Полёт

 
— У тебя левый ремень перекручен, — сказал Эмиль, стоявший позади Данаи и с некоторым недовольством разглядывавший её плечо.
— Ничего он не перекручен. Ты лучше застегни пряжку, а то мы опять простоим здесь до вечера.
— До вечера ещё девять суток.
— Тем более незачем торопиться, — заметила Даная и, повернув голову, посмотрела на него с тем выражением терпеливого превосходства, которое за четырнадцать лет супружеской жизни он научился узнавать даже сквозь толстое стекло защитного шлема.
Эмиль принялся за пряжку, которая и в самом деле была неудобна, поскольку трёхслойные перчатки, необходимые для работы на Титане, позволяли свободно двигать руками, но совершенно не годились для таких мелких занятий, как застёгивание ремней, завязывание узлов и извлечение из кармана предметов, упавших на самое дно. Впрочем, он не особенно торопился, зная, что Даная всё равно найдёт повод сделать ему замечание, а потому предпочитал выполнять работу основательно, чтобы, по крайней мере, не давать ей повода для замечаний справедливых.
Они проделывали эту процедуру каждую неделю на протяжении трёх лет, причём разговор о левом ремне повторялся с таким постоянством, что сделался чем-то вроде семейного обычая, хотя семьи, собственно говоря, уже не существовало.
За шлюзом простиралась равнина, покрытая тёмным песком, который напоминал кофейную гущу, если бы кофейную гущу можно было разложить на сотни километров и заставить её образовывать дюны высотой с многоэтажный дом. Небо было мутно-оранжевое, без облаков и без привычной голубизны, а свет, проникавший сквозь плотную атмосферу, распределялся так равномерно, что предметы почти не отбрасывали теней и казались несколько плоскими, словно их не вполне удачно нарисовали на декорации.
Было четыре часа пополудни, и до наступления ночи оставалось ещё девять земных суток.
Даная присела, чтобы освободить нижнюю кромку крыла от песка, и тотчас почувствовала знакомый холод под левым коленом, где утеплитель костюма был тоньше, чем в других местах, поскольку иначе нога не могла бы свободно сгибаться. Холод этот появлялся всякий раз, когда она выходила наружу, и держался около двух часов, не усиливаясь и не причиняя настоящей боли, но с таким упорством напоминая о себе, что в первые месяцы Даная несколько раз обращалась к инженерам с просьбой исправить недостаток. Инженеры обещали заняться им при первой возможности, после чего благополучно забывали о своём обещании, и в конце концов она перестала жаловаться, рассудив, что человек, способный привыкнуть к стольким неудобствам земной жизни, не должен придавать чрезмерного значения небольшой холодной полоске под коленом.
Температура наружного воздуха составляла минус сто семьдесят девять градусов по Цельсию, однако костюм, который она носила, был гораздо удобнее тяжёлых скафандров, применявшихся на Луне и других безвоздушных телах. Атмосферное давление здесь превышало земное, так что не требовалось создавать внутри костюма искусственное давление, и он представлял собой нечто вроде утеплённого водолазного комбинезона с дыхательным аппаратом, системой обогрева и гибкими сочленениями, позволявшими человеку садиться, наклоняться и даже, при известной ловкости, чесать себе спину.
В первую неделю пребывания на Титане Даная нарочно уселась посреди равнины, желая проверить, насколько свободно можно двигаться в таком костюме, и просидела довольно долго, пока Эмиль, заметив её отсутствие, не вышел из станции узнать, не случилось ли чего-нибудь.
— Что ты делаешь? — спросил он, остановившись перед ней.
— Сижу, как видишь.
— Это я вижу, но зачем?
— Проверяю, можно ли сидеть.
Эмиль некоторое время разглядывал её, потом опустился рядом, и они просидели так ещё минут десять, глядя на пустынную равнину, пока Даная не объявила, что опыт следует признать успешным.
Это было ещё до развода.
— Сколько у тебя на обогреве? — спросил теперь Эмиль, закончив возиться с пряжкой.
— Триста двадцать ватт.
— Маловато.
— Когда начну лететь, согреюсь. Ты ведь знаешь, что при работе мышц обогреватель почти не нужен.
— Знаю, но тебе всё-таки следовало бы прибавить.
— Если я стану выполнять все твои советы, то аккумулятора мне не хватит даже на дорогу до берега.
Эмиль хотел возразить, однако передумал, поскольку за годы совместной жизни убедился, что спорить с Данаей о тепловом балансе столь же бесполезно, как спорить с ней о правильном произношении греческих слов, и в обоих случаях она оказывалась права, хотя это обстоятельство нисколько не делало её более снисходительной к чужим ошибкам.
