Печаль длиною в жизнь - роман

 Самсон  Гелхвидзе - ПЕЧАЛЬ ДЛИНОЮ В ЖИЗНЬ - Историко-биографический роман

ПРОЛОГ
Человек, которому снилась Грузия
В Миргороде осень наступала неторопливо. Сначала желтели листья на старых деревьях, потом холодные ветры начинали тревожить сад, а по утрам над рекой поднимался туман, похожий на тонкую белую ткань, наброшенную на землю чьей-то невидимой рукой.
В такие дни Давид Гурамишвили особенно остро чувствовал одиночество.
Он давно привык к украинским просторам, к размеренной жизни небольшого города, к людям, которые уже не спрашивали, откуда он родом, и почти не замечали в его речи непривычного для них грузинского произношения. За долгие годы здесь многое стало ему близким. Он знал соседей, помнил дорогу к церкви, различал голоса птиц в собственном саду. Земля, на которой он жил, больше не казалась совершенно чужой.
Но родиной она так и не стала.
Родина оставалась там, за далёкими горами, за дорогами, которые он когда-то покинул молодым человеком и к которым уже не мог вернуться прежним.
В тот вечер Давид сидел у окна. На столе лежала раскрытая рукопись. Рядом стояла небольшая чернильница, а возле неё — подсвечник, в котором догорала свеча. Старик время от времени наклонялся над бумагой, делал несколько записей, затем откладывал перо и долго смотрел в темноту за окном.
Ему было уже много лет. Руки, когда-то державшие оружие и поводья коня, теперь заметно дрожали. Лицо избороздили глубокие морщины, но глаза сохраняли ту особенную ясность, которая бывает у людей, слишком многое переживших и научившихся не обманывать самих себя.
Он перевернул страницу.
На ней стояло название — «Давитиани».
Давид провёл пальцами по написанным буквам.
— Вот и всё, — тихо произнёс он. — Сколько лет прошло, а всё ещё не могу закончить…
За дверью послышались шаги.
— Давиде Георгиевич, вы опять не спите?
В комнату заглянула Татьяна. Она уже знала эти поздние часы, когда муж забывал о времени и мог просидеть над рукописью до самого рассвета.
— Не спится, Таня.
— В комнате холодно. Я принесла вам ещё дров. Может быть, сегодня хватит писать?
Он улыбнулся.
— Ты каждый вечер говоришь мне одно и то же.
— Потому что каждый вечер вы обещаете лечь пораньше, а потом я нахожу вас здесь.
Татьяна подошла к печи, поправила поленья и повернулась к нему.
— Что вы сегодня пишете?
Давид посмотрел на рукопись.
— О том, что человек уносит с собой, когда у него отнимают почти всё.
— А что у него остаётся?
Он не сразу ответил.
— Память. Если Господь не отнимет и её.
Женщина подошла ближе и посмотрела на исписанные листы.
— Вы опять о Грузии?
— А о чём же ещё?
В её голосе не было ни ревности, ни упрёка. Она давно поняла, что в душе Давида существует пространство, куда никто не может войти до конца. Там жили горы, знакомые с детства дороги, старые церкви, голоса давно умерших людей и та страна, которую он пронёс через всю жизнь.
— Иногда мне кажется, — сказала Татьяна, — что вы разговариваете с ней чаще, чем со мной.
Давид поднял глаза.
— Не обижайся. Это не значит, что я тебя не слышу.
— Я не обижаюсь. Просто хочу знать, что вы чувствуете.
Он откинулся на спинку кресла.
— Представь себе человека, который однажды покинул свой дом. Сначала он думает, что уехал ненадолго. Потом надеется вернуться через год. Затем проходит десять лет, двадцать… И однажды понимает, что вся его прежняя жизнь осталась где-то далеко, за пределами досягаемости. Он может построить другой дом, завести сад, встретить хороших людей. Но каждое утро, просыпаясь, он всё равно слышит в душе голос той земли, где родился.
— И этот голос не умолкает?
— Никогда.
Татьяна осторожно коснулась его плеча.
