Близнецовые пламена. Глава 21. Не только ты

ГЛАВА 21

НЕ ТОЛЬКО ТЫ

МОСКВА

17 октября 2025 года

Вяземский готовился к сеансу с той обстоятельностью, которая обычно помогала ему справляться с волнением, поскольку простые действия, выполняемые сосредоточенно и в установленном порядке, — проверить записи, наточить карандаши, раскрыть тетрадь на чистой странице, — возвращали ему ощущение, что предстоящее находится в пределах его профессиональной компетенции. Но именно сегодня это не помогало: он понимал, что поставленная задача, возможно, не имеет решения.

На письменном столе лежали клетчатые тетради в твёрдых обложках, которые он в течение двадцати лет покупал в одном и том же магазине на Большой Дмитровке. Рядом стоял старый кассетный диктофон, а чуть поодаль — цифровой, поставленный после некоторого раздумья, словно возможность сохранить происходящее сразу на двух носителях могла сделать достовернее то, что ему предстояло услышать, хотя сам он понимал, что две записи ещё не станут двумя независимыми свидетельствами.

За окном смеркалось, и дождь, который к вечеру то усиливался, заглушая шум проезжавших машин, то стихал настолько, что становилось слышно, как вода перебирает жесть подоконника, постепенно отделял квартиру от города, оставляя Вяземского в знакомой комнате, где всё принадлежало его жизни, и где сегодня должно было произойти что-то, к его жизни прежде отношения не имевшее.

Он перечитал свою последнюю запись:

«Пациентка Л., 75 лет. Наблюдается с 2003 года. Прежняя диагностическая оценка требует пересмотра. Состояния, которые рассматривались преимущественно в рамках аффективного расстройства, могут иметь и другое объяснение, связанное с особенностями творческого переживания. Не принял ли я интенсивность её внутренней жизни за признак болезни, потому что о болезни мне говорил мой опыт, а для определения её жизни как творческого процесса было только её собственное свидетельство?»

Вяземский снял очки и долго протирал стёкла, уже чистые. Он возвращался к мысли, которую человеку семидесяти девяти лет, всю жизнь профессионально занимавшемуся чужими душевными страданиями, следовало бы, пожалуй, счесть поздним соблазном: а что, если самое существенное в человеческой душе всё это время оставалось за пределами его внимания?

Большинство его пациенток приходили к нему после несостоявшейся любви или в ту пору, когда отношения, прежде чем окончательно распасться, успевали разрушить едва ли не всю выстроенную вокруг них жизнь. За разными словами, которыми каждая объясняла, почему продолжает любить человека, причинившего ей столько боли, Вяземский давно научился различать одно и то же — то, что в истории болезни он называл застреванием в прошлом, а про себя — душой, всё ещё обращённой к тому, от кого пора было отвернуться, чтобы увидеть хоть что-нибудь впереди. Обычно ему удавалось выводить их к свету. Проходили месяцы, и женщина, которая на первых встречах могла говорить только о нём — о том, что он сказал, почему ушёл или почему остался, превратив своё присутствие в ежедневное мучение, — начинала понемногу, сначала почти виновато, словно присваивала себе внимание, предназначенное другому, говорить о себе; и Вяземский умел дождаться этого поворота и узнавал его приближение раньше, чем сама женщина.

Лидию он с самого начала отнёс к тому же кругу и считал её историю с Алёшей мучительно затянувшимся переживанием утраты, которое со временем удастся ввести в берега. Однако годы шли, а поворот всё не наступал, и теперь, вспоминая их разговоры, свои рекомендации и медикаментозные назначения, недолгие облегчения, за которыми всякий раз следовало новое погружение в ту же боль, он должен был признать: за двадцать два года он так и не смог ей помочь. Любовь, которой он надеялся вернуть соразмерное место среди других её чувств, захватывала всё новые области её внутренней жизни — воспоминания, стихи, сны, разговоры с теми, кого рядом с нею никто другой не видел, — и куда следовало вести её из этого разросшегося мира, он уже не знал. Теперь она явно находилась в кризисе, и он воспринимал это как своё профессиональное поражение.

Перемена в его понимании наступила, когда, читая рукопись Лидии, Вяземский впервые задумался, не скрывалось ли за её страданием что-то ещё, чего он прежде не замечал. Любовь к Алёше продолжала болеть, но к этой боли прибавлялась другая — от всё откладывавшейся потребности воплотить случившееся в творчестве. Пережитое искало выхода, словно жизнь, уже однажды состоявшаяся в событиях, хотела состояться ещё раз — в слове, где Лидия наконец могла бы выразить то, что годами копилось в ней и всё настойчивее требовало быть сказанным. То, что он прежде склонен был считать фантазией пациентки, постепенно открывалось ему как писательский дар — сила, определявшая само устройство её внутренней жизни. И то, в чём врач видел болезненную неспособность освободиться от прошлого, приобретало другой смысл: она удерживала это прошлое, потому что ещё не успела превратить его в то, ради чего, быть может, и хранила.

С этой мыслью менялось и его собственное положение. Там, где врач годами переживал бессилие, исследователь вдруг увидел возможность, какой судьба прежде ему не предлагала: оказаться свидетелем самого сокровенного, застать душу за работой — когда она принимает в себя опыт, накопленный другими, узнаёт в чужом слове собственное, ещё не до конца высказанное переживание и продолжает начатое задолго до неё. Ему представлялось, что женщины, чьи голоса Лидия различала в себе, оставили после себя нечто, всё ещё искавшее выражения, и что каждая следующая, принимая это наследство вместе с собственными утратами, желаниями и надеждами, прибавляла к нему то, чего до неё никто не мог сказать. Творчество становилось для Вяземского зримой душевной жизнью поколений — она копилась в слове и всякий раз нуждалась в живом человеке, чтобы не прерваться.

Он хотел уловить мгновение, когда унаследованное становится её собственным и, обогащённое её жизнью, передаётся дальше — той, которая однажды услышит в себе её голос.

Он перестал протирать очки, но надевать их не спешил, словно ещё мог отсрочить необходимость увидеть собственную мысль до конца: всё это время он пытался вывести Лидию оттуда, куда теперь сам просил её вернуться.

Вяземский чувствовал себя на пороге открытия, которое, как он хорошо понимал, пока не мог бы обосновать в научной статье. Редакция серьёзного журнала вернула бы его работу вовсе не потому, что коллегам недоставало смелости признать необычное. Ему предложили бы определить, что именно он обнаружил, каким способом это можно проверить и при каких условиях другой исследователь сможет воспроизвести результат и по каким признакам отличить предполагаемое открытие от внушения, игры воображения, воспоминаний о прочитанном, наконец, от воздействия самого наблюдателя, которому так хотелось увидеть именно это.

