Берёзовая манка

Берёзовая манка

Иван, мужик справный, в самом соку — тридцать пять годков кобелю, а ума, видать, и на полведра не наскребёшь, — застыл в музейном полумраке перед обрубком вековой лиственницы. Вперился буркалами в кривули, топором по плахе сеченные: «Щи скромные: мука, соль, говядина».

И так перекосило парня, будто ему под нос прошлогодний онуч сунули или сослепу глотнул из лохани с помоями. Скулы натянулись, нижняя губа — корытом.

— Это что ж за погибель господня? — зароптал на весь покой, аж пыль с прялок посыпалась. — Какое нутро сию хлябь стерпит? Муку в чугуне колотить — только требуху зазря переводить да белый свет срамить! Неужто наши деды акромя топора да этой затирухи слаще ничего не видали?

Тут из угла, из-под кривой зыбки, выпросталась старушонка — сморчок сморчком, ветром шатает, в чём только душа держится, а глазёнки вострые, ровно у хорька на полатях. Шамкнула проваленным ртом, будто дранку сухую ломает:

— Чего глотку дерёшь, пустомеля? То ж первейшая сладость была, вроде каши манной, что нынче городские барчуки трескают.

Иван аж шею вытянул:

— Так манка — она из манки и варится! А тут русским по белому: му-ка!

— Ой, лихо с тобой, недоросток, — вздохнула бабка, крестя сухонькой культяпкой зевок. — Мука муке рознь. То не пыль серая была, а наша, северная крупица. Силу давала — ух! Бабы по трое суток рожали — не пикали, мужики ёлки в обхват голыми ручищами с корнем ворочали. А родится та манка на ернике, на берёзках карликовых, что по тундре стелются. Ловить её в самый строгий срок надо — покуда лист не лопнул, а сок ледяной в корень не ударил. Висит на сучках чистым сахаром, белыми кистями, ветром её качает, а она так и манит, так и сыплется...

Выкатился Иван на крыльцо — в башке туман, в пузе от жадности заурчало. «Это ж какой фасон, — думает, — кашу прямо с куста горстями загребать!»

И махнул прямиком в болотину, где берёзки-невелички по колено в ржавой жиже мёрзнут. Час бродит, другой мается. Нос длинный в каждый корявый сучок тычет, зенки вылупил — выглядывает крупу заморскую. Сапоги яловые пудовой грязью налились, кухлянку сучьями изодрал, а на ветках — шабаш: одни почки смолистые да шишечки прошлогодние, горькие, как собачья жизнь.

«Э-э, шалишь, — сообразил Иван. — Манка — зверь пугливый, деликатный. Нахрапом её только дураки берут».

Высмотрел кочку повыше, улёгся пузом в студёный мох, торфом вонючим с боков обложился, а в треух веток берёзовых натыкал для маскировки — чисто лешак в засаде. Лежит, сопит, слюну глотает. Минуту не дышит, другую терпит. Мошка в ухо лезет, задница к кочке примерзает, а манная крупа с неба не падает, на ветках не сахарится.

Тут взыграла в мужике глупая ярость. Вскинулся Иван из трясины, образиной чёрен, торфом обмазан, взревел медведем и кинулся на несчастный ерник. Вцепился зубами в стволик — и давай кору драть да слюнявить! Грызёт, давится, дёсны в кровь растёр, горечь дубильную глотает — думал, до сладкой сердцевины доберётся. Какая там каша! Одно лыко да слёзы.

Уже впотьмах притащился на подворье к родному дядьке Михею. Руки трясутся, изо рта пена со стружкой, злой — непоевший шершень:

— Подавай, дядя, щей старинных! Всю тундру исползал — начисто бабы манку обобрали, ни зёрнышка сироте не оставили!

Михей, мужик крепкий, борода лопатой, окинул племяша тяжёлым глазом от драных сапог до веника на шапке, сплюнул под ноги:

— Тебе какой помол подать, лесной чёрт? Пшеничный битый али ржаной ядрёный? Крупитчатую аль мягкую, чтоб без зубов шамкать?

Иван аж икнул от обиды:

— Какая рожь, старый?! Ты мне про берёзовую толкуй, на кустах которая!

Михей только топнул да по затылку племянника ладонью огладил — так, что у того искры из глаз брызнули:

— Эх, дубина стоеросовая... На кусту у тебя только дурость растёт, да и та без поливу колосится. Манка — она из зерна берётся, из самой серчатки, когда жёрнов её по крупинке бережно тешет. Айда в амбар, горе луковое, покажу, как мужицкий хлеб добывают.

Взвалил Иван куль пшеницы — килограмма на два, а с непривычки и от него хребет затрещал, очи на лоб полезли. А Михей играючи пудовый ржаной мех под мышку подхватил.

Закрутили мельничку. Загудели каменные круги, застонали о тяжкой крестьянской доле, белая пыль столбом повалила — чисто метель закружила. Намололи вволю: и крупки ядрёной, словно речной песочек, и пыли белой, что пух лебяжий.

К ночи в чугунах щи поспевали. Дух по деревне пошёл такой, что собаки на привязи выть перестали и слюной изошли. Сели артелью хлебать: кто со шматом старого сала, кто с сухим грибом, а Иван уплетал с коровьим маслом — янтарные круги по ложке плавали. Мечет за обе щёки, пот со лба рукавом утирает, а в дурной башке опять мысль свербит:

«Ладно, манка из зерна родится, это дядька растолковал... Но на каких же таких развесистых берёзах пшеница со ржищей колосятся, ежели под них мужики такие мешчищи шьют?»