Про Пармёна и забор. 2026

Рассказ из книги «Про Пармёна и прочие обстоятельства»


Зашла как-то раз к Пармён Савеличу в палисадник корова чья-то и выжрала клумбу с цветами. Через дыру в заборе забрела, скотина. Обложила лепёхами дорожку в сад и подчистую цветы да клевер многолетний умяла. Дыра там была основательная, туда при желании можно было даже небольшой грузовик втиснуть. Дыру эту упавший телеграфный столб учудил, срубленный Пармёном в отчаянной попытке добраться до скворца…
 
Пармён корову, конечно, прогнал, кнутом с оттяжкой приложившись слева два раза. След оставил – как расписался! Однако, клевера было жаль, да и цветы радость эстетическую несли. Решил, в общем, Пармён Савелич забор починить.
 
Заказал трехметровых досок из райцентра с доставкой. Штакет решил выпиливать сам, чтобы финансово сэкономить и себя занять столярными хлопотами. Доски также разгружал сам. Упревший, перетаскал все и сложил за домом, аккуратно прикрыв листами толи. Развонялся ямщиком, как вымокший бараний тулуп, ей-богу! Дома долго поливался из ковшика, стоя в тазике и отмываясь. Вытаскивая из мозолей занозы, хрустел суставами замученных солью пальцев. Устал, в общем, с непривычки, и ощущал ломоту в плечах даже через несколько дней. По вечерам на особо ноющие места прикладывал кота. Когда тело пришло в норму – сильно испортилась погода и стало не до работы на воздухе. Обильно дождило каждый час, и тучи, казалось, ползут так низко, что закрывают собой яркие осенние яблоки в саду. Пармён Савелича заботливо и крепко обнял сплин, и даже кот, потешной обезьянкой носящийся по дому за невидимыми мышами, не вызывал дикого хохота. Сердиться на природу тоже не было сил. И даже полезная брага в эти дни казалась какой-то пресной и слабенькой настолько, что Пармён предпочитал пить водку. Осень, как никак.
 
В один из вечеров заметно потеплело. Закончился очередной дождь, небо превратилось в единый свинцовый лист, приколоченный намертво, а на дворе образовался туман, который заслонил собой и забор с дырой, и большак, и деревья за ним. Пармён Савелич задумчивым Чапаем стоял у дома, завернутый в икеевскиую овечью шкуру, и облокотившись на косяк наблюдал за бесноватыми мотыльками. Влажный ветерок легким дуновением плюшево касался волос на ногах. Воздух можно было буквально трогать, а мошкара, казалось, тонула в этом чуть теплом киселе. Общая картина тишины мягкой ватой лезла в уши и затыкала их до звона в перепонках. Идиллию нарушил ритмично сипящий скрип железа. Звук шел откуда-то со стороны мельницы. Через минуту из влажного вечернего тумана на скрипящей лисапедке на большаке появился дурачина Николашка, племянник Пармёнов.

Остановившись и прислонив к сирени своего педального коня, он через дыру в заборе вошел на двор.
Николашка был в шортах и фуфайке. На голове у незваного гостя была презервативом натянута мокрая детская кепка с вышитым якорем, которую он учтиво приподнял, здороваясь.
– Сдрасть, Дядьпармён, – обратился он к хозяину, – Ты забор ставить собрался вродь?
– Ну, – сказал Пармён и скрестил руки, уложив их параллельно усищам.
– Еще доски нужны тебе? Сосна есть… крепкая. Новьё!
– Новьё у него, – буркнул – Куды мне ее? В два слоя штакет ставить?
Николашка выдохнул и зашел с козырей: – А если не хватит матерьяла, щербатый будет забор-то!

Пармен Савелич почесал многоопытный свой нос и призадумался: «В столярке я конечно не дока. Коли просчитаюсь да напортачу – не видать мне частокола и щели будут, как во рту у певца Шуры!»
– Почем отдаешь? – без энтузиазма спросил он у Николашки, обращая взор куда-то в клумбу, где доживали короткий свой век цветки-ноготки, и добавил: – Денег нету.
Николашка оживился.
– А ты, Дядьпармён, со мной выпей, да с собой полчетверти отлей, на том и сойдемся да разойдемся... Гвозди в подарок!
– Доски неси… Гвоздей у меня своих ведро в сарае стоит!
 
Николашка шельмой метнулся со двора, пропав в вечернем тумане, словно в молочном абрате. Уже через десять минут он по одной поднес к пармёнову дому три отличных доски-двухдюймовки. Пармён Савелич осмотрел товар взглядом притязательного эксперта. Доски были хорошие, лучше чем свои, и это было понятно даже в туманных сумерках. Еще минуты две рассматривал, делая вид, что доски не идеальны, но торговаться не стал. Довольный выгодной сделкой и внезапно возникшим поводом для возлияний он указал Николашке тащить доски за дом.
 