И ответить ему было бы нечем.

Можно было наблюдать и регистрировать электрическую активность мозга, следить за пульсом, дыханием, изменениями мышечного напряжения, сопоставлять показатели, полученные до сеанса и во время него, и, вероятно, установить, что в определённую минуту Лидия переживала сильное возбуждение или что её состояние отличалось от обычного; однако ни один из этих показателей не объяснил бы, почему в эту минуту возникало именно такое слово, почему чужая боль, о которой она могла знать из книги, вдруг становилась её собственной и кто, если вообще уместно было спрашивать «кто», начинал говорить её устами.

Про себя — только там он позволял себе выражения, которых никогда не внёс бы в историю болезни, — Вяземский называл это теперь переносом души, — и понимал, что аппарата, способного зафиксировать такое состояние именно как перенос души, отделив его от сопровождавших телесных изменений, в его распоряжении нет. Прибор показал бы возбуждение мозга; диктофон сохранил бы звук; камера, поставь он её перед креслом, удержала бы лицо и жест. А то, ради чего он собирался смотреть, слушать и записывать, оставалось бы недоказанным.

Даже если бы Лидия снова произнесла те же слова, повторение ещё ничего не доказало бы: она могла запомнить их после первого сеанса; если бы заговорила иначе, он не сумел бы установить, вернулось ли прежнее состояние или возникло другое. И как проверить, что голос действительно принадлежит той женщине, умершей задолго до того, как люди научились сохранять голоса?

В этом и заключалось самое неудобное: он заранее понимал возражения, признавал их справедливость и всё-таки хотел провести опыт, результаты которого становились недоказуемыми ровно в том месте, где для него начинался его подлинный смысл.

Всю жизнь Вяземский стоял на твёрдой почве материализма и гордился этой твёрдостью, как гордятся фамильной мебелью, которую не меняют, даже когда она становится неудобной: душа была для него функцией мозга, любовь — состоянием, у которого есть своя химия, а то, что пациенты называли судьбой, почти всегда находило объяснение в детстве, в наследственности или неудачно сложившимися обстоятельствами. Коллеги, с которыми он десятилетиями спорил о частностях, в главном с ним соглашались, и лишь однажды, в конце девяностых, на конференции в Петербурге, его уверенность дрогнула от спокойного голоса Натальи Петровны Бехтеревой, говорившей с трибуны, что фактором, наиболее часто и существенно влияющим на состояние мозга здорового человека, являются эмоции, что всепоглощающий страх перестраивает самый базис мышления и человек лишается творческой мысли — «этого прекраснейшего из своих достояний», а радость есть неназванный биологический инстинкт выживания. Зал слушал почтительно, но в кулуарах над ней посмеивались, вспоминая книгу, в которой академик, руководитель Института мозга, признавалась, что столкнулась с явлениями, которых не могла объяснить и не считала себя вправе отрицать. Вяземский тогда смеялся вместе со всеми: такая откровенность казалась ему слабостью учёного. Теперь он всё чаще спрашивал себя, не требовала ли она большей честности, чем привычная уверенность, с которой он отвергал непонятное, и вспоминал свой смех с неловкостью человека, слишком рано высказавшегося о том, чего не понимал.

И разве сама Бехтерева не знала этого лучше других? Её отца расстреляли в тридцать восьмом году, мать отправили в лагерь, а девочка, которой потом предстояло возглавить Институт мозга, выросла в детском доме, и Вяземский иногда думал, что её слова о страхе, лишающем человека творческой мысли, написаны не только учёным, но и тем ребёнком, который этот страх помнил. Однако память подсказывала ему и других. Мандельштам в воронежской ссылке, в ожидании нового ареста, писал стихи с такой силой, какой у него не было в годы благополучия. Ахматова семнадцать месяцев простояла в тюремных очередях, сочиняла «Реквием», заучивала его с друзьями наизусть и сжигала черновики, потому что бумага могла стать доказательством. Заболоцкий, вышедший из лагеря в карагандинскую ссылку, переводил там «Слово о полку Игореве». Шаламов на Колыме, где за спрятанный листок можно было поплатиться жизнью, записывал стихи, которые позднее войдут в «Колымские тетради». А Даниил Андреев в камере Владимирского централа начал «Розу мира» — книгу, где тюремные стены расступались перед мирами, о которых Вяземский всю жизнь запрещал себе думать всерьёз. Страх, который, по Бехтеревой, должен был перестроить базис мышления и погасить мысль, у этих людей словно сжигал всё лишнее, и слово оставалось последним, чем они ещё владели, единственной свободой, которую нельзя было конфисковать при обыске. Вяземский понимал, что видит лишь уцелевших: о тех, у кого страх действительно отнял речь, не осталось ни стихов, ни свидетельств, и статистика, на которую опиралась Бехтерева, была, вероятно, на её стороне. Но женщина, которую он собирался сегодня увидеть, так же упрямо выживала словом, и наука о большинстве ничего не говорила ему об этой единственной.

Особенно часто он вспоминал теперь слова Бехтеревой о старости: годы уносят всё внешнее, и душа человеческая постепенно освобождается от покровов и предстаёт в своём первозданном виде, когда уже нет нужды нравиться и можно быть самой собой. В Лидии он видел именно это освобождение, но душа, проступившая в ней к семидесяти пяти годам, оказалась вовсе не умиротворённой: она помнила каждую боль и требовала для неё слова. И Вяземский впервые допустил мысль, которую ещё недавно счёл бы ненаучной: страдание даёт поэту материал, а радость — которую Бехтерева считала ещё не изученным инстинктом выживания, — приходит позже, в минуту, когда боль удаётся назвать и тем самым принять. Он вдруг вспомнил, что Лидия по утрам читает Псалтырь, и подумал, что псалмы говорили об этом задолго до Бехтеревой: сеющии слезами, радостию пожнут. Только учёный называл это инстинктом — слепой, биологической программой выживания мозга, а церковь — обетованием: страдание не бессмысленно, у него есть предел, и оно обязательно переродится в нечто высшее. Обетование требует от человека веры и терпения, пока он проходит через свою личную Бездну.

