Чудо лесное

         - Приблудился как-то к нашему небольшому леску волк-одиночка. И был он, как бы сказать, интроверт. Ну и как водится, меланхолик. И неврастеник. - Оно и понятно, немного радости рыскать у себя внутри - мало ли чего там вдруг обнаружится? Как говорится, не смотри туда, где не видно ни зги, а то сгинешь... с тоски. А с другой стороны, ведь не просто же так уходят в себя? Может, жизнь эдак вот их загоняет: идите, мол, вы, отседова! - Кыш! Кыш! - Не для вас тута всё припасено да предназначено, да-с! - Вас ис дас...



         - Жил он в сторожке - и настороженно жил. Чуть шорох какой, он уж глядит в оконце испуганно. Всё вроде как опасался нападения невесть от кого. Бывало, и всю ночь напролет бдит. Только чуть прикорнёт - и снова соскочит, уши навострит, глазища выпучит, голову в плечи спрячет и ждёт... удара откеле-то. Ждёт-ждёт, да и свалится от усталости, и заснёт неспокойным сном - только лапами всё подергивает, да похныкивает как дитя. - Н-ну!



          - Иной раз зайдёшь к нему в гости, попроведовать, а он и не рад тебя видеть, будто ему недосуг и ты как бы лишний. И отвечать начинает всё более невпопад. Как уйдёт-уйдёт в себя, на недосягаемую, слышь, глубину, так тебя и не видит, хотя и смотрит, глазищами хлопает. Вроде как бы он здесь, а в то же время и нет его, потому что он там, в себе, то есть.



            - И повадился, значит, к нему заяц, косой - из тех, что оторви да брось: и курить с детских лет приучился и закладывать за воротник - да ещё и как закладывать! Приплетётся с утра под оконце сторожки, усядется на пеньке, нога на ногу, то есть лапа на лапу, свернёт "козью ножку", закурит - и ну дым сизый в небо пускать кольцами, вроде как хозяина жизни из себя изображает, корчит, видимость создаёт. И напеват, будто бы сам себе:"А нам - всё равно, а нам - всё равно!"



           - Волк-от поначалу ужасно пугался. Спрячется в голбец и сидит себе молча, ни гу-гу, в тишине и темноте, еле дышит. А потом его, как и всяку живу тварь, любопытство взяло - куда и страх подевался! Для начала он лишь крышку от подпола приоткрыл, потом и сам потихоньку на пол выполз. И уж не помнил, как возле оконца уселся и уставился в него.



           - А косой тем временем всё своё:"А нам - всё равно! А нам - всё равно!"



            - "Вот как здорово, - подумалось волку-неврастенику, - мне бы вот так, и-э-эх!" И так захватило его это чувство, что не чуя ног под собой, вышел он из сторожки своей и - прямиком к зайцу. Подошёл к нему со спины и говорит, что, мол извиняется, но как это так, что тому - всё равно? Косой как глянул - а перед ним волк стоит! - так его, зайца то есть, чуть удар не хватил. Папироску он не то проглотил, не то выплюнул, прыгнул в сторону и задал такого стрекача, что только его и видели!



        - Видя такое дело, обратился волк-меланхолик ко всем лесным жителям, со всех сторон прибежавшим на заячий крик:"Что же, граждане-господа, вы свидетели, я ни сном, ни духом не хотел обидеть косого, только спросил..." И заметил он вдруг, что большинство из них как бы сторонятся его - котоые-то уважительно, а некоторые и поджав хвосты... Только косолапые норовили при пожатии лапу так сдавить, что могли и слезу из любого выжать. Но уж тут делать нечего - ведмедь, он и есть ведмедь! Тут до меланхолика-то всё и дошло... - Всё, как есть. - Вся природа общественных отношений, голая, так сказать правда: что лес - это лес, а не поле чудес - и право своё здесь отстаивать надо, а не ждать дар с небес.



          - И ведь вылез-таки с той поры этот волк из меланхолии своей и неврастении, будь они неладны! Нет, не то чтобы стал он своей экстраверсией, но и интроверсией, что важно, не остался. Стало это для него своего рода игрой: если нужно - он будет в себе, а потребуется - так и вне себя, - и уж тогда берегись, не попадайся ему на пути!, - непоздоровится, мля...