Отпечаток

Диван стоил трёх его зарплат. Тёмно-зелёный, вельветовый, с широкими подлокотниками. Сиденье было таким глубоким, что, когда он сел в первый раз, ноги едва касались пола. Жена сказала: «Зачем?» Он сказал: «Чтобы лечь.» Детей у них не было. В гостиной было пусто, и диван встал в неё, как встал бы человек, — заняв ровно столько места, сколько нужно.

В первый вечер он лёг и не помнил, как заснул. Будильник прозвенел через шесть часов. На вельвете остался точный отпечаток его тела — и он исчезал медленно, дольше, чем должен был.

Она готовила каждый день. Борщ, рагу, рыба с рисом. Он ел, мыл посуду, ложился, включал телевизор. Вельвет был тёплый, и с каждым днём диван подстраивался под его тело точнее — как перчатка, которую разносили. Он сказал жене: «Как будто он меня помнит.» Она посмотрела на диван, потом на него. И вышла из комнаты.

Однажды он протянул руку — подушка рядом была холодной и гладкой. Ни одной складки. «Ты где?» — «Здесь.» Голос из спальни. Он не пошёл. Диван был тёплый.

Он стал приходить домой раньше. Ужин ждал на столе. Квартира была пуста. Но ужин был горячий, пар поднимался от тарелок, а кухня — холодная. Он не спрашивал, кто готовил. Садился, ел, ложился. Вельвет пах сладко — не пылью, не тканью, а как кожа в изгибе шеи, когда уткнёшься носом. Он вдыхал и засыпал.

Потом он пришёл — и в квартире было тихо. На кухне стояли две тарелки. Котлеты, пюре, огурцы. Пар поднимался от обеих. Он позвал. Никто. Спальня — заправлена, халат на стуле, тапочки у кровати. Ванная — сухая. Прихожая — куртка, сумка, ключи в замке изнутри. Он посмотрел на вторую тарелку. Еда остывала. Он не тронул её.

Он лёг на диван. Подушка слева хранила вмятину, и она медленно расправлялась. Он смотрел, пока она не исчезла. Вельвет в том месте был горячий.

Он не позвонил никуда. Утром набрал начальника: «Я заболел.» И это была правда, хотя он ещё не знал, чем. На следующий день — снова. На третий — перестал звонить. Он вставал — до крана, до туалета — и возвращался. Когда он пытался подняться, вельвет цеплялся за кожу на шее — не больно, а нежно, как ладонь, которая не хочет отпускать.

Еда кончилась. До магазина он не дошёл. Вода. Корка хлеба. Потом и её не стало. Голод прошёл через неделю. Ему было хорошо. Впервые за всю жизнь — тихо, тепло, до дна хорошо. Вельвет пах всё сильнее, и ткань под ним стала тоньше, мягче, будто что-то проступало изнутри.

Телевизор замолчал. Соседи ждали неделю. Из квартиры не пахло. Вызвали полицию. Дверь вскрыли.

Он лежал на диване. Лицо спокойное, руки на груди. Вельвет вокруг тела потемнел, и когда полицейский потянул ткань, она не отделилась от кожи сразу — будто приросла. Жены в квартире не нашли. Её вещи стояли на местах. В шкафу одежда пахла тем же сладким запахом, что и диван.

Через месяц диван выставили на площадку. Родственников искать не стали. Наутро площадка была пуста. Сосед снизу забрал — как раз такой и искал, широкий, вельветовый. «Не боишься?» — спросили. «Чего?» — удивился он.

Вечером его жена легла на левую подушку. «Как тепло, — сказала она. — Будто тут кто-то только что лежал.» Он не ответил. Вельвет под её шеей уже хранил форму. Диван был тёплый. И в глубине вельвета, если прислушаться, кто-то тихо дышал.


Автор: Любишкин Дмитрий