Цена силы

5 ноября 2026 года

Я живу в Израиле, в Цфате. Поэтому разговор о Ближнем Востоке для меня связан с простым вопросом: как здесь жить дальше? Не правительствам, не военным штабам, не комментаторам. Людям.

Мне всё труднее принимать язык, которым нам объясняют происходящее. Давление называют дипломатией. Очередную военную операцию — дорогой к безопасности. Разрушение чужой экономики — способом добиться мира. И всякий раз предполагается, что обычный человек должен согласиться, потерпеть и поверить: ещё немного, и наконец станет спокойно.

Но у этого «ещё немного» нет понятного срока.

Когда я говорю о сложностях Ирана, наглости израильского руководства и американском беспределе, я говорю о политике и ответственности людей, принимающих решения. Я не собираюсь объявлять виновными целые народы. Именно привычка смешивать народ с правительством позволяет бесконечно расширять круг тех, кого разрешается наказывать.

Для меня главный вопрос звучит так: кто и на каком основании присвоил себе право распоряжаться будущим миллионов людей?

 Иран между внешним давлением и внутренним недоверием

Было бы слишком легко представить Иран только жертвой внешних сил. Тогда пришлось бы закрыть глаза на то, как его собственная власть обращается с несогласными, насколько свободно гражданин может говорить и какую цену платит за неповиновение. Но столь же нечестно делать из этих внутренних проблем оправдание внешнего военного давления.

В исследовательском обзоре британского парламента, опубликованном 27 августа 2026 года, описаны экономические трудности Ирана, проблемы водоснабжения и энергетики, последствия санкций и войны, а также продолжение репрессий. Это разные причины кризиса, которые действуют одновременно. Нельзя всё объяснить исключительно санкциями. Нельзя и вычеркнуть их влияние, возложив всю тяжесть объяснения на устройство иранской власти.
За выражением «давление на режим» слишком легко исчезает человек. У него обесцениваются сбережения, дорожают покупки, исчезает работа. Государственный аппарат может находить способы приспособиться к ограничениям, а семья тем временем вынуждена сокращать самые обычные расходы. Поэтому обещание через экономическую боль заставить руководство изменить курс вызывает у меня серьёзные вопросы.

Кого удаётся переубедить такой болью? Кто получает возможность переждать? А кому ждать уже не на что?

На мой взгляд, иранское руководство попало в противоречие между необходимостью договариваться и страхом показать слабость. После долгих лет громких заявлений уступка становится ещё и испытанием для собственного авторитета. Но государственная мудрость должна измеряться способностью сохранить страну и людей. Если ради сохранения лица населению предлагается терпеть без конца, пора спросить о цене этого лица.

Есть и другая опасность. Внешняя угроза создаёт для власти удобный язык внутреннего подавления. Несогласие можно представить помощью врагу, требование перемен — попыткой раскачать страну. В такой обстановке гражданин оказывается зажат между иностранным давлением и собственной силовой системой.

Я не считаю, что бомбардировки дают людям свободу. Я также не считаю, что угроза бомбардировок даёт власти право лишать их голоса.

 Израиль и опасная привычка решать силой

Живя в Израиле, я понимаю желание безопасности. Человек хочет спокойно спать, работать, отвозить ребёнка в школу, заботиться о матери. Никому не нужно доказывать, почему люди боятся ракет и нападений.

Но именно поэтому я считаю необходимым спрашивать правительство о результате его политики.

Безопасность — очень сильное слово. Произнеси его, и спорить становится труднее: несогласного легко представить человеком, который не понимает угрозы. Между тем вопрос о том, как защитить людей, требует обсуждения средств, последствий и пределов применения силы.

Меня возмущает подход, при котором военное превосходство начинают воспринимать как достаточное основание для решения. Если можем ударить — значит, ударим. Если способны заставить — значит, заставим. А политическое устройство завтрашнего дня обсудим потом.

Вот эту самоуверенность я и называю наглостью.

Это моя оценка политического подхода. За ней стоит вполне конкретная претензия: руководство обязано объяснять, каким образом сегодняшний удар уменьшит опасность через год, а не только через несколько часов. Где условия окончания конфликта? Каким будет положение соседей? Что должно произойти, чтобы новая операция перестала быть необходимой?

Война может иметь военные задачи. Но государству нужен ещё и политический выход. Без него даже успешная операция рискует стать эпизодом между предыдущей и следующей войной.

Я не хочу, чтобы жизнь в Израиле строилась вокруг бесконечного ожидания новой кампании. Не хочу принимать мысль, что спокойная жизнь здесь возможна только после окончательного устранения всех потенциальных угроз. Такой список можно расширять постоянно, а вместе с ним постоянно откладывать мир.

Любовь к месту, где живёшь, даёт право требовать от власти большего, чем очередной отчёт о поражённых целях. Она даёт право спросить, что сделано для того, чтобы людям больше не приходилось прятаться.

 США и переговоры под давлением

В американской политике меня особенно раздражает претензия определять условия, на которых другим разрешено чувствовать себя в безопасности. Вашингтон может говорить о стабильности, вводить ограничения, демонстрировать военную силу и одновременно предлагать переговоры. Для страны, на которую направлено такое давление, эти действия составляют одну общую ситуацию.

По сообщению Reuters от 2 ноября, непрямые переговоры США и Ирана через катарских посредников продолжались без прорыва. Среди обсуждаемых вопросов были американская блокада иранских портов, открытие Ормузского пролива и ограничения на нефтяную торговлю. Уже этот перечень показывает, насколько тесно связаны военная сила, экономика и дипломатический торг.

