15. Немножко врать - можно

Анатолий ВЫЛЕГЖАНИН

БЕЗ  РОДИНЫ  И  ФЛАГА
РОМАН

КНИГА  ВТОРАЯ
СОМНЕНИЯ

ЧАСТЬ  ВТОРАЯ
ВИСОКОСНЫЙ  ГОД

15
-Как скажете, - хотел отказаться Костя, задетый мыслью, не опускают ли его до «мелочёвки» перед главным, да ладно. Поднялся, помолчал пару мгновений, совлекая на себя внимание зала, собираясь с мыслями, продолжил:

-Господам поэтам на подобных встречах проще - стихи почитал и уже представился, а нам, прозаикам? Хотя были времена, когда Шолохова в цехах на заводах читали. Так вот… Что касается меня, то на сегодня у меня пока две вот эти персональные книги, которые с удовольствием вношу в дар библиотеке. Приятно будет знать, что буду теперь представлен в фондах и доступен.

Он взял со стола два свои томика и вручил Галине Николаевне, вскочившей и прицокавшей к нему с благодарностями.

-А в остальном, - продолжал, - обычные деловые утра. На рабочем столе новый роман - в своём роде продолжение первого и в развитие заложенных в него мыслей. О том, как тяжело люди второй половины жизни перестраиваются на современное новое мышление. Как-то так, если в общем и обозревая, так сказать, новейшую историю в её ретроспективе и на ближайшее будущее. И на таких вот встречах обычно спрашивают, а какое оно - новое мышление? В чём новизна его? Она - в ускорении работы мысли, - повертел он растопыренной правой пятерней себе у виска. - Причём, на идею всем известную, - строительства социализма, с конечной целью коммунизма, но - с человеческим лицом. С челове-еческим! Вот я вчера на встрече с комсомольцами был в самой дальней школе, в Архангельском. Какие ребята, я вам скажу! - мотнул он головой в восхищении. - Какая смена строителей идёт! Боевая юность! Полёт! Два часа не отпускали! Вопросами - засыпали! Им всё интересно!

Он немножко врал, немножко - можно и, видя у многих в глазах отрешенность и даже сомнение в том, что говорил, и чувствуя, что надо наверно - попроще, продолжал, подпустив игры мимики:

-Жизнь, она штука вообще интересная. Представьте, в эту пятницу, позавчера, встречался и шампанское пил - не поверите! - с самой Натальей  Николаевной Ланской - правнучкой в каком-то там пятом колене вдовы Пушкина, в девичестве Натальи Гончаровой, и генерала Ланского. И, - представьте! - полутора веков как не бывало! Красива, ухожена, воспитана! Порода! Печать и атмосфера царского двора! Проговорили-и - далеко за полночь! И вообще. Богатейшая у нас история! - продолжал, подпустив значительности. - И творить для такой страны и такого народа хочется! - Его, он чувствовал, немножко понесло, но как приятно отдаться! - Для искусства вообще очень многое нужно, но главное - художник должен быть молод душою и зрел мыслями. И должен постоянно искать в необъятных общественных лесах дрова идей для костра на своём алтаре. И постоянно заботиться, чтобы они были сухими. Чтобы огонь воображения пылал правильными, нужными для общества мыслями.

Он говорил это с лёгким уже пафосом и для случая, может, и лишнее, но делал это намеренно, в ответ, в отпор на отношение к нему краеведки и Галины этой, в доказательство, что он - не «затесался» и сказать имеет что, для понимания некоторых, может, не доступное. И рад был показать, что он не только в публикациях своих в газете, а и в искусстве ораторском может быть красноречив! Настолько, что целый зал, пусть небольшой, как сейчас, но может привести в… астрал. Потому как вот же - видел! - как он, зал этот, даже не пялит, а остановил и на нем, и на дорогих, выношенных важных мыслях его, эти сорок с лишним пар пустых, ничего не выражающих глаз баб в основном перед пенсией.

-Уж вы, Константин Алексеевич, целый манифест прямо! - оценил Смирнов. - Вопросы, товарищи, - предложил он залу, но в ответ - тишина. Конечно, тишина, не столько услышал, сколько увидел её, ватную, он, Костя, в этом постном выражении восьмидесятиокого глаза зала. А он им такие три козыря кинул!

-Тогда продолжим. Светлана Никулина, пожалуйста. Самая юная у нас и подающая большие надежды. Наверно, лучше к микрофону, - представил Смирнов девушку справа от себя. Та вышла, встала задом к ним, к «президиуму». Маленькая, худенькая, чёрненькое платьеце, ножки-косточки кривенькие жёлтенькие, попка в два его, Кости, кулачка - далеко не Настина, - головка с орешек и очки в пол-головы, из-за правого уха выпирающие, которые она, пока выходила, два раза поправила…

-Наталья Игнатьевна сказала, что я в основном про любовь пишу, - начала Светлана тоном, будто прощения прося, - но сегодня я хочу коснуться тем гражданских, общественно значимых и представить вам на суд кое-что из моей новой лирики.
Она поправила микрофон на стойке, потянулась к нему, запрокинув очки, и принялась декламировать, растягивая окончания слов и делая каждое ударным:

На этом столе полно коробов,
И в каждом тучные яства.
И носит поклажи кто-то таков...
В державное моноцарство.
А царство его – граница дорог,
Покорность седин и юдоли,
Ведущие к вольности или в острог,
Воздвигнутые из соли.
А соли – не пуд, больней пустота...