Лидия не укладывалась ни в его прежнюю картину мира, ни в картину Бехтеревой. Ум её был совершенно сохранён — ни память, ни логика, ни ирония не несли следов того распада, которого втайне боится всякий психиатр, — и всё-таки она годами жила в том самом страхе, о котором предупреждала Бехтерева, и в той любви, которую он сам привык называть застреванием в прошлом. Она жаловалась, что ей трудно глотать, давилась едой, боялась таблеток, которые он ей выписывал, словно горло отказывалось пропускать внутрь всё, что приходило извне; и он, как полагалось, искал причину в неврологии, в тревоге, в возрасте, пока не заметил, что в те недели, когда она писала, жалоб становилось меньше. Само по себе это ничего не доказывало, но заставляло внимательнее прислушиваться к тому, как она описывала своё состояние. По Бехтеревой выходило, что страдание должно было погасить в ней творческую мысль, а у Лидии, как у Сапфо, у Цветаевой, у Ахматовой, именно страдание гнало к слову, и стихи её рождались из того, что невозможно было ни проглотить, ни забыть, — меньше всего из воспитанного баланса эмоций. Но именно поэтому опасно было принять эту способность за оправдание страдания. Даже мысль о том, что для её поэтического дара особенно плодотворной была любовь, в которой расстояние питало тоску, а недосягаемость любимого оставляла простор воображению, теперь тревожила его: не начинал ли он оправдывать красотой её стихов ту боль, от которой столько лет пытался её избавить? Быть может, и горло Лидии отпускало именно тогда, когда слово наконец находило выход. И всё же он допускал, что, окажись Алёша рядом, войди в её повседневную жизнь со своими привычками, желаниями и слабостями, тот хрупкий мир, где она жила ожиданием встречи и где рождались её стихи, мог бы распасться от самой этой встречи.

Он хотел получить свидетельства женщин-творцов. Так ли рождались их стихи, похожи ли были их переживания на то, что испытывала Лидия? Их произведения были напечатаны, разобраны критиками, включены в историю литературы, тогда как жизнь, из которой они возникли, оставалась за строками, куда читателю позволялось заглянуть лишь настолько, насколько хватало его собственной способности чувствовать. Ему хотелось услышать в голосе Лидии голоса оставшихся в истории поэтесс: как каждая дышала перед первым словом, как любовь, тоска, радость, ещё не имевшие имени, переплавлялись в строку и как боль, найдя слово, сама оборачивалась радостью. И понять, что из пережитого ими оживает в Лидии и почему чужое чувство, сохранённое в стихах, она узнаёт с той точностью, с какой узнают собственное, однажды уже пережитое.

Он не знал, существуют ли эти голоса где-нибудь помимо памяти и воображения Лидии, и, пока сидел один за письменным столом, ещё мог признаться себе, что происхождение этих голосов интересует его меньше, чем возможность их услышать. «Я никогда не любил», — подумал он, и мысль эта, казавшаяся посторонней, почему-то осталась рядом.

Женщины в его жизни были. Теперь он чаще других вспоминал одну виолончелистку, с которой когда-то был близок. Она слушала его, чуть склонив голову, и он мог говорить долго, уверенный, что она его понимает и во всём с ним согласна. Что думала она сама, он, в сущности, так и не узнал. Помнил её руки, помнил, как она убирала волосы, прежде чем взять инструмент, а вот чем она жила в те дни, когда они не виделись, чего ждала от него и о чём, возможно, перестала спрашивать, — этого он теперь вспомнить не мог.

Он был с ней нежен, заботился о ней и полагал, что этого достаточно. Даже когда она лежала рядом, положив ладонь ему на грудь, он мог мысленно вернуться к оставленной на столе статье, к спору с коллегой, к больному, которого принимал утром. Она, должно быть, замечала его отсутствие, потому что иногда убирала руку. Он же дорожил этой своей способностью оставаться наедине с собой и считал её необходимым условием внутренней свободы.

Теперь ему предстояло войти в уединение Лидии, и он с некоторым неудовольствием подумал, что разрешения на это добивался куда настойчивее, чем когда-либо добивался откровенности от той женщины.

Лидию он уговорил сам. Попросил её попробовать при нём войти в то состояние, которое прежде наступало помимо её воли, а в последнее время стало ей подчиняться. Разговор оказался долгим. Она хотела знать, что он собирается делать, когда это начнётся.

— Слушать, — отвечал он.

— А потом?

Он обещал вмешиваться как можно меньше. Ему хотелось увидеть, как возникают образы, пока они ещё не стали воспоминаниями, которым она успела придать форму и смысл. В конце концов Лидия согласилась.

Прежде, прибегая к гипнозу, он знал, чего хочет добиться: чтобы человек перестал мучиться, смог спать, выдержал воспоминание, от которого до сих пор бежал. Сегодня всё обстояло иначе. Лидия могла бы спросить, чем этот опыт ей поможет, и ему пришлось бы подыскивать ответ. Зато собственный интерес был ему совершенно ясен. Ему хотелось увидеть своими глазами то, о чём до сих пор он узнавал лишь с её слов. Его занимало, с чего всё начнётся. Замолчит ли она посреди разговора, прислушается ли к чему-то, чего он не слышит? Узнает ли голос сразу? И как придут стихи — по одному слову, с остановками, с поиском нужного звука, или она заговорит так, словно кто-то уже произнёс всю строку и ей остаётся только повторить? Он надеялся, что это поможет и ей, хотя польза для Лидии представлялась ему гораздо менее определённой, чем то, чего ждал он сам.

Оставалось приготовить кабинет.

Расставляя свечи и выбирая место для цветов, Вяземский напоминал себе, что воспроизводит знакомые Лидии обстоятельства: запах, изменение освещения, постепенное отступление в тень повседневных вещей, чтобы, оставаясь на своих местах, они не удерживали её внимание. Она говорила, что переход начинался с ощущения запаха, источник которого порою находился рядом, а порою оставался неизвестным, и уже вслед за ним менялись свет, тяжесть тела, расстояние до предметов, словно мир сначала предупреждал её о чьём-то приближении и только потом позволял увидеть приблизившегося.

Вяземский погасил верхний свет, зажёг три свечи на низком столике у окна, затем ещё три в разных частях кабинета и, оглядев комнату, почувствовал неудовольствие от того, насколько легко всё подготовленное можно было принять за декорацию к представлению, в котором исполнительница заранее знала свою роль. Он переставил одну свечу, убрал другую подальше от кресла, но от этого кабинет лишь стал менее равномерно освещённым, и тени между книжными шкафами углубились.