— Тогда пишите. Может быть, ваши слова когда-нибудь услышат те, кто живёт там, куда вы так хотите вернуться.
Давид посмотрел на неё с благодарностью.
— Ради этого я и пишу.
Когда она вышла, он ещё долго сидел неподвижно. Потом взял перо и вывел несколько слов на чистом листе.
Ему хотелось рассказать не только о себе. Он хотел, чтобы потомки узнали, какой была его страна в те годы, когда над ней сгущались бедствия, когда князья спорили о власти, когда вчерашние союзники становились врагами, а простые люди платили за чужие распри собственными жизнями.
Он помнил лица. Помнил голоса. Помнил страх, который однажды поселился в сердцах людей и уже не хотел уходить.
И ещё он помнил самого себя — молодого Давида, который когда-то смотрел на родные горы и не подозревал, что однажды они станут для него недостижимой мечтой.
Старик закрыл глаза.
Перед ним возникла Грузия.
Не та, о которой рассказывали путешественники, и не та, которую изображали на картах. Перед ним появилась его собственная страна: с утренним светом над долинами, с шумом воды, с запахом земли после дождя, с виноградными лозами возле домов и голосами людей, которые были частью его жизни.
Он увидел старую Картли такой, какой запомнил её навсегда.
И тогда воспоминание, много лет хранившееся в глубине души, снова стало явью.
Давид открыл глаза, придвинул к себе рукопись и начал писать.
Его история начиналась не в Миргороде.
Она начиналась там, где он впервые понял, что значит быть сыном своей земли.
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Под небом старой Картли
В те годы Картли жила тревожной жизнью.
Казалось, сама земля, веками привыкшая к нашествиям, междоусобным распрям и смене властителей, уже не могла обещать своим детям спокойного будущего. На дорогах всё чаще появлялись вооружённые отряды, в селениях говорили о новых опасностях, а вести из соседних областей приходили одна тревожнее другой.
Но у каждой страны есть своя повседневная жизнь, которая продолжается даже тогда, когда историки впоследствии называют её эпохой бедствий.
Люди пахали землю, собирали виноград, чинили крыши, растили детей. Женщины выходили к колодцам, мужчины обсуждали цены на зерно, старики вспоминали времена, которые молодым казались почти легендарными.
И над всем этим стояли горы.
В окрестностях Сагурамо утро начиналось с прохладного воздуха, наполненного запахом трав и влажной земли. Солнце появлялось из-за возвышенностей постепенно, словно не спешило нарушать тишину долины. Где-то далеко перекликались пастухи, слышался лай собак, а на склонах медленно двигались стада.
Здесь, в Гориcубани, неподалёку от Мцхеты, в 1705 году родился Давид Георгиевич Гурамишвили.
Его семья принадлежала к старинному грузинскому княжескому роду. В доме помнили имена предков, рассказывали о прежних поколениях, говорили о достоинстве, чести и долге перед землёй, которая досталась потомкам не случайно.
Однако маленький Давид ещё ничего не знал о том, насколько тяжёлой может оказаться жизнь человека, родившегося в знатном доме.
Для него мир поначалу ограничивался совсем небольшим пространством: двором, садом, комнатами родительского дома и дорогами, по которым он мог бегать, не опасаясь, что кто-нибудь окликнет его с тревожной вестью.
Однажды утром мальчик стоял у ограды и смотрел на дальние склоны.
Ему было интересно, что находится за ними.
— Давид!
Он обернулся. Отец, Георгий Гурамишвили, стоял у крыльца.
— Ты опять куда-то собрался?
— Я никуда не собрался, отец. Просто смотрю.
— На что?
— На горы.
Отец подошёл к нему и тоже посмотрел вдаль.
— Красивы?
— Очень.
— А знаешь, почему они кажутся такими красивыми?
Давид пожал плечами.
— Потому что далеко?
Георгий усмехнулся.
— Отчасти. Но не только. Человек часто видит красоту яснее, когда не может прикоснуться к ней рукой.
Мальчик задумался.
— А если подняться на гору, она перестанет быть красивой?
— Нет. Просто ты увидишь её с другой стороны.
— Тогда я хочу подняться.