Они вышли из шлюза.
Перед ними лежало море Лигея, одно из крупнейших морей Титана, наполненное жидким метаном с примесью этана и растворённого азота. Его поверхность была почти неподвижна, поскольку слабый ветер едва мог поднять волну выше нескольких миллиметров, и, если смотреть с берега, море казалось огромным тёмным зеркалом, в котором отражалось такое же тёмное и безжизненное небо.
— Ну что, готова? — спросил Эмиль.
— Давно готова.
— Тогда считай.
— Опять? Мы ведь уже сто шестьдесят раз летали, а ты всё ещё требуешь, чтобы я считала до трёх.
— Мне нравится, когда ты считаешь.
— Тебе вообще нравятся вещи, которые давно следовало бы оставить в покое.
— Три, — сказал Эмиль, не обращая внимания на её замечание.
— Два, — ответила Даная.
Они побежали, делая длинные и несколько нелепые шаги, какие получаются у человека, когда сила тяжести слишком мала, чтобы удерживать его возле поверхности, а плотный воздух сопротивляется каждому движению сильнее, чем он привык. На четвёртом шаге Даная почувствовала, как натянулись ремни у неё на плечах, на пятом земля начала медленно опускаться, и, сделав несколько сильных взмахов, она поднялась на высоту около десяти метров, где расправила крылья и перешла к привычному ритму полёта.
Ей был пятьдесят один год, и за свою жизнь она успела получить образование, защитить диссертацию, написать несколько десятков научных работ, пережить смерть родителей, четырнадцать лет прожить в браке и однажды удостоиться премии за исследование, название которого теперь вспоминала с трудом. Она не считала свою жизнь неудавшейся, хотя и не могла бы сказать, что особенно довольна ею, но всякий раз, поднимаясь над титанской равниной, испытывала такое непосредственное и почти детское счастье, что ей становилось немного стыдно за все прежние представления о том, что человеку необходимо для полного удовлетворения.
В сущности, она летала, размахивая руками, и это было самым замечательным из всего, что с ней когда-либо случалось.
— Ты опять слишком низко идёшь, — раздался голос Эмиля, который держался справа и немного позади.
— Мне здесь нравится.
— На высоте шестидесяти метров воздух спокойнее.
— Зато оттуда ничего не видно, а если уж я научилась летать, то хотела бы, по крайней мере, знать, над чем лечу.
Эмиль не стал спорить, хотя прекрасно знал, что она права. На большой высоте густая атмосферная дымка скрывала подробности поверхности, отчего полёт превращался в довольно однообразное движение внутри оранжевой пустоты, тогда как возле земли можно было различить тонкие полосы песчаной ряби, русла давно высохших метановых ручьёв и причудливые гребни дюн, которые тянулись на сотни километров.
В плотной и холодной атмосфере Титана звук распространялся значительно медленнее, чем на Земле, и человеческие голоса приобретали необычайно низкий, почти торжественный оттенок. Даже самые обыкновенные слова звучали так, словно их произносили со сцены большого театра, причём мужчины становились похожи на басов, а женщины — на строгих контральто, которым поручили объявлять о конце света.
— Ты не забыл запасной аккумулятор? — спросила Даная, нарочно понизив голос.
— Перестань.
— Что именно?
— Разговаривать так, будто собираешься кого-нибудь проклясть.
— Я разговариваю совершенно естественно, а если тебе не нравится мой голос, можешь предъявить претензии атмосфере.
Эмиль засмеялся, и смех его прозвучал так внушительно, что Даная тоже не удержалась. На станции давно заметили, что необычная акустика действует на людей благотворно, поскольку трудно сохранять серьёзное выражение лица, когда твой собеседник даже просьбу передать соль произносит голосом подземного чудовища. Психологи, составлявшие программу экспедиции, предсказывали множество возможных конфликтов, однако никто из них не предполагал, что именно это обстоятельство окажется одним из самых надёжных средств поддержания хороших отношений между девятью людьми, вынужденными годами жить в тесноте.
Когда они достигли моря, Даная немного снизилась, чтобы лучше видеть своё отражение, которое появилось под ней, как только песчаный берег остался позади. Внизу, среди оранжевого неба, перевёрнутого неподвижной поверхностью метана, летела маленькая женщина с расправленными крыльями, и хотя Даная видела её уже более ста раз, она всякий раз испытывала удивление, словно обнаруживала там кого-то постороннего.
— У твоего отражения осанка лучше, — заметил Эмиль.
— Моему отражению никто не делает замечаний.