Лилии и туберозы он поставил вместе, хотя запах оказался сильнее, чем ожидал: в нём соединялись прохлада церковного камня, ночное цветение сада и что-то тяжёлое, телесное, от чего трудно было отвлечься, как от дыхания человека, которого ещё не видишь, но который уже стоит слишком близко за твоей спиной.

Лидия пришла ровно в восемь. Старые часы в прихожей, которые, сколько он себя помнил, отставали на четыре минуты, пробили, когда она уже стояла на пороге, и Вяземский, привыкший к их опозданию, почему-то отметил его сегодня, как отмечают чужую оплошность.

Он помог снять серое пальто и увидел на ней длинное тёмно-зелёное шёлковое платье, свободно падавшее с плеч, сдержанное по покрою и такое мягкое, что при каждом движении ткань ненадолго повторяла очертания тела, прежде чем снова отступить от него свободными складками. Волосы были убраны наспех; яркая помада делала заметнее усталость лица, а взгляд, которым Лидия окинула кабинет, задержался на цветах так, будто она узнала что-то, ему неведомое.

— Вы всё подготовили.

— Я постарался воспроизвести условия, которые вы описывали.

Она посмотрела на свечи.

— Да. Почти.

— Почти?

— Там было прохладнее.

Вяземский хотел спросить, что она называет словом «там», но в эту минуту почувствовал холод возле щиколоток и невольно посмотрел на дверь, хотя дверь была закрыта, и до прихода Лидии никакого движения воздуха он не замечал. «Ожидание, усиленное внушением», — мысленно отметил он, с некоторым облегчением находя определение, которое позволяло пока не прислушиваться к собственным ощущениям.

Из ящика стола он достал оставленную ею папку со стихами и записями, которую накануне читал до трёх ночи, возвращаясь к отдельным строкам с тем беспокойством, какое испытывал прежде лишь над трудным клиническим случаем, когда все признаки были перед глазами, но главное, связывавшее их, ускользало.

— «Стихи уже звучали во мне, когда я ещё не знала, что хочу стать поэтом», — прочёл он. — Вы помните, как появилась эта строка?

Лидия посмотрела на листок.

— Нет. Помню, что написала. А как и почему — нет, не помню.

Вяземский подумал: он долго видел в этой непроизвольности признак утраты контроля и ничего не знал о счастье, которое она испытывала, когда стихи приходили сами, прежде всякого намерения их сочинить.

Он налил ей чаю и некоторое время сидел молча, слушая дождь, который теперь звучал тише, хотя по стеклу всё так же текла вода.

— Вы понимаете, что сегодняшний сеанс — исследование? Я предлагаю вам быть соавтором.

— Лев Аркадьевич, вы двадцать два года называли меня пациенткой, пока не заметили, что я пишу книгу. Теперь я соавтор.

Она улыбнулась и отвела глаза, и Вяземский, улыбнувшись в ответ, вдруг подумал, что эту её улыбку он знает гораздо хуже, чем колебания её настроения.

В старое кожаное кресло, куда он предложил ей пересесть, Лидия садиться отказалась, сняла туфли и устроилась на ковре, подогнув ноги; он хотел принести подушку, но она остановила его движением руки и закрыла глаза, словно приготовления, которым он придавал столько значения, теперь только мешали.

— Не торопитесь, — сказал он. — Если появится образ, попробуйте рассказать.

Она молчала долго, и в наступившей тишине он постепенно начал различать всё, что прежде проходило мимо слуха: лёгкий треск фитиля, шорох шёлка, едва заметное жужжание кассетного механизма, собственное дыхание, которое старался сделать тише, словно и оно могло помешать тому, ради чего он её пригласил.

Он вспомнил прочитанное о Каббале, о Древе сфирот как карте психики: Хокма — мудрость, первообраз, вспышка; Бина — понимание, рождение смысла из хаоса первообраза; а между ними — Даат, бездна знания, которое невозможно передать словами, его можно только пережить. «Художник стоит в бездне, — думал он. — Лидия стоит в ней уже полвека, а я всё то время, что её знаю, пытаюсь оттащить её к безопасному берегу». И он подумал, что слишком долго пытался судить о её творческом состоянии с того расстояния, на котором сам оставался недоступен всему, что её захватывало.

— Лидия, — сказал он тихо, — вернитесь назад. Не в воспоминание — в ощущение. В то время, когда стихи писались сами. Туда, где вы были проводником, а не автором.

— Я там, — произнесла Лидия.

Он подождал.

— Что вы видите?

— Большой зал. Здесь пахнет морской солью. Пеплом. Камфорой... Сандалом. И воском. Очень горячим воском.

Прошло, вероятно, минут двадцать, прежде чем она подняла голову, и за это время Вяземский несколько раз ловил себя на том, что всматривается в её лицо с той настойчивостью, с какой всматриваются в старую фотографию, когда знакомые черты вдруг начинают напоминать другого человека. Черты оставались прежними — те же скулы, тот же рисунок губ, те же веки, — но лицо сделалось моложе и древнее одновременно, как если бы с него сошли бытовая собранность, ирония, многолетняя светская защита, сошли тихо, как сходит рябь с воды, когда стихает ветер, и осталось то, что было под ними всегда.

— Кто ещё там есть?

Лидия открыла глаза, и он почувствовал нервную дрожь ещё прежде, чем она заговорила, потому что в её взгляде появилась обращённость к чему-то, находившемуся, по-видимому, совсем близко и вместе с тем на таком расстоянии от него, какого вся его долгая жизнь не помогла бы преодолеть.

Голос оставался её голосом, но свободнее стало дыхание, мягче и округлее — движения рук, чуть раскрывшиеся плечи приняли другую тяжесть, и Вяземскому представились белый камень, нагретый солнцем, ветер с моря, пальцы, знавшие прикосновение к струнам. Сапфо, подумал он, и от того, как быстро нашлось имя для происходящего, ему стало тревожно.

— Ты хочешь спросить меня, — сказала она, — почему я любила женщин.

Ему показалось, что вопрос обращён к самой Лидии, хотя взгляд её оставался направлен к нему.

— Потому что мужчины хотели быть героями моей песни. А женщины были самой песней.

Она повернулась к окну, за которым дождь стирал очертания противоположного дома, и некоторое время смотрела туда с таким вниманием, будто за полосами прибоя уже показался берег, к которому она возвращалась.

— Мужчина слушает женщину, пока надеется услышать в ней себя, — продолжала она, всё ещё глядя в окно. — А потом удивляется тому, сколько в ней остаётся, когда его имя уже ушло в прошлое.

Она сделала паузу, и Вяземскому показалось, что сам воздух в кабинете стал плотнее.