А дальше - оковы из сахара, спички отсыревшие, зуд у рта - какое-то, подумалось, не стихо-, а бредотворение под странным названием «Апрель». А в зал уже летело на крыльях графомании:

Обувь мужская,
стеклянная дверь,
неосязаемо
срезана мерь,
Ни про значение,
ни про закон,
в том увлеченьи
пустует резон...

И всё это звалось у неё - «Мерь». Это что - мера? Или хмарь? Может, - хмурь? А скорее - дурь. Воображения и разума. Надежды подаёт она! На психобольницу? И ему стало стыдно, что вот этот бред представляет пусть не прямо, пусть косвенно, но всё же и его, опускает на уровень этого убожества. И, глядя в зал, пряча обреченность за приличествующим месту выражением лица, заметил, к вящему его удивлению, что, смотри-ка, слушают и даже пытаются в смысл пустозвонства этого вникнуть. А он им только что основополагающие, базовые мысли пытался донести до ума и сердца - и будто палкой в пень!

Закончила, поблагодарила за внимание, и - аплодисменты, смотри-ка! За что!? А Смирнов уже «выпустил» Ольгу, сопроводив её к микрофону преамбулой, что она единственная в области представительница поэзии духовной, певец православия, и прочего подобного ещё наговорил. Но он, Костя, слушал не слова его, не в смысл их вникал, а полифонию фраз, интонации, ловил микроостановки, очень «говорящие» в свободной устной речи и… не пожалуй, даже, а почти убеждался в том, что месяцы эти с того семинара для них двоих, Ольги и рыжего этого, видать, впустую не прошли. Да тут же на мысли себя поймал, что это он так тревожится? 

А Ольга уже читала стихи свои, частью знакомые ему, привезённые им осенью ещё, в рукописях, другие из опубликованных в сборнике, который он бегло сейчас просмотрел. Хорошие, добротные, полные образов новых, своеобразия нравственного, поэтического мира и даже рифм. Слушал, но чувствовал, что атмосфера их, которая впервые открывается ему, никак, всё никак не сочетается с его впечатлением о ней как девушке, молодой женщине и маме, сложившемся осенью там, на семинаре, и позднее, в воспоминаниях. И ещё подумалось, если эта чёрненькая, хоть и графоманка, но - от литературы, Ольга - не-ет.  И поэзия, и сама она не от искусства и не от мира сего, а будто глашатай того, заоблачного, на землю присланный со своим особым пронзительным гласом...

И ещё заметил по выражениям лиц, осанкам, плавающим по залу взглядам толстой краеведки, рыжего Смирнова и этой чёрненькой в очках, когда была у микрофона, эту неуловимо-тонкую будто игру их в… самих себя - в гостей «из области», из облаков литературы, из милости спустившихся в их прах земной. Особенно Смирнов этот и это его самодовольное спокойствие такое! И на чём бы оно будто бы основано? Уж не на этих ли рыжих усах, кроме которых у тебя - ни-че-го?! А вообще - жаль, что некий такой вот Никанорович, скотник с телятника, оседлает нагло право изгаляться над сыном божьим, Христом, и понужает! А его, местного, писателя «дипломированного», творящего прозу актуальную, высокую, забыли, будто он не здешний, не «домашний». Странно. Газет, что ли, не читают? А он со своими мыслями - в гости к ним  три раза в неделю, в каждую семью...

Ольга между тем закончила читать, получила порцию аплодисментов, поблагодарила, вернулась, устроилась рядом, взволнованная, спросила шепотом, к нему склонившись, волосиками, как тогда, на семинаре, ухо ему пощекотав, как получилось. Он успокоил, сказав, что замечательно, а зав.залом в шутливо-вежливую пику «уважаемому Ивану Никаноровичу» уже заявляла, что «и у нас таланты есть», и, попросила «строго не судить».

Она называла по именам и отчествам явно приглашенных ею местных поэтесс, почти или давно  пенсионерок, и они, бедно и кто во что одетые, в прическах «для кухни сойдёт», иные зачем-то кутаясь в платки, выходили кто к микрофону, кто встав рядом - «так уж, я погромче буду» - и рассказывали иные в рифму, другие не очень попадая в ритм, «про» золотую осень (прошлогоднюю) и опустевший скворечник, «про» сбор клюквы («Моё любимое болото»), «про» внуков («Мой любимый почемучка»). То вообще срывались на прозу жизни и «повествовали» иные «про» капусту, которая «в прошлом годе удалась»; «про» сноху, которая подарила шаль; про иное яркое, чем украсила судьба серые старушкины будни, достойное разве обсуждения на лавочках в погожий летний вечер. Дрему-учесть! Убо-ожество!..