— Зато оно держит оба крыла ровно.
— Потому что за ним не летит бывший муж, который всю жизнь считает себя обязанным объяснять женщинам, как следует держать плечи.
Эмиль улыбнулся и, не отвечая, занял своё обычное место справа, немного ниже Данаи, откуда ему было удобно наблюдать за её крыльями и где, по его словам, воздушный поток был несколько ровнее. Даная подозревала, что никакой особенной разницы в потоке не существует, однако давно перестала выяснять, зачем ему нужно непременно находиться именно там.
Они летели вдоль берега со скоростью велосипедиста, взмахивая руками над морем, в которое нельзя было упасть, и разговаривали о пустяках, как разговаривают люди, слишком хорошо знающие друг друга, чтобы нуждаться в особенных темах.
Развелись они три года и два месяца назад, причём обстоятельства развода были настолько необычны, что впоследствии Эмиль не раз называл его самым цивилизованным разводом в истории человечества.
Поскольку бракоразводные документы оформлялись на Земле, а радиосигналу требовалось больше часа, чтобы пройти расстояние до Титана, каждое сообщение приходило с таким опозданием, что ответить на него сразу было невозможно. Даная писала, что больше не желает продолжать их брак, Эмиль спустя некоторое время отвечал, что понимает её решение, после чего приходило новое письмо, из которого выяснялось, что он ничего не понял, и всё начиналось сначала.
— Задержка связи делает людей вежливыми, — заметил однажды Эмиль, когда документы наконец были подписаны.
— Ничего подобного, — возразила Даная. — Она просто даёт человеку возможность забыть, на что он обиделся, прежде чем получит ответ. Это не вежливость, а обезболивание.
После развода им предстояло ещё долго оставаться на одной исследовательской станции, где имелись два жилых модуля, лаборатория, мастерская, шлюз и узкий коридор, в котором невозможно было разойтись, не повернувшись боком. Обстоятельства эти могли бы сделать жизнь обоих совершенно невыносимой, тем более что ни один из них не отличался уступчивостью, однако однажды Эмиль предложил Данае полетать.
Это случилось во вторник, когда она сидела в лаборатории и занималась обработкой метеорологических наблюдений.
— Зачем? — спросила она, не отрываясь от экрана.
— Просто так. Погода хорошая.
— Здесь всегда одна и та же погода.
— Тем более нет причин откладывать.
Она подняла голову и посмотрела на него с некоторым подозрением.
— Мы ведь больше не муж и жена.
— Разве крыльям об этом сообщили?
Ответ показался ей настолько глупым, что она не нашла подходящего возражения, и через полчаса они уже стояли у шлюза, готовясь к первому совместному полёту после развода.
Эмиль тогда ещё плохо управлял крыльями и, пытаясь сделать поворот, врезался в песчаную дюну, после чего долго выбирался из рыхлого грунта, а Даная смеялась так неудержимо, что у неё заболели мышцы живота. Впоследствии он утверждал, будто она нарочно неправильно объяснила ему распределение подъёмной силы, однако Даная настаивала, что причина заключалась исключительно в его неумении отличать полёт от попытки выбить ковёр.
С тех пор они стали летать каждую неделю, установив между собой негласный порядок, который соблюдали с такой точностью, словно речь шла о международном соглашении. На станции они старались не обедать вместе, не назначали совместных смен и не садились рядом во время просмотра фильмов, зато раз в семь дней выходили из шлюза и проводили два часа в воздухе, причём обоим было совершенно ясно, что обсуждать смысл этого обычая не следует.
— Это наш договор, — сказал однажды Эмиль начальнице станции, которая поинтересовалась, не создаёт ли их положение дополнительных трудностей.
— И он действует?
— Прекрасно, если никто не станет выяснять, почему.
Даная, узнав об этом разговоре, заметила, что Эмиль всегда стремился давать названия вещам, которые прекрасно обходились без названий, и что именно эта его привычка, вероятно, была одной из причин их развода.
— Посмотри налево, — сказала она, когда они миновали третью дюну.
Эмиль повернул голову и увидел на песчаной равнине небольшое тёмное пятно, которое с высоты напоминало лужу после сильного дождя, хотя в данном случае сравнение было совершенно точным, поскольку пятно и в самом деле представляло собой лужу, оставшуюся после метанового ливня.
Сто шесть дней назад над этим участком побережья прошёл дождь, какой на Титане случался нечасто, и все обитатели станции, оставив свои занятия, вышли наружу, чтобы посмотреть на необыкновенное зрелище. Капли достигали почти сантиметра в диаметре, но падали так медленно, что можно было следить за отдельной каплей, пока она опускалась с высоты нескольких десятков метров, и даже успеть отойти в сторону, если не хотелось, чтобы она попала на шлем.