— А имя его смывается временем, словно след на прибрежном песке, и воля его оборачивается немотой: боги отняли у него дар слов, лира его безмолвствует, а чужая земля уходит из-под ног. Он верил, что без его дыхания я обращусь в прах, но Музы даровали мне бессмертие в песнопениях.

— Не проси разрешения на желание, — сказала она тише. — Не оправдывай его. Пусть твоё «хочу» звучит свободно и гордо.

Вяземский записал эту фразу и только на последнем слове заметил, что слишком сильно нажимает на перо.

Ему захотелось быть допущенным в тот мир, откуда она говорила, и желание это оказалось настолько острым, что он поспешил перевести его в вопрос, который можно было бы задать от имени исследователя. Вопрос не сложился. Он смотрел на её руки и думал, что согласился бы остаться в этой песне самой короткой нотой, если бы ему дали услышать её до конца.

На полях тетради появилось: «Изменение интонации. Переживание присутствия иной личности». Затем, ниже, уже без всякой осторожности: «Я это слышу».

Свеча у окна дрогнула, и вместе с движением пламени изменилась Лидия: выпрямилась, чуть подняла подбородок, убрала руку с колена, словно жест, который минуту назад был естественным, теперь показался ей излишне откровенным.

— Унижение, — произнесла она, — долго кажется концом всего. Особенно когда унижает человек, ради которого ты уже отказалась от многого и которому поэтому дала право судить об остальном.

Вяземский узнал Каролину Павлову по той строгости, которую сам прежде находил в её строках. Но он слишком хорошо знал, как охотно ум находит то, что ждёт найти, и уже не мог бы сказать, услышал ли Павлову или сам подставил её имя под услышанный голос.

— Потом остаётся работа, — продолжала она. — Подбираешь слово, отбрасываешь другое, возвращаешься к первому, и вдруг фраза начинает звучать так, как ты хотела, а иногда — так, как сама ещё не знала, что хочешь. От этого испытываешь такое наслаждение, что однажды замечаешь: человек, который мог заставить тебя замолчать, больше не может лишить тебя этого счастья.

Ему захотелось, чтобы эта женщина посмотрела на него с одобрением, признала его ум достаточно точным, а внимание достаточно глубоким, чтобы ей самой захотелось продолжить разговор, и он с удивлением обнаружил, насколько близко к желанию быть любимым находится желание стать тем, чьё присутствие ей необходимо. Он записал: «Ощущение, что Павлова говорит через неё», — и остановился, понимая, что пока описывает лишь собственное впечатление. Ниже, помедлив, добавил: «Объяснение как диссоциация не работает. Транс не работает. Это что-то третье».

Потом Лидия замолчала. Когда заговорила снова, голос стал совсем тихим. Почти неслышным. И в этом шёпоте было что-то такое плотное, что Вяземский невольно подался вперёд. Она стала меньше. Не физически — нет. Но будто вокруг неё возникли невидимые белые стены, и всё внешнее было отрезано.

— Я никогда не выходила замуж, — произнесла Лидия чужим голосом. — Меня считали затворницей. Они не понимали, что внутри меня было больше жизни, чем у всех них вместе взятых, живших снаружи.

Пауза.

— Я заперла себя в комнате, в которую никого не впускала. Тот, кого я любила, тоже оставался за дверью. Иногда мне кажется, что именно поэтому я могла продолжать его любить. Там я пережила всё и осталась свободной для того, что мне предстояло написать.

Вяземский вспомнил виолончелистку, её руку на своей груди, собственную уверенность, что право на внутреннее уединение принадлежит ему безусловно, и вдруг испытал мучительное желание войти туда, куда его не приглашали, оказаться единственным, для кого оставили бы дверь открытой. От этого желания ему стало жарко, и тут же он почувствовал неловкость: он хотел получить доступ к её одиночеству, разделить то, от чего прежде собирался её избавить, — не для того, чтобы овладеть женщиной, а чтобы овладеть её тайной. Хотя снаружи ничего не произошло: пожилой врач сидел с тетрадью на коленях и слушал женщину, согласившуюся участвовать в его опыте.

— Это самоизоляция? Кто вы? — спросил Вяземский.

Лидия медленно повернулась к нему.

— Разница между одиночеством и одиночеством огромная. Первое — клетка. Второе — крепость. Ты и сам это знаешь. Ты не узнал Эмили Дикинсон?

Дикинсон исчезла не сразу. Её белая комната словно ещё держалась в воздухе, когда Лидия подняла голову. Теперь в ней появилась другая строгость — духовная, без затворничества. Лицо стало мягче, но недоступнее. В глазах — печальная ясность женщины, которая знает желание мужчины, но ведёт его не к обладанию, а к отказу.

— Не всякое «нельзя» — тюрьма, — сказала она. — Иногда «нельзя» — последняя форма свободы.

Вяземский задержал дыхание.

— Отказ может скрывать в себе больше страсти, чем согласие. Когда женщина говорит «нет», чтобы сохранить достоинство, а не из страха потери, она сохраняет себя для того, что выше плоти.

Лидия провела пальцами по горлу, едва коснувшись кожи, и в этом осторожном движении появилась другая сдержанность, за которой Вяземскому почудилась жизнь, посвящённая чему-то столь сокровенному, что даже любимому человеку было бы позволено разделить её лишь отчасти.

— Иногда всё, что женщина могла бы отдать, собирается в одном слове, которым она удерживает себя от этого дара, потому что знает, кому принадлежит то, что от неё просят.

Кристина Россетти — имя возникло у него почти одновременно с желанием стать хранителем её границы, тем, кому позволено приблизиться настолько, чтобы видеть её, но кто остановится сам; и, пока он придавал этому желанию благородный смысл, где-то в глубине уже шевельнулось знание, что и такое место возле женщины может быть способом присвоить её себе. Он подумал, что, может быть, поэтому религиозная недоступность так часто возбуждает сильнее обнажённости. Оберегая её границу, он очерчивал бы круг владения: «она недоступна для всех, но я — тот, кто стоит ближе всех к этой тайне».

Элизабет Барретт Браунинг пришла мягче. Лидия согрелась изнутри, словно увидела давно ожидаемого человека, и улыбка, обращённая к тому, кого она ждала, была настолько доверчивой, что Вяземскому захотелось хотя бы однажды увидеть такую улыбку в ответ на собственное появление. В её лице возникла молитвенная открытость, которую он всегда считал опасной, поскольку знал, как легко женщина, благодарная за возвращённую ей жизнь, превращает любимого мужчину в посредника между собой и Богом.