Но, что его не удивило даже, а поразило, так опять глаза эти, сорок с лишним пар, распахнутые в страстном, нетерпеливом любопытстве не упустить словечка, впитать, проникнуть за грань, в мир чужой бытовухи, но близкой и всем понятной, кивки согласия, улыбки умиления. А о нём, советском писателе, и его мыслях о главном, чем живёт страна, они уже не помнят. Им это недоступно. Они пришли пообщаться, посудачить… И он, Константин Алексеевич Некрасов, с высоты двух своих статусов: советского писателя и заместителя редактора партийной газеты, да если в видах новейшей истории представить, в её ретроспективе, ещё раз убедился в необъятье предстоящих дел тут им с Михаилом Сергеевичем - целинное не паханое поле.

Объявили перерыв на «кофе с плюшками». Народ оживился, зашевелился, стал подниматься, торопиться к выходу. Почуяв неладное, Галина Николаевна вскочила, руками замахала упреждающе, закричала вослед спинам в фойе потянувшимся, оглашая страстные просьбы не расходиться, что ещё второе отделение будет. А Смирнов, потрясая волосами рыжими и воздев усы, тоже орал через весь зал, обещая много музыки, старинные  романсы и хулиганские песни под гитару.

-Вы как сейчас, Константин Алексеевич? - спрашивала Ольга, поднимаясь вслед за ним.

-А я бы, что-то, совсем бы отсюда, - ответил деланно-скучающе он.

-А давайте сбежим. Время ещё есть. Где-нибудь перекусим, куда сводите, а потом, если вы не против, сходили бы к вашему святому Алексию.

-Давайте. Всё равно воскресенье, - решил согласиться Костя. Он ещё раньше предполагал, после последнего звонка её с обещанием быть сегодня, что-то подобное - «сбежать» и «сходить», хотя повалялся бы лучше дома. Можно и в храм. Так опять говорить что-то надо будет, опять за язык тебя… Да уж ладно.

Обедали в столовой кооперативного техникума потому что в центре было больше негде. Взяли по котлете с картофельным пюре, капустный салат и компот из сухофруктов, потому что больше было нечего, ушли за свободный столик в углу.

Зал был заполнен едва на половину - студенты и народ вроде них, с улицы. И  пока устраивались, для Ольги, оказавшейся здесь впервые, неожиданным сюрпризом, как он заметил, было увидеть крупные резные из дерева барельефы на растительные темы в бликах матового лака, украшавшие с потолка до пола три колонны по залу. Костя ещё по дороге сюда представлял, как она восхитится искусным их исполнением и тем как они придают залу богатый и благородный вид, что для студенческой столовки необычно бы, и ждал уже восторженных ахов. Но, к неожиданному удивлению, заметил, что Ольга, уже принявшись за котлету, оглядывала колонны в резьбе с таким оценивающим выражением в глазах, будто собиралась их… покупать и прикидывала, по деньгам ли товар.

Поскольку по раскладу ролей у них сегодня он был как бы хозяин здесь и экскурсовод, она - гостья, так и разговор за столом пошёл поначалу о Белоцерковске, самом древнем в области городе, а тут, с незаметным переходом, и о… нём, и всё больше о нём и в основном почти о нём, Косте, и похож был, как представилось ему на… пинг-понг. Ольга ему - вопрос, он ей - ответ. Беседа такая, как его интервью. Нет, если внешне, в их словесной оболочке, вопросы её ничуть не касались мира его личного - семьи, жены, детей. Но во взглядах, которыми они обменивались через стол и сквозь беседу, - в какую-то минуту заметил он, - свой разговор, безмолвный. Точнее - не был, а едва начавшись, уловленный им, тут же осторожно-мягко, но решительно им же и притушенный.

Ни в мимике лица её, ни в интонациях голоса, ни в манере держать себя оно как-будто и не проявилось, а в чем, спроси его, не объяснил бы, но явно, уж явно почувствовал желание её вернуться, а прежде - его вернуть в тот тёплый уютный мирок, который был у них на прогулке тогда, в санатории. Да, она  всё та же - прибранная, свеженькая, в той же белой кофточке под белым  пиджаком, и тот же кулон на цепочке, и родинка на левой щёчке, и эти ласкающие его полуулыбки через стол, но… А в том-то и но, что ему - вот этого - не надо. Потому что он выше нравов того мира, в который она, по всему  видно, хочет.

А ещё - уж одно к одному искушение - обратил внимание на её… руки, в которых держит вилку и хлеб. Такие руки, нет - ручки удивительные! Маленькие, будто девочки-подростка, и после запястий беленькие и с совершенно ровной кожицей по тыльным сторонам ладоней, казанкам, суставчикам пальцев! И такая плавность на сгибах, без складочек, жилок и морщинок, без даже уместных бы следов натруженности! Никогда таких не видел. А ведь пусть неполная, но - семья, быт, уборка, готовка пищи, стирки… Хотел уже было восхищение высказать, да… не захотел. Черту переступать, за которую ему - не надо. А ручки? В смысле - руки. Так мало ли что. Тут уж природа кого чем, как говорится.

… Отобедали. Сдали в мойку подносы с посудой. Теперь - храм.

(Продолжение следует)