Молодой геолог Олумиде попытался поймать одну из них на ладонь, однако капля разбилась о перчатку, и он огорчился с такой искренностью, словно ему отказали в рукопожатии.
Дождь наполнил мелкую впадину между дюнами, где образовалась лужа, продержавшаяся более трёх месяцев. Теперь она постепенно исчезала, оставляя по краям тёмный ободок из песка, пропитанного органическими веществами, а поверхность её покрывалась тонкой сероватой плёнкой атмосферной пыли.
— Ещё дней пять, — сказала Даная, сделав над лужей небольшой круг.
— Ты говорила это две недели назад.
— Две недели назад я говорила, что осталось три недели, и, как видишь, оказалась права.
— Я ничего не возражаю.
— У тебя такой вид, будто ты собираешься возразить.
— Мне уже и вид иметь нельзя?
Даная усмехнулась, однако почти тотчас стала серьёзной, поскольку разговор о пяти днях невольно напомнил ей о посадочном модуле, который должен был прибыть за ней через тот же срок.
— Через пять дней её не будет, — сказала она, посмотрев вниз.
— Кого?
— Лужи. И я тоже улечу через пять дней.
Эмиль не ответил, хотя прекрасно понял, что речь идёт вовсе не о луже.
Срок пребывания Данаи на Титане подходил к концу, и через несколько месяцев она должна была вернуться на Землю, где в одной из греческих деревень у неё оставался небольшой дом с оливковыми деревьями, садовой оградой и соседкой, которая каждую осень жаловалась на кошек. Эмилю предстояло провести на станции ещё полтора года, после чего он тоже мог вернуться, но ни один из них не пытался выяснить, увидятся ли они когда-нибудь снова.
Оба считали, что подобные разговоры не принесут ничего хорошего, хотя каждый, вероятно, понимал, что молчание не делает предстоящее расставание менее действительным.
— Сколько у тебя на обогреве? — спросил Эмиль, желая переменить тему.
— Двести десять. А у тебя?
— Сто девяносто.
— Ты опять мёрзнешь сильнее меня.
— Я мёрзну сильнее тебя с сорок девятого года, и давно пора признать это установленным научным фактом.
— Ты вообще склонен принимать свои недостатки за научные открытия.
Они продолжали лететь вдоль берега, и Даная, взглянув на часы, увидела, что с момента вылета прошла сорок одна минута. Согласно правилам безопасности, в составлении которых она сама принимала участие, через девять минут следовало повернуть обратно, чтобы сохранить достаточный запас энергии для обогрева костюмов.
Впереди берег поворачивал к северу, образуя широкий залив, на противоположной стороне которого лежала полоска светлого песка, ещё никем не исследованная. Расстояние до неё составляло всего шесть километров, но поскольку катер станции уже год находился в ремонте, а полёты над открытым морем были запрещены, никто из обитателей станции не имел возможности добраться туда.
Даная смотрела на этот берег каждую неделю, и всякий раз ей казалось странным, что расстояние, которое на Земле можно было бы преодолеть за несколько минут на автомобиле, здесь представляло собой непреодолимую преграду.
— Шесть километров, — сказала она.
— Я знаю.
— При нашей скорости это двадцать две минуты.
— В одну сторону.
— Разумеется, в одну сторону. Ты ведь не думаешь, что я разучилась считать?
— Ничего подобного не думаю.
— И обратно столько же, причём запаса энергии хватит, если мы не будем останавливаться.
Эмиль некоторое время молчал, наблюдая за её крыльями, потом заметил, что запас в восемь процентов, на который она рассчитывает, существует только при условии, что всё произойдёт в точности так, как предусмотрено расчётами.
— За сто шестьдесят полётов с нами ничего не случилось, — возразила Даная.
— Вот это и есть самый опасный довод, какой может привести учёный, — сказал Эмиль. — Ты ведь прекрасно знаешь, что отсутствие происшествий в прошлом ничего не гарантирует в будущем.
— Знаю, но я не об этом.
— А о чём?
Даная посмотрела на противоположный берег, который из-за густой атмосферной дымки казался гораздо ближе, чем был на самом деле, и призналась, что на протяжении трёх лет, каждую неделю, мысленно проделывала этот перелёт, рассчитывая скорость, расход энергии и возможные отклонения от маршрута.
— И всякий раз поворачивала обратно, — сказала она. — Но это ведь не значит, что я никогда не хотела полететь туда.
