечно, выпивка на любой вкус. Мало того, на прощание, при входе в раздевалку, наливали непременный коньячный «посошок». И то же самое – при выходе из раздевалки на улицу, где нас бережно подсаживали или укладывали в автобус, везущий в вильнюсскую гостиницу. Мы не столько уставали от выступлений, сколько от каждодневных нежных проводов.
    Завершающий концерт проходил на сцене вильнюсского театра. Более чем  тысячеголовая публика состояла в основном из республиканского и городского актива. После «Цены тишины» я, как уже было заведено, уходил не сразу, а читал ещё два-три своих стихотворения. Начал с недавно написанного:

Они' напали на меня.
Я жил по-прежнему бы кротко.
Но вот сказал однажды кто-то,
что государство – это я.
И я поверил. Я проверил,
внутри промерял, и снаружи,
и я столицу обнаружил.
Вернее говоря, решил,
что сердце назову столицей,
где ничего не состоится,
но будут выше этажи,
ну, и убежище поглубже.

Я не успел создать престиж,
а уж мои заставы пали.
Они не на того напали,
но разве это объяснишь?
Да и зачем? Зачем им знать,
что я – плохое государство,
что я сражаюсь, как удастся
и мне страны не отстоять.
Тем более, зачем им знать,
что я не собираюсь сдаться.
Ведь я – большое государство,
я буду долго отступать.
Ещё оставить предстоит
огромный город над плечами.
Я всё раздумывал вначале,
но побоялся двух столиц.
Вот там я буду биться. Там
я из последних буду биться!
Потом останется столица.
Но я столицу не отдам.

    Таких оваций в свой адрес я ещё никогда не слышал. Теперь-то хорошо знаю, что Литва во многом уже тогда, (если не всегда) жила отличной от России, от московской власти жизнью, и мой стих попал в её нерв. А я в тот момент – пожалуй, впервые – почувствовал, что мои стихи и вправду нужны людям, что занимаюсь по-настоящему своим делом. Меня не отпускали со сцены, пока – по  наущению ведущего – я  не заявил, что из памяти больше ничего достать не могу.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ


Рецензии