Глава 24. Вера, 1946 1958

После войны жизнь постепенно вошла в свою колею, но текла уже совсем иначе — стремительно, торопливо, словно пыталась наверстать всё, что было отнято, и боялась потерять хоть один оставшийся день.
 Катерина поступила в текстильный техникум, закончила с отличием и осталась работать там же. В сорок восьмом вышла замуж за Петра — тихого, надёжного инженера с оборонного завода, у которого руки пахли машинным маслом, а в глазах всегда стояла осторожность человека, выросшего среди недомолвок. Вера смотрела на зятя с радостью, которую не могла скрыть, но где-то глубоко внутри всё же таилась тревога: уж слишком хорошо складывалась жизнь, чтобы не бояться, как бы она снова не обернулась бедой.
В пятидесятом родилась Валентина. В пятьдесят восьмом — Ольга. Вера нянчила обеих внучек, устраиваясь на краешке большого стола, и тихонько напевала знакомую мелодию. Девочки засыпали у неё на коленях, доверчиво прижимаясь к бабушке, даже не подозревая, что слышат песню, которую женщины их семьи передавали друг другу из поколения в поколение, уже больше тридцати лет. Жили скромно, но тепло, в двух комнатах коммуналки, где Вера делила кухню с соседями и никогда не жаловалась. О доме на пригорке Вера никогда не заговаривала вслух, но в памяти хранила его бережно, словно всё ещё оставалась его частью и продолжала жить там, за закрытой дверью. В пятьдесят третьем умер вождь, и город притих, как притихает дом, в котором  кто-то тяжело болен. А через три года, в пятьдесят шестом, в воздухе началось что-то новое — осторожное, почти неслышное. Люди стали возвращаться. Сначала единицы, потом десятки, тихо, будто боялись спугнуть саму возможность. В очередях у почтамта шептались о реабилитации.
Вера узнала об этом от соседки, которая сообщила новость почти шёпотом, оглядываясь по сторонам. В ту же ночь Вера достала бумагу, села за стол и принялась писать. Она долго сидела над письмом, выводя слова медленно и неуверенно, то перечёркивая написанное, то начиная фразу заново. Она не знала, как принято писать в таких случаях, — для подобных обращений у неё не находилось ни подходящих слов, ни нужного тона. «Прошу пересмотреть дело моей матери, выселенной в тридцатом году. Прошу вернуть дом, отнятый у семьи». Подпись, дата. Потом ещё письмо, в архив: «Прошу сообщить сведения о судьбе…»
На конверте она вывела адрес, а утром положила его на видное место, чтобы не передумать.
Катерина нашла его раньше, чем Вера успела дойти до почтового ящика.
Она стояла на кухне с конвертом в руке, и лицо её было таким, каким Вера не видела его никогда: белым, напряжённым, чужим.
— Что это?
— Письмо.
— Я вижу, что письмо. Зачем?
— Затем, что пора, — сказала Вера, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Люди пишут. Возвращаются. Может быть, и нам…
— Мама, — Катерина положила конверт на стол так, словно он мог взорваться. — У Пети допуск. Ты понимаешь, что значит допуск? Достаточно одного запроса, одного слова, чтобы проверили всю нашу семью. «Дочь раскулаченной». «Внучка высланной». Нас просто выкинут из жизни.
— Времена другие.
— Какие другие? Какие? Уже было «другие», мама! В тридцатом тоже говорили, что всё будет по-новому!
Голос её сорвался. Вера смотрела на дочь — ту самую девочку, которую когда-то носила под сердцем, рожала в зимнюю метель, выхаживала на санках, спасала от голода и болезней, — и с горечью понимала, что перед ней стоит уже совсем чужая, незнакомая ей женщина. 
— Я не хочу этого дома, — сказала Катерина тише. — Слышишь? Не хочу. Он нам ничего не оставил, кроме клички в школе и страха. Пусть там что угодно будет — школа, склад, развалины. Я не хочу его помнить. И не хочу, чтобы девочки помнили.
Вера долго молчала. Потом произнесла очень спокойно, как говорят о том, что давно решено:
— Он наш. Хочешь ты этого или нет.
— Не надо, мама.
— Я его не прошу вернуть тебе. Я прошу вернуть то, что принадлежит нам.
Катерина закрыла лицо руками. Они стояли друг напротив друга на тесной кухне. Между ними гудел чайник, на стене пестрели детские рисунки, а привычная домашняя обстановка показалась вдруг чужой. Впервые за всю жизнь ни одна из них не могла найти слов, чтобы нарушить повисшее между ними молчание.
 Письмо Вера отправила на следующий день — тайком, пока Катерина была на работе. Пётр ничего не узнал, и никто не пострадал: через полгода пришёл ответ из района, на казённой бумаге, в трёх строчках: «Заявление рассмотрено. Оснований для пересмотра не найдено». Из архива пришло ещё короче: «Сведений не имеется».
Вера прочитала их, сложила и убрала в коробку из-под печенья, где хранились немногие её бумаги. Больше она об этом не писала. И Катерина с тех пор никогда об этом не спрашивала.
Между ними возникла трещина. Тонкая, невидимая посторонним, как трещина в хорошем фарфоре, которая не мешает пить чай, но чувствуется пальцем.
Однажды, когда Валентине было лет шесть, она спросила за ужином:
— Бабушка Вера, а почему у вас нет своего дома?
Катерина замерла с ложкой на полпути ко рту. Вера подняла глаза на дочь, потом на внучку.
— Есть, — сказала она. — Только он далеко.
— Нет никакого дома, — резко сказала Катерина. — Ешь суп.
Валентина ничего не поняла и принялась за суп. А вечером, укладывая её спать, Вера тихо, чтобы никто не слышал, напела ей ту самую мелодию. Валентина слушала, глядя в потолок, и под конец тихо сказала:
— Бабушка, а это про дом?
Вера улыбнулась в темноте.
— Это про всё, милая. Спи.