Эмиль, который до сих пор держался немного позади, приблизился и некоторое время летел рядом, не говоря ни слова.
— Можно я скажу тебе одну вещь? — спросил он наконец.
— Ты всё равно скажешь.
— Я бы полетел.
Даная повернула голову и с удивлением посмотрела на него.
— Что?
— Если бы ты сейчас повернула к тому берегу, я полетел бы за тобой, хотя прекрасно понимаю, что это нарушение правил и что запас энергии слишком мал. Мы были бы первыми людьми, перелетевшими море на другом небесном теле, и, вероятно, я запомнил бы этот час на всю оставшуюся жизнь.
Она не сразу нашла, что ответить, поскольку за долгие годы привыкла считать Эмиля человеком осторожным, несколько скучным и чрезмерно привязанным к установленному порядку. Между тем в его голосе не было ни насмешки, ни желания её подразнить, и Даная вдруг поняла, что он говорит совершенно серьёзно.
Не отдавая себе отчёта в том, что делает, она немного опустила одно крыло, задержала взмах другого и начала поворачивать к северу. Берег медленно ушёл в сторону, и под ней открылось море, неподвижное и тёмное, в котором отражалось мутное небо.
Эмиль последовал за ней, заняв своё обычное место справа, немного ниже, словно они по-прежнему летели вдоль знакомого берега.
Даная сделала несколько взмахов и с удивлением обнаружила, что не испытывает никакого страха. Воздух над морем ничем не отличался от воздуха над сушей, крылья держали её так же надёжно, а приборы показывали совершенно обычные значения. Если бы она не знала, что под ней находится жидкость, в которой человек погиб бы за несколько минут, ничто в её ощущениях не подсказало бы ей об опасности.
Противоположный берег казался совсем близким, и ей вдруг захотелось продолжать полёт хотя бы потому, что столько лет она отказывала себе в этом удовольствии.
— Ну что же ты молчишь? — спросила она, когда они пролетели над морем несколько десятков метров.
— Думаю, что нам следует повернуть обратно.
— Ты же только что сказал, что полетел бы со мной.
— И полетел бы, если бы ты настояла.
— Тогда почему?
Эмиль помолчал, подыскивая слова, и наконец сказал, что восьмипроцентный запас энергии достаточен лишь для тех непредвиденных обстоятельств, которые они сумели предусмотреть, тогда как настоящие неприятности обычно происходят по причинам, о которых никто заранее не подумал.
— Кроме того, — добавил он, — через пять дней ты улетаешь домой, и мне не хотелось бы, чтобы этот полёт оказался для тебя чем-то таким, о чём потом придётся сожалеть.
— Почему я должна сожалеть?
— Потому что ты сама написала правила, которые сейчас собираешься нарушить, и потому что я слишком хорошо знаю, как ты умеешь мучить себя вопросами, на которые никто не требует ответа.
Даная хотела возразить, но он продолжал:
— Ты ведь потом станешь думать, что мы рисковали без всякой необходимости, что поступили безответственно и что всё могло кончиться иначе. А я не хочу, чтобы ты испортила себе воспоминание о наших полётах только ради того, чтобы побывать на другом берегу.
Она ещё некоторое время держала курс на север, словно надеялась, что он передумает или скажет что-нибудь, что позволит ей продолжить путь, однако Эмиль молчал, и в конце концов Даная медленно повернула обратно.
Когда под крыльями снова появился песчаный берег, она почувствовала такое облегчение, смешанное с досадой, что сама не могла понять, какое из этих чувств сильнее.
Некоторое время они летели молча, прислушиваясь к шороху ткани, поскрипыванию ремней и тихим щелчкам дыхательных аппаратов, которые в плотном воздухе Титана были слышны особенно отчётливо.
Даная думала о том, что больше не любит Эмиля так, как любила прежде, и что это обстоятельство, которое когда-то казалось ей настоящей катастрофой, теперь не вызывает ни ужаса, ни желания что-нибудь исправить. В первые годы брака ей хотелось знать всё, что происходило у него в голове, и она могла часами слушать его рассказы о предметах, которые сами по себе совершенно её не интересовали. Позднее те же рассказы начали раздражать её, затем раздражение стало вызывать его молчание, а под конец она с удивлением обнаружила, что не знает, о чём с ним разговаривать, хотя они по-прежнему жили рядом, работали и делили между собой самые обыкновенные домашние заботы.
Особенно мучительным было то, что ничего определённого между ними не произошло. Не было ни измены, ни крупной ссоры, ни какого-нибудь поступка, после которого можно было бы сказать, что прежняя жизнь закончилась. Просто постепенно исчезло то, ради чего им прежде хотелось быть вместе, и когда Даная наконец заметила это, оказалось, что исчезновение произошло давно.