— Когда вырастешь, поднимешься. Только помни: не всякая дорога ведёт туда, куда тебе хочется.
Давид посмотрел на отца.
— А как узнать, какая дорога правильная?
Георгий не ответил сразу. Он положил ладонь сыну на плечо.
— Иногда узнаёшь слишком поздно. Поэтому прежде, чем сделать шаг, старайся понять, ради чего ты его делаешь.
Эти слова мальчик тогда не запомнил. Вернее, они не показались ему особенно важными. В детстве советы взрослых редко воспринимаются как предостережения на всю жизнь.
Но спустя много лет, когда судьба заведёт его далеко от родного дома, он не раз вспомнит этот разговор.
В доме Гурамишвили уважали образование. Книги и церковные тексты не считались ненужной роскошью. Мальчику старались привить уважение к слову, к памяти предков, к вере и к людям, независимо от их достатка.
Давид рос наблюдательным ребёнком. Он мог долго сидеть в стороне, слушая разговоры взрослых, а затем неожиданно задавать вопрос, который заставлял собеседников задуматься.
Однажды за вечерним столом один из родственников рассказывал о событиях, происходивших в стране. Речь зашла о князьях, которые не могли договориться между собой, и о людях, страдавших от их раздоров.
— Если все они грузины, — спросил Давид, — почему же не могут жить мирно?
За столом на мгновение воцарилась тишина.
Один из старших родственников посмотрел на мальчика.
— Потому что одного общего происхождения недостаточно, чтобы люди понимали друг друга.
— А чего тогда не хватает?
— Мудрости. Иногда терпения. Иногда просто доброй воли.
— Но ведь они знают, что из-за их ссор страдают другие?
— Знают, Давид. Только не всегда хотят об этом думать.
Мальчик опустил глаза к тарелке.
Ему было трудно понять, почему взрослые, которые учили детей добру, сами не могли договориться о самом простом.
Возможно, именно тогда в нём впервые возникло чувство, которое позднее станет одним из главных мотивов его поэзии: боль за родину, раздираемую внутренними противоречиями.
Пока же эта боль была ещё неосознанной. Она только зарождалась, соединяясь с детским любопытством и впечатлительностью.
Давид любил слушать рассказы о прошлом. Особенно его привлекали истории о людях, которые не отступали перед опасностью, защищали свой дом, сохраняли верность близким и не теряли достоинства даже в тяжёлых обстоятельствах.
Но больше всего его занимали не подвиги, а судьбы.
Ему хотелось знать, что чувствовал человек перед решающим поступком, боялся ли он, сомневался ли, вспоминал ли мать и думал ли о том, что может больше никогда не увидеть родной дом.
Однажды он спросил у старого слуги, который много лет жил в семье:
— Ты когда-нибудь боялся?
Старик удивился.
— Конечно, господин Давид. А кто не боится?
— А почему тогда говорят, что храбрый человек ничего не боится?
Старик рассмеялся, но в смехе его не было насмешки.
— Это говорят те, кто никогда не видел настоящей опасности. Храбрый человек тоже боится. Просто он не всегда позволяет страху решать за него.
Давид запомнил и эти слова.
Вечерами, когда взрослые расходились по комнатам, он иногда выходил во двор. Небо над Картли было глубоким и прозрачным. Звёзды казались такими близкими, что мальчику хотелось протянуть руку и дотронуться до одной из них.
Он думал о далёких странах, о людях, которых никогда не видел, о дорогах, уходящих за горы.
Ему ещё предстояло узнать, что такое настоящая разлука, что такое плен, война и жизнь вдали от родины. Он не знал, что однажды будет вспоминать эти вечера с такой тоской, словно они принадлежали не просто прошлому, а другой, навсегда исчезнувшей жизни.
Пока же он был дома.
И это казалось естественным, как восход солнца, как шум реки, как дыхание родных гор.
В один из таких вечеров мать позвала его из дома:
— Давид, уже поздно. Иди сюда.
— Сейчас, мама!
— Ты опять смотришь на звёзды?
— Да.
— И о чём думаешь?
Он немного помолчал.
— О том, что там, за горами.