На стол сообразили быстро. Закуской стал соленый огурец с желтоватыми, будто от гноя, боками. Пузытай и лоснящийся, он весил около килограмма – настоящий гусар! В двухведерной фляге их поместилось 16 штук, остальное место занимали вишневые и смородиновые листья, вперемежку с укропными палками. На дне ведра угрюмым НЛО лежал утопший окончательно малознакомый овощ – патиссон.
 
Сидели на кухне. Первая бутылка утекла быстро, как дети из школы. В глазах обоих появилась та самая озорная искра, которая, разгоревшись, в былые времена сжигала целые города. Спустя две сотни грамм Николашка споро добрался до той утомительной стадии, когда хмельному человеку хочется похорохориться. Он стал рассказывать Пармёну про то, что может спать по 25 минут в сутки, про свирепость пальцев на руках (дай мне гвоздь двухсотку – узлом свяжу!) и про устрашающую силу своего голоса. В подтверждение последнего он вдруг неожиданно громко запел! Про туман, огонек, что-то про слезы березы, платочек и тучку в небе. Уже на втором четверостишии он сбился, позабыв слова, и стал щелкать пальцами говоря: "Ну… Ну? Как там дальше?".

Пармён молча наливал горькую в стаканы и грыз невкусный огурец, хомяком складывая крупные его семечки куда-то за щеку. Он уже начал было думать: "А не стукнуть ли ему бутыль о голову, чтобы ушел поскорей", но случилось иначе. В момент, когда Николашка врал что-то про рыбалку и напуганную им щуку, которая утонула от страха, у Пармён Савелича закончилась выдержка. Шумно вдохнув он прицельно плюнул накопленными огуречными семечками прямо в Николашкину физиономию. В комнате стало тихо, примерно как тогда, когда Иисус сказал собравшимся: «Мужики, меня кто-то сдал!». Было слышно, как из под абажура люстры вылетела сонная муха, почуявшая неладное, и сломя голову устремилась к выходу. Гость в это время громко шмыгал носом и нервно моргал. От этих шевелений огуречные семечки отклеивались и падали на треснутую клеенчатую скатерть. Пармён молча встал из-за стола, поставил на стол закупоренную литровую бутыль, обещанную за доски, и придвинул ее Николашке. Затем выпил налитое из обоих стаканов, давая понять, что аудиенция закончена. Николашка к этому моменту зафиксировал лицо на стадии – "Хорошо посидели". Улыбаясь чуть набок, он взял со стола бутыль и положил ее в глубокий карман телогрейки. Он ловко сунул обе ноги в удобные кроксы, и по-самурайски тихо вышел в темноту начавшейся ночи. Пармен Савелич прикурил от спички, эффектно чиркнув ею о притолку, и встал в дверях, слушать, как удаляется скрип николашкиного велосипеда. Докурил, щуря седые глаза в темноту, плюнул звучно и ушел спать. Так закончился торговый день.
 
Наутро Пармён Савелича ждало открытие, своею грандиозностью сравнимое с доказательством второго признака равенства треугольников. Мчась под утренним дождиком по нужде за двор он увидел, что под толью, в его собственной стопке из десяти досок не хватает трех. Нет, эти три доски никуда не пропали, они лежали рядом, под разлапистой яблоней, примяв жухлую траву. Подумав с минуту, Пармён осознал страшное! Получалось, что Николашка вытащил из стопки три доски и «перепродал» их Пармёну! А выпив за чужой счет, еще прихватил литру чистого, и ушел... хоть и оплеванный, но совершенно не битый!
 
Брызгала кипящим маслом злоба и обида Пармён Савелича, когда он укладывал дважды купленные досочки на место. Завтракая, на Николашку громоподобно посылалась бубонная чума и беспощадный голод. Ближе к обеду Пармён Савелич утомился и осип, но продолжил истерить одними губами, шепотом. Вскоре, когда дошел до самокритики, решил все-таки остановиться. Пытаясь отвлечься, наугад достал с полки книжку с красочным корешком, и уютно уселся в кресло-качалку. Книжкой оказался "Альбом пород лошадей СССР", за авторством профессора С.В. Афанасьева. За ним он и провел оставшийся день, рассматривая картинки и бубня вслух об уздечках и подковах… напрочь позабыв про вчерашний афронт и утраченную бутыль.
 
Доски купленные сгорели в печи – зима оказалась внезапной в тот год. А дырку в заборе они вместе с краеведом Осиповым залепили фанерным плакатом «Знай и люби свой край», которую краевед утащил с одноименной лекции в райцентре...
С дождями буквы на плакате стали уплывать, а к весне остались только: «...ай  и ...ой».