После развода она целый год старалась вести себя так, как, по её мнению, следовало вести себя женщине, потерявшей четырнадцать лет супружеской жизни. Она стала молчаливой, избегала развлечений, подолгу смотрела в иллюминатор и однажды даже отказалась от шоколадного десерта, который выдавали на станции всего два раза в месяц. Впоследствии именно этот отказ вспоминался ей с особенным стыдом, поскольку она прекрасно знала, что любит шоколад и что никакое несчастье не обязывает человека лишать себя удовольствия.
— Знаешь, — сказала она наконец, — я ведь очень старалась быть несчастной.
— Я заметил, — ответил Эмиль.
— Мне казалось, что иначе нельзя, потому что, если четырнадцать лет закончились, это непременно должно быть трагедией. Я даже придумала себе, как следует выглядеть несчастной женщине, и, кажется, довольно успешно исполняла эту роль.
— Особенно за завтраком, — заметил Эмиль.
— Да, за завтраком мне удавалось лучше всего. А потом ты вдруг предложил полетать, и я согласилась, хотя до сих пор не понимаю почему.
— Ты всегда любила летать.
— Тогда я ещё не знала, что люблю.
— Зато я знал, что ты согласишься, потому что ты всегда соглашалась на самые нелепые мои предложения.
— Кроме брака.
— На брак ты тоже согласилась.
— И потом исправила ошибку.
Эмиль рассмеялся, а Даная, услышав его низкий, почти нечеловеческий смех, тоже не удержалась и некоторое время летела, смеясь так сильно, что ей приходилось нарушать ритм взмахов.
Когда они успокоились, она сказала, что нисколько не жалеет о разводе и не хотела бы возвращаться к прежней жизни, но что ей всё-таки грустно оттого, что через несколько дней она улетит, а он останется здесь.
— Мне тоже грустно, — ответил Эмиль.
Даная посмотрела на него, и ей вдруг показалось странным, что эти простые слова, которых они так долго избегали, не причинили ни одному из них никакой боли.
Ровно через пятьдесят минут после вылета они повернули обратно, причём произошло это совершенно обыкновенно, без всяких торжественных слов и без того чувства окончательности, которое Даная почему-то ожидала испытать.
Она посмотрела на часы, сказала, что пора возвращаться, и сделала широкий поворот, после которого мыс Тортола остался позади, а далёкий берег, куда они так и не долетели, постепенно скрылся в оранжевой дымке.
На обратном пути ветер немного помогал им, и Даная, заметив, что скорость увеличилась, подумала, что природа иногда бывает удивительно предупредительна к человеку, который уже отказался от своих намерений. Впрочем, она тут же усмехнулась этой мысли, поскольку прекрасно знала, что ветер не имеет ни малейшего представления о человеческих намерениях и что приписывать ему предупредительность столь же нелепо, как сердиться на дождь за испорченную прогулку.
Они снова пролетели над лужей, оставшейся после метанового дождя, и Даная заметила, что её поверхность за прошедший час сделалась немного меньше.
— Посмотри, — сказала она. — Через пять дней её уже не будет.
— Да, — ответил Эмиль. — Для лужи она и так довольно долго продержалась.
— А ведь сто шесть дней назад здесь был дождь, и мы все выбежали смотреть, как падают капли.
— Помню. Олумиде тогда чуть не свалился в канаву.
Даная улыбнулась, но, продолжая смотреть на тёмное пятно, вдруг почувствовала непонятную жалость к этой луже, которая постепенно исчезала, никому не причиняя неудобства и ничем не обнаруживая своего исчезновения, кроме всё более узкого кольца влажного песка.
Ей захотелось сказать Эмилю, что их брак, вероятно, закончился точно так же, поскольку в нём тоже не произошло никакой катастрофы, а просто с каждым годом становилось всё меньше того, что прежде казалось неисчерпаемым. Однако она не стала говорить об этом, опасаясь, что сравнение покажется ему слишком литературным, и он непременно заметит, что жидкий метан испаряется по совершенно определённым физическим законам, тогда как человеческие отношения никаким таким законам не подчиняются.
Возможно, он был бы прав, но Данае не хотелось выяснять это именно теперь.
К станции они подлетели с запада, когда оранжевый свет сделался несколько гуще, хотя до настоящего вечера оставалось ещё много земных суток. Даная перестала взмахивать крыльями на высоте двенадцати метров, расправила их и медленно опустилась на песок, пробежав после приземления четыре шага, тогда как Эмилю, который был тяжелее и всегда отказывался снижать скорость заранее, потребовалось шесть.