Мать подошла к нему и поправила ворот его одежды.
— За горами много чего, сынок. Но не забывай то, что находится рядом.
— А что находится рядом?
Она улыбнулась.
— Твой дом. Твоя семья. Твоя земля.
Давид посмотрел на неё.
— А если человек уедет далеко, он всё равно будет помнить дом?
— Если любит его — будет.
Мать взяла сына за руку, и они вошли в дом.
За окном темнело. В саду шелестели листья, где-то вдали продолжала перекликаться ночная птица.
Так проходили первые годы Давида Гурамишвили — в старом грузинском доме, под небом Картли, среди людей, которые ещё не знали, какую долгую дорогу приготовила ему судьба.
Но сама страна уже жила в предчувствии тяжёлых перемен. И однажды детство закончится.
Не потому, что Давид перестанет быть молодым, а потому, что история потребует от него слишком взрослой платы за право оставаться сыном своей родины.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Детство среди гор и легенд
Детство Давида Гурамишвили не было похоже на тихую картинку, которую можно повесить на стену и любоваться ею долгими зимними вечерами. Даже в самые спокойные дни над Картли витало ощущение непрочности человеческого благополучия. Взрослые старались не говорить при детях о многих вещах, но дети обладали удивительной способностью слышать то, что от них скрывали.
Давид рано научился замечать перемены в настроении домашних. Иногда отец возвращался с дороги задумчивым и молчаливым, иногда мать задерживалась у окна, словно ждала кого-то, кто давно должен был появиться. В такие дни в доме становилось тише обычного.
Но стоило тревоге немного отступить, как детство вновь брало своё.
Давид любил бывать за пределами усадьбы. Его манили тропинки, уходившие к склонам, небольшие ручьи, каменные ограды и старые деревья, под которыми, по словам местных жителей, когда-то отдыхали воины. Он мог часами слушать рассказы пастухов и стариков, возвращавшихся из соседних селений.
Один из таких рассказчиков особенно запомнился ему. Это был пожилой крестьянин по имени Бежан, сухощавый, с обветренным лицом и седыми усами. Он знал множество преданий и рассказывал их так, словно сам присутствовал при событиях, случившихся за несколько столетий до его рождения.
Однажды Давид застал его возле каменной ограды.
— Бежан, а правда, что наши предки были такими сильными, что могли одолеть целое войско?
Старик посмотрел на мальчика и усмехнулся.
— Ты опять пришёл за подвигами?
— За правдой.
— Это уже лучше. Только запомни: в каждой легенде есть правда, но не всегда та, которую рассказывают.
Бежан присел на камень и указал рукой на горы.
— Видишь эти склоны? Сколько поколений прошло здесь! Одни строили дома, другие защищали их, третьи уходили в дальние края и больше не возвращались. А горы остались.
— Значит, они помнят всё?
— Может быть, больше, чем люди.
Давид сел рядом.
— Расскажи мне о тех, кто уходил.
Старик некоторое время молчал, затем начал говорить о воинах, покидавших родные места, о семьях, ожидавших возвращения сыновей, о женщинах, которые годами сохраняли в доме вещи погибших мужей. Он рассказывал без громких слов, и оттого его повествования казались особенно правдивыми.
— А если человек никогда не возвращается? — спросил Давид.
— Тогда за него помнят другие.
— А если и они умрут?
Бежан посмотрел на мальчика внимательнее.
— Тогда остаётся память земли. И слово, если найдётся тот, кто сумеет рассказать.
Давид не ответил. Но эти слова почему-то глубоко запали ему в душу.
Вечером он долго не мог уснуть. Ему представлялись люди, уходившие по горным дорогам, их жёны и дети, оставшиеся у порога, и далёкие селения, где никто не знал, вернётся ли когда-нибудь тот, кого провожали.
Он впервые почувствовал, что история состоит не только из имён царей и победителей. За каждым событием стоят люди, чьи судьбы редко попадают в летописи.
На следующий день он попросил отца показать ему старые книги.
Георгий Гурамишвили удивился такой просьбе.
— Что случилось? Неужели тебе надоели рассказы Бежана?