— Любовь может спасти голос, — сказала она. — Но не потому, что мужчина дарит его женщине. Он только открывает дверь, за которой голос уже ждёт.

Она подняла руку к груди, улыбаясь кому-то, кого Вяземский видеть не мог, и ему захотелось стать тем, кому она доверилась бы с такой же полнотой. Он представлял, как помог бы ей, сколько сумел бы понять, от сколького уберечь, и за этими мыслями почти сумел скрыть от себя надежду, что однажды она сама скажет, какую роль он сыграл в её жизни.

— Я ведь уже писала, — продолжала она, — уже знала свой голос, но столько лет жила так, будто пространство, в котором мне было разрешено существовать, и есть всё, что ждёт меня в будущем. А он, человек, которому я была нужна, открыл дверь и ждал, пока я решусь выйти. Мне предстояло поверить, что жизнь, которую я могла вообразить для других, может стать и моей.

Вяземский записал имя и задержал ручку над страницей: ему вдруг стало досадно, что благодарность, которую он слышал в её голосе, принадлежала другому, словно за этот вечер он уже успел сделать что-то, что давало ему право хотя бы на её часть.

Новый голос возник на длинном выдохе, и в нём слышалось столько нежности, которой больше не к кому было обратиться, что Вяземский почувствовал привычное желание помочь раньше, чем понял, какая помощь здесь возможна.

— Когда теряешь человека, — произнесла Лидия, — ещё долго продолжаешь говорить с ним так, как говорила прежде, и только потом замечаешь, что сама себе отвечаешь за него. Может быть, тогда и начинается песня. Ответа уже нет, а ты всё ещё слушаешь и слышишь.

Психоаналитически это было безупречное описание интроекции — когда потерянный объект инкорпорируется, встраивается внутрь психики. Диалог с любимым не прекращается, но, оставшись в одиночестве, женщина присваивает себе его голос. Именно из этого внутреннего расщепления и рождается полифония поэзии. Песня начинается там, где реальный собеседник исчез, но внутренний монолог стал настолько мощным, что перерос в искусство. Она больше не ждёт ответа извне — она сама стала этой вселенной. Марселина Деборд-Вальмор, подумал он, вспоминая, сколько раз читал её стихи и как мало задумывался о том, что за словом «утрата», которое так легко вписать в литературоведческую статью, стояли дни, когда нужно было встать, одеться, пережить утро и дожить до ночи.

Он протянул руку, собираясь коснуться её пальцев, и остановился: в этом привычном жесте, которым столько раз давал человеку почувствовать, что рядом кто-то есть, ему вдруг открылось собственное нетерпение — желание поскорее сделать хоть что-нибудь. Оставаться рядом и просто слушать, принимая чужую боль без надежды её облегчить, оказалось труднее, чем снова занять знакомое, защищённое место того, кто знает, что делать.

Лидия вдруг откинула голову, встала с ковра и медленно расправила плечи, словно невидимые стены, которыми она только что была окружена, отступили. Шёлк скользнул по бёдрам и улёгся свободнее; она сделала шаг, и свет свечи прошёл по ткани, на мгновение обозначив колено.

Вяземский отвёл глаза и сразу посмотрел снова.

Ему показалось, что платье стало прозрачнее, хотя тёмно-зелёный шёлк оставался тем же, и он видел лишь то, что позволяли увидеть движение ткани и свет; однако теперь под тканью проступало тело женщины, которое он прежде как будто обходил вниманием, соблюдая привычную профессиональную осторожность, и оттого открывшееся казалось почти невозможным, словно на старой картине под слоем поздней записи обнаружили первоначальный рисунок, всё это время остававшийся скрытым.

Он увидел линию плеч, мягкую тяжесть груди, живот, которому годы оставили упругость, стройность бёдер, босые ступни на ковре и спину, в которой соединялись такая открытость и такая независимость, что ему захотелось приблизиться, хотя он знал: именно теперь он должен остаться на месте.

— Они говорили, что у меня нет стыда, — произнесла она низким голосом, в котором слышалась усмешка. — Я долго думала, какое слово они хотели заставить меня вычеркнуть. Оказалось, почти каждое, в котором я узнавала себя.

Мирра Лохвицкая.

Он написал имя и некоторое время смотрел на него, словно запись могла удержать в пределах исследования то, что уже происходило с ним самим.

— Тело ведь тоже помнит, — продолжала она. — В женщине тело и душа так тесно связаны, что порою сама не знаешь, откуда приходит тоска. Когда голодает тело, страдает и душа, а когда душа наконец находит слова, чтобы высказать свои желания, плоть узнаёт в них себя.

Лидия посмотрела в глаза Вяземскому и продолжила:

— Мужчины творят из холодной мысли, выстраивая стих, точно каменный замок, — в её голосе скользнула едва уловимая горечь. — Они говорят о страсти, но стоят в стороне. Женщина же бросает в песню всю себя, без остатка. Для нас слово — не бесплотный призрак и не строгая абстракция, рождённая умом. Оно дышит, оно соткано из трепета плоти и укоренено в недрах самой изначальной памяти тела. Когда истомлённая душа наконец обретает созвучие и долгожданный образ, это не просто озарение мысли — это физический отклик, сладкая судорога, пронзающая всё существо, от которой замирает и вновь бьётся сердце.

Вяземский почувствовал желание, которое уже нельзя было объяснить одним любопытством к её состоянию, и, признавшись себе в этом, он испытал почти облегчение: по крайней мере, здесь ему больше не нужно было прятаться за научные термины. Он сидел перед женщиной, которой обещал безопасное присутствие, и ему стоило немалого усилия оставаться неподвижным, когда хотелось протянуть руку и прикоснуться к ней.

Лидия повернулась, и мягкость лица исчезла, уступив место выражению внимательному, чуть насмешливому, словно следующая собеседница успела прочесть то, что он благоразумно оставил при себе.

— Вам хотелось бы, чтобы желание согласовалось с мыслью, мысль — с верой, а жизнь можно было устроить так, чтобы она перестала задавать вопросы, — сказала она. — А если согласия нет, вы ищете, что следует исправить.

Он узнал Гиппиус, которую называли «декадентской мадонной», по этому холодному «вы», которым она отстраняла собеседника вернее, чем любым возражением.

— Иногда человек живёт именно этим несогласием. Вы устраните противоречие и потом долго будете искать, куда исчез сам человек.

