Местное освещение

К половине второго ночи я написал, что проблему необходимо рассматривать в широком контексте, и удовлетворённо откинулся на спинку стула. Контекст у меня был широкий: стол, ноутбук, остывший чай и бутерброд, относительно которого уже нельзя было уверенно утверждать, что он сегодняшний.

Статья почти закончилась. Оставалось сформулировать выводы, то есть объяснить читателю, что именно я всё это время хотел ему сказать. Сам я предпочитал до последнего сохранять интригу.

Я встал размять спину и подошёл к окну.

За окном не было ничего.

Точнее, там находился мужчина в домашней футболке. Он смотрел на меня с выражением человека, который знает о жизни достаточно много, но затрудняется объяснить, зачем во втором часу ночи он ест сыр.

Мужчина был я. За его спиной отражались книжный шкаф, лампа и вся моя убедительно обустроенная жизнь.

Города не было.

Я, конечно, знал, что он существует. У меня имелись регистрация по месту жительства и квитанции, подтверждавшие, что снаружи регулярно происходит что-то дорогостоящее. Но сейчас стекло предъявляло мне исключительно меня.
Причём в натуральную величину. Больше в нём никто не помещался.

Я выключил свет.

Мужчина исчез, и на его месте возникла улица.

Сначала проступили окна противоположного дома, потом деревья, припаркованные машины, мокрый асфальт. Из темноты вышел человек с пакетом. Он остановился, переложил пакет в другую руку и пошёл дальше. Никаких выводов из этого он, насколько можно было судить, не делал.

У подъезда женщина разговаривала по телефону. Молодой человек торопился к остановке, но перед лужей почему-то замедлился и осторожно её обошёл. За одним из окон кто-то поднял ребёнка, и маленькая ладонь на мгновение прижалась к стеклу.

Всё это происходило и минуту назад.

Пока я стоял здесь во весь рост.

Я подался ближе к окну. Стекло холодило лоб, и эта прохлада почему-то убедительнее любых рассуждений подтверждала существование внешнего мира.

Вот ведь как вышло. Я запер дверь на два замка, закрыл окна, включил комфортный свет и устроился работать. Ничего дурного. Даже похвально: взрослый человек, занят делом, не мешает соседям. Но в какой-то момент условия, созданные для того, чтобы лучше видеть, позволили мне видеть только собственную комнату.

Сначала захотелось немедленно сделать из этого большую мысль.

Я даже мысленно начал: «Человечество с древнейших времён…»

И остановился.

Человечество, вероятно, могло ещё немного подождать. Женщина внизу убрала телефон и стояла неподвижно, глядя перед собой. Мне стало интересно, что ей сказали. Потом я понял, что не знаю даже того, слушала ли она кого-нибудь или сама оставляла сообщение.

Увидеть человека оказалось гораздо проще, чем понять.

И всё-таки теперь он был передо мной, а не за моей физиономией.

Я постоял ещё. В незнакомой кухне зажёгся свет. Кто-то открыл холодильник, долго смотрел внутрь, закрыл и через несколько секунд открыл снова.

Тут я почувствовал настоящее родство.

Мне не понадобилось знать ни убеждений этого человека, ни его образования, ни отношения к вечным вопросам. Я узнавал движение души. Мы оба надеялись, что при повторном обращении мир предложит что-нибудь получше.

В комнате за моей спиной остывал чай. Статья ждала окончания. Я ни от чего не избавился: ни от работы, ни от усталости, ни от себя. И дверь по-прежнему была заперта.

Только теперь моя квартира находилась внутри большого ночного города, а не наоборот.

Я вернулся к столу и включил маленькую лампу. Повернул её так, чтобы свет падал на клавиатуру, но не заливал всю комнату.

На экране стояло последнее предложение: «Таким образом, становится совершенно очевидно…»

Я посмотрел на него, потом на окно.

Слово «совершенно» удалил. Посидел немного и удалил «очевидно».

За окном человек с пакетом уже дошёл до своего подъезда. Я не видел, как он вошёл: успел снова увлечься статьёй. Но на этот раз почему-то помнил, что он там есть.