— Нет, отец. Но он говорит, что слово может сохранить память. Я хочу узнать, как это делается.
Георгий посмотрел на сына с нескрываемым интересом.
— Для начала нужно научиться читать не только буквы, но и смысл написанного.
— А это трудно?
— Иногда труднее, чем научиться владеть мечом.
Отец достал несколько рукописных листов. Давид осторожно принял их, словно ему доверили не бумагу, а нечто гораздо более ценное.
— Здесь рассказы о прошлом нашего народа, — пояснил Георгий. — Но не думай, что всё написанное следует принимать без размышления. Люди могут ошибаться. Иногда они пишут то, что хотят видеть правдой.
— Тогда как узнать настоящую правду?
— Сравнивать свидетельства, спрашивать тех, кто помнит события, и никогда не торопиться с выводами.
Давид кивнул.
В последующие месяцы он всё чаще обращался к книгам. Пока чтение давалось ему нелегко, но он обладал терпением и не стеснялся возвращаться к непонятному месту снова и снова. Его привлекали не только рассказы о царях и войнах, но и старинные стихи, в которых звучали любовь, разлука, верность и тоска.
Особенно сильно на него действовала грузинская речь. Он любил её звучание, её образность, способность одним коротким выражением передать то, для чего в обычном разговоре понадобилось бы несколько предложений.
Однажды он услышал, как мать напевает старую песню.
Она перебирала домашние дела, не замечая, что сын остановился в дверях.
— Мама, спой ещё раз.
— Что именно?
— Ту песню, которую ты сейчас пела.
Она улыбнулась.
— Ты же слышал.
— Но я хочу запомнить.
Мать повторила мелодию. Давид слушал, стараясь уловить каждое слово.
— О чём она? — спросил он, когда песня закончилась.
— О человеке, который далеко от любимых.
— Он вернётся?
Мать опустила глаза.
— В песнях возвращаются не всегда.
Мальчик задумался.
— Тогда почему люди поют такие грустные песни?
— Потому что иногда песня помогает пережить то, о чём невозможно рассказать словами.
Давид вышел во двор. Вечернее небо медленно темнело, и над горами появлялись первые звёзды. Впервые он подумал, что песня может быть не просто развлечением, а способом сохранить человеческую боль.
Годы детства проходили, оставляя в его памяти всё больше впечатлений. Он наблюдал за взрослыми, слушал их разговоры, видел, как меняется жизнь в селениях, и постепенно понимал, что мир гораздо сложнее тех легенд, которыми его окружали в ранние годы.
В доме говорили о Грузии, о её прошлом, о вере и достоинстве. Но всё чаще разговоры переходили на настоящее. Весть о политических событиях могла изменить настроение целого дня. Иногда приезжали люди, которых отец принимал за закрытыми дверями. После таких встреч Георгий становился особенно серьёзным.
Однажды Давид услышал за дверью спор.
— Нельзя бесконечно надеяться, что опасность обойдёт нас стороной, — говорил один из гостей.
— А что ты предлагаешь? — отвечал отец. — Покинуть всё, что нам принадлежит?
— Я предлагаю подумать о будущем детей.
— Именно о нём я и думаю.
Давид отошёл от двери. Ему было неприятно, что взрослые говорили о будущем так, словно оно уже принадлежало кому-то другому.
В тот вечер он спросил отца:
— Почему вы всё время беспокоитесь о том, что будет завтра?
Георгий внимательно посмотрел на сына.
— Потому что завтра не всегда зависит от нас.
— А что зависит?
— То, какими людьми мы останемся, когда наступят трудные времена.
— И этого достаточно?
Отец помолчал.
— Не всегда. Но без этого человек теряет гораздо больше, чем дом или имущество.
Давид задумался.
Он ещё не знал, что однажды ему самому придётся проверять эти слова на собственном опыте. Что будут дни, когда у него не окажется ни дома, ни привычной жизни, ни уверенности в завтрашнем дне. Но даже тогда ему предстоит сохранить нечто, чего нельзя отнять силой.
Память.
И язык, на котором эта память сможет заговорить.