Вяземский почувствовал раздражение, слишком личное для научного спора, которого никто ему не предлагал: за полвека практики он много раз помогал людям обрести равновесие, почти никогда не спрашивая себя, что вместе с болью уходило из их жизни, и теперь невольно думал, всегда ли умел различить мучение, от которого человек хотел освободиться, и внутреннее творческое напряжение, которым тот жил, сам того не осознавая.

Он не успел закончить мысль: Лидия резко вдохнула, побледнела, и на лице её появилось выражение такой беззащитности, что он поднялся.

— Лидия Валентиновна, вы меня слышите?

Она молчала, и в несколько секунд, пока он ждал ответа, все прежние соображения потеряли значение; осталась женщина, за состояние которой он отвечал и которую сам попросил войти глубже, чем было безопасно.

Потом Лидия повернула голову, волосы соскользнули на плечо, и в голосе, которым она наконец заговорила, появилась знакомая изысканность, та медлительность, с какой порою произносят слова, когда хочется ещё немного побыть с человеком, который их слушает.

Он узнал Беллу — так она читала когда-то в переполненном зале, будто боялась поранить каждое слово. Он помнил её особенный, летящий, слегка вибрирующий голос, запрокинутую голову и невероятно бережное, почти сакральное отношение к звуку.

— Бывает такая минута, — произнесла она, — когда уже не знаешь, что сказать, чтобы человеку стало легче, и всё-таки продолжаешь говорить, потому что он слушает, а ты слышишь по его дыханию, что ему ещё нужно, чтобы ты была рядом.

Она чуть улыбнулась, словно прислушиваясь к тому, как отозвались её слова.

— Тогда и самое простое слово произносишь бережно. Чтобы ему было куда укрыть свою боль. Иногда человека спасает одна интонация.

Вяземский медленно сел. Только теперь он почувствовал, как устал, и позволил себе некоторое время просто слушать, перестав искать в её словах то, что следовало запомнить или записать. Ему казалось, что этот голос бережёт и его тоже, хотя ничего о нём не спрашивает, и оттого хотелось сидеть совсем тихо, пока фраза длится и ещё можно оставаться внутри её звучания.

Лидия подалась вперёд, и он ещё несколько мгновений прислушивался к прежней интонации, которой в её голосе уже не было.

В ней появилась напряжённость, которую он знал по её стихам, по разговорам об Алёше, по тому, как она иной раз замолкала посреди собственной фразы, потому что точное слово ещё не находилось, а всё, что должно было в нём заключаться, уже существовало и требовало выхода.

— Любовь — не оправдание. Любовь — требование, — сказала она. — Она требует порой больше, чем человек способен дать. Тогда и появляется это удобное слово — «невыносимая». Его произносит тот, кто не выдержал, только виноватой остаётся та, которую он не смог вместить.

Цветаева.

Вяземский смотрел на Лидию и думал об Алёше, которому когда-то было дано быть рядом с этой женщиной, ещё не знавшей, сколько в ней заключено. Он почти завидовал тому молодому человеку, столь далёкому от нынешнего Алёши, жившего на западном побережье США в своём защищённом доме с любимой женой. Он выбрал жизнь, где слова обещали ровно столько, сколько человек был готов исполнить. Вяземский понимал, как мало знает о его выборе, и всё же продолжал думать о нём с ревностью, которую почти удавалось принять за понимание Лидии.

— Только не отдавай огню всё, — продолжала она, и голос стал тише. — Я знаю, как хочется, чтобы горело до конца, чтобы ничего случайного, никакой пощады. А потом ищешь среди сгоревшего то, ради чего всё началось, и узнаёшь слишком поздно, как много хотела сохранить.

Она медленно провела ладонью по колену, словно разглаживала складку, которой Вяземский не видел.

— Попробуй отдать это строке. Всё, с чем идёшь к нему, всё, чего ждёшь, о чём боишься попросить. Может быть, строка выдержит то, чего живой человек выдержать не смог.

Вяземский ощутил, как внутри него что-то оборвалось: то, что минуту назад ему почти удавалось принять за понимание, больше не позволяло назвать себя иначе, чем ревностью. Полувековой опыт закричал об опасности: он больше не стоял над процессом. Он провалился в него. Он ревновал пациентку к призраку из прошлого, судил незнакомого ему человека и тайно желал занять его место — место того, кто смог бы её вместить. Эта цветаевская стихия, этот огонь, который Лидия пыталась укротить невидимым движением руки по колену, перекинулся на него самого.

Он судорожно потянулся к тетради. Ему необходимо было немедленно отгородиться от неё, вернуть себе спасительную роль исследователя, пока личное влечение окончательно не разрушило границы сессии. Пальцы слегка дрожали, но когда карандаш коснулся бумаги, Вяземский заставил себя писать сухо, отстранённо, пряча живое смятение за жёстким медицинским латыно-русским гнозисом. Он вывел на чистой странице слово «Резюме» и быстро записал:

«Наблюдается феномен глубокой суверенной сублимации. Пациентка успешно трансформирует деструктивный аффект утраты (объект "Алёша") в жёсткую знаковую систему — поэтическую строку, которая выполняет функцию психического контейнера. Происходит инкорпорация утерянного объекта: не находя ответа вовне, Эго присваивает себе голос Другого, порождая множественную внутреннюю полифонию (идентификация с архетипами сжигающего чувства — М. Ц.).

Критическое примечание: Масштаб транслируемого аффекта вызывает у аналитика интенсивный, эротизированный контрперенос. Терапевтическая нейтральность парализована личной ревностью к первичному объекту. Для спасения психической структуры пациентки и продолжения работы требуется не "лечение" её творческого напряжения, а жёсткий контроль за границами аналитика. Противоречие не устранять — оно является каркасом личности».

Вяземский закрыл тетрадь. Щелчок обложки прозвучал в тишине кабинета как выстрел. Он снова посмотрел на Лидию. Защита была выстроена, диагноз записан, но он знал, что эти строчки в тетради — лишь слабая попытка удержать руками ураган, который уже бушевал внутри него самого.

Лидия опустила голову и после долгой паузы сказала почти своим голосом:

— Это про Алёшу. Она мне про Алёшу говорит.

Вяземский промолчал: ей нужно было ещё немного побыть с тем, что она услышала, — с ними обоими, с Алёшей и с той, что говорила о нём, — и места рядом с ними ему никто не предлагал.

Последняя перемена происходила так медленно, что он заметил её лишь тогда, когда сам выпрямился в кресле: плечи Лидии опустились, лицо стало спокойнее и строже, и во всей её фигуре появилась собранность человека, которому уже незачем подтверждать своё право находиться здесь.