— Ты опять торопишься, — сказала она, наблюдая, как он останавливается.
— Привычка.
— Куда тебе торопиться?
— Сам не знаю, — ответил Эмиль, и Даная подумала, что за четырнадцать лет брака и три года развода он так и не научился давать на этот вопрос удовлетворительный ответ.
В шлюзе они сняли крылья, повесили их на крючки и принялись расстёгивать ремни. Даная без труда освободила правое плечо, но левая пряжка, как всегда, заела, и после нескольких бесплодных попыток она сердито дёрнула ремень.
— Дай я помогу, — сказал Эмиль.
— Сама справлюсь.
Он подождал немного, а когда она снова принялась возиться с застёжкой, подошёл сзади и одним привычным движением освободил её плечо.
Даная почувствовала лёгкое раздражение, поскольку три года наблюдала, как он с трудом застёгивает эту пряжку перед полётом, но при возвращении неизменно справляется с ней за несколько секунд.
— Ты нарочно это делаешь, — сказала она.
— Что именно?
— Ничего. Оставь.
Эмиль снял перчатки, положил их в сушильный шкаф и, прежде чем уйти в жилой модуль, спросил:
— В четверг полетим?
— Конечно. А почему ты спрашиваешь?
— Просто так. В то же время?
— В то же.
Он кивнул и ушёл, а Даная осталась в шлюзе, держа в руках крылья, которые следовало повесить на место.
В четверг им предстоял последний совместный полёт, поскольку уже на следующий день она должна была пройти медицинский осмотр, сдать оборудование и подписать документы, необходимые для возвращения на Землю. Эмиль оставался на станции ещё на полтора года, и хотя оба знали, что когда-нибудь он тоже вернётся, никто из них не пытался выяснить, встретятся ли они после этого.
Даная повесила крылья на крючок и заметила, что левый ремень действительно перекручен. Она попробовала расправить его, но стоило отпустить ткань, как ремень снова принимал прежнее положение, словно обладал собственной волей и не желал подчиняться человеческим распоряжениям.
Осмотрев крепление внимательнее, Даная обнаружила, что лента была выкроена немного неправильно: на фабрике в Тулузе неизвестный рабочий отрезал её приблизительно на сантиметр короче, чем следовало, отчего при натяжении ремень неизбежно поворачивался вокруг своей оси.
Три года они спорили из-за этого сантиметра, хотя исправить недостаток можно было за десять минут в станционной мастерской.
Даная некоторое время разглядывала ремень, размышляя о том, сколько семейных разногласий, вероятно, имеют столь же ничтожные причины и как редко людям приходит в голову устранить их, пока ещё существует возможность что-нибудь исправить. Впрочем, она тотчас подумала, что их развод едва ли можно объяснить неправильно выкроенным ремнём, и улыбнулась собственной склонности находить глубокий смысл в самых обыкновенных вещах.
Она могла бы отнести крылья в мастерскую, где имелись все необходимые инструменты, но, представив себе, как Эмиль в четверг снова скажет, что левый ремень перекручен, а она снова станет уверять его в обратном, решила оставить всё как есть.
Через семь месяцев Даная стояла на окраине небольшой греческой деревни, где среди камней росли сухие травы, а старые оливковые деревья отбрасывали на землю длинные вечерние тени.
Солнце опускалось за холмы, воздух пах нагретой землёй, листьями и дымом, доносившимся из соседнего сада, и всё вокруг казалось ей необычайно тяжёлым и вместе с тем удивительно живым. Она давно забыла, что земной воздух обладает таким множеством запахов, а сила тяжести, к которой прежде совершенно не прислушивалась, теперь напоминала о себе при каждом шаге, заставляя чувствовать вес собственного тела, рук и даже головы.
На Титане она могла подпрыгнуть и долго опускаться обратно, тогда как здесь всякая попытка оторваться от земли заканчивалась почти прежде, чем начиналась.
Даная остановилась посреди поля и, убедившись, что поблизости никого нет, медленно развела руки в стороны, словно собиралась обнять кого-то невидимого. Постояв так немного, она несколько раз взмахнула ими, хотя прекрасно знала, что при земном тяготении, да ещё без крыльев, подобная попытка не могла привести ни к чему, кроме усталости в плечах.
Однако, когда ноги её, как и следовало ожидать, остались на земле, она почувствовала такое неожиданное и почти детское разочарование, что даже рассердилась на себя.