К концу одного из лет Давид снова отправился к каменной ограде, где любил встречаться с Бежаном. Старик сидел на прежнем месте и чинил ремень.
— Ты давно не приходил, господин Давид.
— Я читал.
— Значит, книги победили горы?
— Нет. Просто я теперь хочу знать больше.
Бежан отложил ремень.
— А что ты собираешься делать со всем тем, что узнаешь?
— Пока не знаю.
— Хорошо. Не спеши. Знание без терпения иногда приносит человеку больше бед, чем незнание.
Давид улыбнулся.
— Ты всегда говоришь загадками.
— Это потому, что прямые ответы редко чему учат.
Солнце медленно опускалось за горы. На склонах вытягивались длинные тени. Давид смотрел вдаль и думал, что мир огромен, а жизнь человека слишком коротка, чтобы успеть увидеть всё.
Ему хотелось узнать, что находится за пределами знакомой Картли. Хотелось путешествовать, читать, встретить людей из других стран, услышать их рассказы. Но в то же время он всё сильнее привязывался к родным местам.
Он ещё не понимал, что эти два желания однажды вступят в жестокое противоречие.
И что дорога, о которой он мечтал, может оказаться совсем не похожей на дорогу, которую выбирает свободный человек.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Первые мечты и первые испытания
Юность приходит незаметно. Ещё вчера человек смотрел на мир глазами ребёнка, а сегодня уже начинает замечать, что взрослые не всегда знают ответы на вопросы, которые сами же задают своим детям.
Давид Гурамишвили постепенно выходил из детства. Его всё меньше удовлетворяли рассказы о далёких подвигах и всё сильнее занимали события, происходившие вокруг него. Он хотел понимать, почему одни люди властвуют, другие подчиняются, одни живут в достатке, а другие вынуждены покидать собственные дома.
Семейное поместье в Сагурамо оставалось для него дорогим местом, но прежняя безмятежность уже не возвращалась. Взрослые чаще говорили о безопасности, о положении страны, о тревожных известиях из соседних областей. Порой Давид замечал, что отец подолгу беседует с приезжими, а затем отправляет слуг выполнять какие-то распоряжения.
Однажды вечером Георгий позвал сына к себе.
— Давид, сколько тебе теперь лет?
— Скоро восемнадцать, отец.
— Значит, ты уже не мальчик.
— Я и сам это понимаю.
— Понимать мало. Теперь тебе придётся учиться отвечать за собственные поступки.
Давид внимательно посмотрел на отца.
— Ты хочешь, чтобы я занялся хозяйством?
— И этим тоже. Но я говорю не только о хозяйстве. Ты живёшь в стране, где человеку твоего происхождения недостаточно заботиться лишь о собственном доме.
— А о чём ещё?
— О людях, которые живут рядом. О земле, на которой стоят наши дома. О том, что останется после нас.
Георгий подошёл к окну. За ним темнел сад.
— Когда-то я думал, что смогу передать тебе спокойную жизнь. Чтобы ты продолжил наше дело, создал семью, растил детей и не знал тех тревог, которые довелось пережить старшим поколениям.
— Разве это невозможно?
Отец повернулся к нему.
— Я не знаю, Давид. И именно это меня беспокоит.
В этих словах не было привычного отцовского наставления. Давид впервые услышал в голосе Георгия тревогу человека, который не мог защитить от будущего даже собственную семью.
Он хотел что-то ответить, но не нашёл подходящих слов.
В последующие дни Давид всё чаще бывал среди людей, которые обсуждали положение Картли. Он слушал разговоры о царе Вахтанге VI, о борьбе за власть, о внешних угрозах и о надеждах, которые многие связывали с помощью извне.
Вахтанг VI был для грузинских образованных людей не просто властителем. С его именем связывали надежды на укрепление государства, развитие просвещения и упорядочение жизни страны. Давид ещё не мог оценить масштаб его деятельности, но уже понимал, что судьба царя и судьба Картли тесно переплетены.
Ему хотелось увидеть людей, которые принимали решения, от которых зависела жизнь целых областей.