Я понимаю, что у США есть свои интересы. Но наличие интересов не даёт особого морального статуса. Американская тревога по поводу угроз не становится автоматически важнее тревоги жителей других государств.

Когда одна сторона получает возможность решать, какие ограничения должны испытывать другие, какие уступки считаются достаточными и когда давление пора усилить, возникает глубокое неравенство. Формально разговор идёт о соглашении. По существу другая сторона может воспринимать его как требование принять чужую волю.

Именно здесь для меня начинается то, что я называю политическим беспределом: убеждение, что собственное могущество позволяет устанавливать правила и самому определять исключения из них.

Я употребляю это слово как нравственную и политическую оценку. Юридическая ответственность требует разбора конкретных решений и доказательств. Но гражданин не обязан отказываться от морального суждения только потому, что перед ним могущественное государство.

Если целью объявляется мир, мне нужны объяснения, каким образом выбранные средства приближают мир. Если целью является безопасность, нужно показать, чья безопасность учитывается и кто получает право потребовать защиты.

 Союзники со своими интересами

Было бы ошибкой считать США и Израиль одним политическим организмом. Союз не отменяет различий в целях, сроках и допустимой цене решений.

Американское руководство может быть заинтересовано в соглашении, которое позволит сократить издержки и объявить дипломатический успех. Израильское руководство может считать те же условия недостаточными. Иран, в свою очередь, может соглашаться обсуждать один вопрос и отказываться включать в торг другой.

Это важно понимать, чтобы не объяснять всё одним тайным замыслом. Политика бывает опасной и без единого управляющего центра. Достаточно нескольких правительств, каждое из которых уверено, что сможет контролировать следующий шаг противника.

Мне кажется, особенно рискован момент, когда каждая сторона рассчитывает на ограниченную эскалацию. Нанести удар, но не получить большой войны. Усилить давление, но не вызвать обрушения переговоров. Продемонстрировать решимость, но оставить противнику возможность отступить.

У противника при этом собственное представление о том, что считается допустимым. То, что один штаб считает предупреждением, другой может принять за начало более широкой атаки. Уверенность в управляемости конфликта сама становится источником опасности.

За словом безопасность должны оставаться люди

Мне трудно принимать разговор, в котором погибшие мирные жители превращаются в пояснение к чьей-то стратегии. Как будто достаточно произнести «военная необходимость», и вопрос о человеческой цене можно закрыть.

Я не согласен оценивать человеческую жизнь по паспорту.

Житель Ирана не обязан отвечать жизнью за каждое решение Тегерана. Житель Израиля не становится законной мишенью из-за политики правительства. Палестинская или ливанская семья не теряет права на дом и безопасность потому, что её судьба оказалась связана с действиями вооружённых организаций.

При этом ответственность конкретных участников сохраняется. Нападение на мирных жителей требует осуждения независимо от того, кто его совершил. Угроза противника не освобождает от обязанности выбирать средства и учитывать последствия.

Мне важно удержать обе мысли одновременно. Люди имеют право защищаться. И у защиты должны быть пределы, за которыми она сама начинает уничтожать то, ради чего была заявлена.

Если ради будущего спокойствия человеку предлагают согласиться с любой жестокостью сегодня, он вправе потребовать доказательств. Особенно когда обещанное спокойствие годами остаётся впереди.

 Почему договориться так трудно

В любом соглашении есть неприятная для политиков часть: придётся признать, что противник сохранился, что у него остались интересы и что некоторые из них необходимо учитывать.

После громких обещаний окончательной победы это сложно объяснить собственной аудитории. Поэтому возникает соблазн продолжать давление до условий, которые другая сторона уже не сможет принять. Переговоры идут, но пространство для реального компромисса сужается.

На мой взгляд, выход начинается с более скромной и более ответственной цели: добиться проверяемого прекращения опасных действий. Понять, кто делает первый шаг, чем отвечает другая сторона, кто проверяет выполнение и как разрешается спор о нарушении.

Это трудная работа. Она требует меньше эффектных слов и больше конкретных обязательств. Политик должен быть готов объяснять обществу, почему ограниченное соглашение полезнее продолжения войны ради недостижимого идеала.

Иранскому руководству придётся учитывать, что суверенитет соседей тоже имеет значение. Израильскому — признать необходимость политических условий безопасности. Американскому — принять, что устойчивое соглашение невозможно строить исключительно на способности причинить больший ущерб.

Гарантий успеха здесь нет. Но и у продолжения давления нет гарантии, что следующий кризис удастся удержать.

 Моя мера победы

Я смотрю на эту историю из Цфата. Мне не нужно изображать из себя стратега, которому известны все закрытые переговоры. Достаточно видеть, как далеко язык государственных успехов может уходить от человеческих потребностей.

Я хочу понимать, когда людям станет безопаснее жить. Когда появится возможность планировать завтрашний день без постоянной поправки на новую войну. Когда забота о населении будет выражаться в результате, который можно почувствовать дома, на улице, в обычной жизни.

Для Ирана таким результатом не может быть одно только сохранение власти при истощённом обществе. Для Израиля — бесконечная череда военных операций. Для США — возможность объявить победой любое решение, которое удалось навязать.

Я не жду, что государства внезапно перестанут защищать свои интересы. Я требую, чтобы за этим выражением не исчезала ответственность за людей.

У власти есть возможность говорить громко. У человека часто остаётся только возможность спросить: сколько ещё?

И я считаю этот вопрос законным. Даже когда он неудобен. Даже когда его называют несвоевременным. Особенно тогда, когда нам снова обещают, что после следующего удара обязательно наступит мир.