— Рядом со мной часто выпрямлялись, — сказала она. — Иногда человеку достаточно напомнить, как он стоит.

Вяземский опустил взгляд, словно она заметила то движение, которого он сам ещё не успел осознать.

Ахматова.

Ему показалось, что в комнате стало просторнее и холоднее, хотя запах цветов по-прежнему был тяжёлым, а свечи успели оплыть настолько, что воск стекал на блюдца.

— Когда боль становится слишком сильной, хочется, чтобы её увидел тот, кого любишь, — произнесла Лидия. — Кажется, если он поймёт, как тебе больно, то останется. Он и вправду задержится, подержит за руку, и ты будешь бояться пошевелиться, пока его рука лежит в твоей, хотя уже чувствуешь, что он ждёт минуты, когда сможет уйти. А потом наступит ночь, которую придётся пережить самой.

Она помолчала, глядя на огонь, и Вяземский ждал, боясь пошевелиться.

— Когда захочешь кричать — попробуй найти слово. Может быть, будешь долго искать, возвращаться, зачёркивать, а там и утро.

Он слушал, чувствуя, сколько таких ночей должно было пройти, прежде чем об этом стало возможно говорить так ровно.

— Придётся жить дальше. Даже когда кажется, что всё, ради чего жила, уже позади. Особенно тогда.

Вяземский положил ладонь на тетрадь. Ему хотелось стать единственным человеком, который услышит всё, сохранит, поймёт, сумеет однажды вернуть Лидии то, что она, может быть, сама забудет, и в этом желании было столько заботы и столько жадности, что отделить одно от другого он уже не мог.

Он попробовал припомнить последовательность голосов и сбился, хотя имена были записаны и оставалось только открыть тетрадь. Вяземский помнил движение её руки, свою ревность к мужчинам, которых давно не было рядом с этими женщинами, шелест платья, слова, после которых становилось трудно дышать, и то, как всякий раз хотел занять возле говорившей особое место.

Теперь ему хотелось всего сразу, и он с испугом понял, что исследовательская надежда услышать голоса женщин-творцов незаметно привела его к желанию обладать той, в которой они прозвучали; ему казалось, что каждая оставила в Лидии что-то, к чему он уже считал себя причастным лишь потому, что ему позволили это увидеть, словно её откровенность давала ему право на близость, которой она сама ему ещё не предлагала. Возможно, так начиналась любовь у человека, который слишком долго узнавал о чувствах из чужих признаний. Или так начиналось другое, для чего он пока выбирал наименее пугающее слово.

* * *

Пламя дрогнуло, и тёмно-зелёный шёлк, ещё недавно казавшийся прозрачным, снова стал плотным, скрыв очертания тела, которые только что проступали перед ним с такой волнующей ясностью. Глядя на эту игру света, Вяземский почувствовал странную печаль, словно вместе с привычным обликом комнаты возвращалось и прежнее расстояние между ними, которое за этот вечер он почти перестал ощущать.

— Лидия Валентиновна! — позвал он как можно мягче.

Она стояла в полупрофиль, глядя куда-то поверх свечей.

— Вы меня слышите?

— Ещё немного, — отозвалась Лидия, не поворачиваясь.

— Вернитесь, — сказал он. — Я отвечаю за ваше состояние.

Лидия повернула к нему голову.

— А за своё?

Вяземский почувствовал холод уже возле колен и вдруг понял, что давно перестал различать, откуда он идёт.

— Вы слышите мой голос. Вы в Москве, у меня в кабинете. Под ногами ковёр. За окном дождь. Я рядом.

Он говорил медленно, повторяя её имя, возвращая ей те же вещи, которые несколько часов назад старательно убирал из света, и ждал, пока она сможет снова оказаться среди них.

Где-то в квартире отозвалась батарея, вода зашумела в трубах, Лидия глубоко вдохнула, и это знакомое усилие дыхания показалось Вяземскому первым достоверным событием за весь вечер. Она слегка покачнулась. Он поддержал её за локоть, помог сесть — в то самое кресло, от которого она отказалась в начале вечера, — подал ей стакан воды и только тогда заметил, как сильно дрожат собственные руки.

— Что произошло? — спросила она.

Голос был усталым, обыкновенным, и от этой обыкновенности ему стало несколько легче.

— Вы не помните?

— Не совсем. Запах помню. И холод. Ещё будто мне всё время поправляли плечи. Чтобы я держалась ровнее.

— Вы говорили, — сказал он.

— Глупости?

— Нет.

Лидия улыбнулась.

— Уже хорошо.

Она посмотрела на него с той внимательностью, которую он столько лет видел, почти не замечая, что и сам бывал предметом её наблюдения. Теперь он почувствовал, что она пытается понять, что произошло между ними за этот вечер. Затем она перевела взгляд на цветы, на оплывшие свечи и на окно, где теперь отражалась вся комната.

— Вы вошли в состояние глубже, чем я ожидал, — продолжил Вяземский.

— И вы испугались?

— Да.

Она поставила стакан.

— За меня?

Он долго молчал.

— Не только.

Он смотрел на Лидию, пытаясь совместить лицо женщины, сидевшей напротив него в кресле, с теми лицами, которые, как ему казалось, только что видел. Ему хотелось рассказать, как сначала он перестал узнавать её, а после — начал узнавать во всех, кто говорил через неё. Но он уже не был уверен, что сумеет отделить пережитое ею от того, что пережил сам, и боялся, что позднее она примет отголосок его слов за собственное воспоминание. И к тому же пришлось бы признать, что, пока она находилась там, он тоже куда-то ушёл и вернулся с тем, чего пока не понимал сам, хотя уже чувствовал, как трудно будет записать правду об этом вечере, говоря только о Лидии.

* * *

Собиралась она торопливо, как будто хотела поскорее остаться одна. Вяземский вызвал такси, помог надеть пальто, подождал, пока Лидия найдёт в сумке телефон. Ему хотелось попросить её остаться ещё ненадолго, предложить чаю, заговорить о чём-нибудь простом, что позволило бы вечеру закончиться обычным разговором, однако она уже стояла возле двери. Серое пальто, скрывшее зелёный шёлк, словно возвращало её в собственную жизнь, куда он мог войти лишь по её приглашению, и с этим теперь было трудно мириться.

Он попросил написать, когда она доедет, закрыл дверь и некоторое время оставался в прихожей, прислушиваясь к лифту, который спускался с медлительностью, прежде его никогда не раздражавшей, пока тот не остановился внизу.