Однако пока его собственный мир оставался гораздо ближе: семья, знакомые селения, дороги, по которым он ездил с отцом, и люди, чьи лица он знал с детства.
Среди этих людей была и молодая женщина, с которой судьба Давида уже начинала связываться семейными узами. О подробностях их первых встреч история сохранила немного надёжных сведений, и потому не стоит приписывать им вымышленные признания или приписывать конкретным людям слова, которых никто не записал.
Но одно можно представить с уверенностью: в те годы Давид был не только представителем старинного рода и молодым человеком, наблюдавшим за тревогами страны. Он был человеком, которому хотелось обычного человеческого счастья.
Ему хотелось иметь свой дом, слышать по вечерам знакомый голос, возвращаться после долгой дороги и знать, что его ждут.
Возможно, именно поэтому происходящее вокруг воспринималось им особенно болезненно. Он начинал понимать, что будущее, которое ещё недавно казалось вполне естественным, может оказаться недостижимым.
Однажды он отправился в дорогу вместе с людьми, сопровождавшими отца. По пути им встретились крестьяне, перевозившие нехитрый домашний скарб. На одной из повозок сидела женщина с маленьким ребёнком. Рядом шёл мужчина, придерживая рукой усталую лошадь.
Давид остановил коня.
— Куда направляетесь?
Мужчина посмотрел на него с недоверием.
— Туда, где безопаснее.
— Что случилось?
— Разве вы не слышали? В соседних местах опять неспокойно. Люди боятся оставаться в домах.
— Но вы оставляете всё хозяйство?
— А что нам делать? Ждать, пока за нами придут?
Женщина на повозке прижала ребёнка к себе. Малыш проснулся и заплакал.
Давид достал из дорожной сумки небольшой кусок хлеба и протянул мужчине.
— Возьмите.
Тот нерешительно принял угощение.
— Спасибо, господин.
— Не благодарите. Лучше скажите, есть ли у вас куда ехать?
— Пока нет. Найдём место, где примут.
Давид некоторое время смотрел им вслед. Он видел, как медленно удалялась повозка, как женщина придерживала ребёнка, чтобы тот не упал на неровной дороге.
— Почему они должны уходить из собственного дома? — спросил он у сопровождавшего его человека.
— Потому что иногда у человека не остаётся выбора.
— Но ведь это их земля.
— Земля останется. Вопрос в том, останутся ли на ней люди.
Эта встреча не была большим историческим событием. Её имена не попали в летописи, и никто не посвятил ей песен. Но Давид запомнил её. Впоследствии именно такие картины — не только сражения и поражения, но и человеческие бедствия — будут жить в его стихах.
Он ещё не знал, что однажды сам окажется среди тех, кому придётся искать спасения на чужой земле.
Вернувшись домой, Давид долго не мог успокоиться.
Он вышел в сад и остановился возле старого дерева. Когда-то здесь он слушал рассказы Бежана о людях, которые уходили и не возвращались. Теперь эти рассказы перестали казаться ему далёкими легендами.
Он впервые ощутил, что чужая беда может однажды стать собственной.
В тот вечер отец заметил его задумчивость.
— Что с тобой?
— Сегодня встретил людей, покидающих свои дома.
— Такое случается.
— Но почему мы ничего не можем сделать?
Георгий тяжело вздохнул.
— Иногда мы можем помочь отдельному человеку. Иногда — защитить семью. Но есть бедствия, которые превосходят возможности одного человека.
— Значит, нужно искать тех, кто способен изменить положение?
— Нужно. Только не всякий, кто обещает защиту, действительно способен её дать.
Давид замолчал.
Ему хотелось верить, что у страны есть будущее. Что найдутся люди, которые сумеют прекратить раздоры и вернуть жителям спокойствие. Он ещё не понимал, насколько тяжело бывает государству, раздираемому внутренними противоречиями и давлением могущественных соседей.
Но уже чувствовал: его собственная жизнь не сможет пройти в стороне от судьбы Грузии.
И, быть может, именно тогда в нём зародилось то особенное сочетание чувств, которое впоследствии станет основой его поэзии: любовь к родной земле, сострадание к простому человеку и горькое сознание того, как мало порой зависит от человеческой воли.