Ей было смешно, что женщина, занимавшаяся атмосферной физикой и способная без труда рассчитать подъёмную силу крыла при любых разумных условиях, стоит посреди греческого поля и машет руками, словно надеется уговорить природу сделать для неё исключение.
Вдали звонил церковный колокол, по дороге медленно проехал старый грузовик, а за садовой оградой лаяла собака, которой, вероятно, не нравилось, что хозяйка соседнего дома так долго стоит без движения.
Даная достала из кармана небольшую фотографию, сделанную в последний четверг перед отлётом. На ней были двое людей в нелепых утеплённых костюмах с крыльями за спиной, и хотя лиц почти не было видно, она прекрасно помнила, как Эмиль в тот день долго возился с левым ремнём, а потом, уже в воздухе, пожаловался на холод и спросил, не следует ли ей прибавить мощность обогревателя.
Они тогда летели вдоль знакомого берега, не пытаясь пересечь залив, и говорили преимущественно о пустяках, поскольку оба, по-видимому, опасались, что всякая попытка придать последнему полёту особенное значение сделает его невыносимо печальным.
Даная теперь думала, что прежде слишком часто принимала счастье за достижение какой-нибудь цели, ради которой следовало непременно преодолеть препятствия, получить признание или добраться до места, где ещё никто не бывал. Между тем самые счастливые часы её жизни прошли над одним и тем же берегом, который она видела более ста раз, и всё, что требовалось от неё в эти часы, заключалось в том, чтобы вовремя взмахивать крыльями и не забывать следить за обогревателем.
Она спрятала фотографию и посмотрела на небо, где уже появилась первая звезда. Ей захотелось узнать, виден ли отсюда Сатурн, но, вспомнив, что для этого пришлось бы открыть астрономическое приложение, она отказалась от своего намерения, поскольку не всякое любопытство заслуживает немедленного удовлетворения.
Когда она подошла к калитке, ей вдруг пришло в голову, что на Титане сейчас четверг, и Эмиль, должно быть, уже вернулся с работы.
Она представила, как он проходит мимо крючка, на котором прежде висели её крылья, останавливается и некоторое время смотрит на пустое место, хотя ему прекрасно известно, почему оно пустует. Возможно, он уже привык летать один, а может быть, вовсе перестал пользоваться крыльями, поскольку в его возрасте и при его характере было бы вполне естественно отказаться от занятия, которое никогда особенно его не привлекало.
Впрочем, она знала, что он любил летать, хотя никогда не признавался в этом так откровенно, как она.
Особенно ясно ей вспомнилось, как он застёгивал левую пряжку, долго возясь с ремнём, который был выкроен на сантиметр короче, чем следовало, и как она всякий раз сердилась на него за медлительность, хотя могла бы давно исправить этот пустяковый недостаток.
Ей захотелось написать ему, что она наконец выяснила причину неисправности, но, подумав, что сообщение придёт к нему с большим опозданием и что он, вероятно, уже сам обо всём догадался, она отложила это намерение.
В доме было прохладно, и Даная, войдя, закрыла окно, поставила чайник и принялась искать в шкафу чашку, которую накануне куда-то переставила соседка.
Пока закипала вода, она несколько раз подходила к окну и смотрела на темнеющие холмы, не вполне понимая, чего ждёт, а потом вдруг вспомнила, что в последний четверг, когда они вернулись с полёта, Эмиль, расстегнув ей пряжку, задержал руку на её плече немного дольше обыкновенного.
Тогда она не придала этому никакого значения, поскольку была занята мыслями о предстоящем отлёте и о множестве дел, которые следовало закончить до посадки в модуль. Теперь же это воспоминание показалось ей настолько отчётливым, что она даже почувствовала сквозь ткань платья лёгкое прикосновение его руки.
Она села возле окна и некоторое время смотрела на свои ладони, лежавшие на коленях.
Ей было жаль Эмиля, который остался далеко от Земли, жаль себя, потому что она уже никогда не сможет летать над тем морем, и особенно жаль того, что за четырнадцать лет брака они так и не научились понимать друг друга без долгих объяснений, тогда как после развода им иногда хватало одного движения крыла.
Вода в чайнике давно закипела, но Даная не сразу поднялась, поскольку ей вдруг захотелось плакать, и она, не желая уступать этому желанию, стала разглядывать маленькую трещину на оконной раме, которую собиралась заделать ещё до отъезда.
Потом она всё-таки встала, заварила чай и открыла окно, чтобы впустить вечерний воздух, пахнувший оливковыми листьями и дымом.
А на Титане, где до наступления ночи оставалось ещё несколько земных суток, над неподвижным метановым морем лежал тот самый противоположный берег, до которого они так и не долетели.