Впереди его ожидали события, которые не оставят места юношеским мечтам о спокойной жизни.
История уже приближалась к порогу его дома.
ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ
Время, когда рушились царства
Грузия XVIII века жила на перекрёстке интересов больших держав. Её географическое положение, древняя государственность и внутренние раздоры делали страну одновременно желанной добычей и ареной постоянной борьбы.
Для человека, жившего в Картли, политика редко оставалась отвлечённым занятием. Она приходила в дом вместе с вооружёнными людьми, неожиданными распоряжениями, новыми поборами и тревожными известиями. Она могла заставить семью оставить родное селение, а вчерашнего соседа превратить в опасного противника.
Вахтанг VI пытался укрепить страну, опираясь на просвещение, государственные преобразования и дипломатические связи. Но положение Картли было крайне тяжёлым. Персидское влияние, османские притязания, набеги с Северного Кавказа и соперничество местных политических сил постепенно сужали пространство для самостоятельных решений.
Особенно тяжёлым испытанием стали события 1722–1723 годов.
Надежды, связанные с российским походом в Персию, не оправдались так, как рассчитывали грузинские сторонники сближения с Россией. Вахтанг VI оказался в сложнейшем положении. Вскоре Картли пережила смену власти и османское вторжение.
Для жителей страны всё это означало одно: прежний порядок рушился, а новый ещё не успел установиться.
Давид Гурамишвили был уже достаточно взрослым, чтобы понимать происходящее. Ему не нужно было объяснять, почему отец стал чаще советоваться с родственниками, почему некоторые знакомые исчезали из селения и почему люди всё реже говорили о будущем с прежней уверенностью.
Однажды к дому подъехал всадник. Он был покрыт дорожной пылью, лошадь тяжело дышала.
Георгий вышел навстречу.
— Откуда?
— Из Картли. Новости плохие.
— Что произошло?
Всадник оглянулся, словно опасался, что его услышат посторонние.
— Положение царя стало безвыходным. Люди растеряны. Одни ждут персов, другие надеются на турок, третьи говорят о России. Но никто не знает, что будет завтра.
Георгий помолчал.
— А что говорят в селениях?
— Люди боятся. Особенно там, где дороги открыты для набегов.
Давид стоял неподалёку и слушал. Он видел, как менялось лицо отца. В нём не было растерянности, но появилась та суровая сосредоточенность, которая возникает у человека, понимающего, что привычные решения больше не работают.
— Нам нужно поговорить, — сказал Георгий гостю. — Проходи в дом.
В тот вечер Давид долго не отходил от окна. Он думал о Вахтанге, о судьбе Картли, о людях, которые ещё недавно строили планы на будущее, а теперь не знали, где будут жить через месяц.
Через некоторое время стало ясно, что опасность угрожает и окрестностям Сагурамо.
Семья Гурамишвили, как и другие жители этих мест, столкнулась с необходимостью искать более безопасное убежище. Усилившиеся набеги лезгин делали прежнее положение всё более опасным. Родовое поместье, с которым были связаны воспоминания нескольких поколений, уже не могло гарантировать защиту.
Решение о переселении в Ламискану, в Ксанское ущелье, далось нелегко.
Когда настал день отъезда, Давид ещё раз обошёл знакомые места. Он задержался у сада, коснулся рукой ствола дерева, под которым когда-то слушал рассказы стариков, и посмотрел на дом.
Всё выглядело почти так же, как прежде. Только люди вокруг двигались иначе. Они собирали вещи, проверяли повозки, переговаривались вполголоса. Никто не хотел признавать, что привычная жизнь заканчивается.
Отец подошёл к Давиду.
— Ты готов?
— Да.
— Тогда не задерживайся.
Давид посмотрел на него.
— Мы вернёмся?
Георгий не сразу ответил.
— Я надеюсь на это.
— Но ты не уверен.
— В наше время, сын, уверенность стала слишком дорогим удовольствием.
Они покинули Сагурамо.
Дорога в Ксанское ущелье не была для Давида путешествием в неизвестность, но теперь он смотрел на знакомую землю другими глазами. Каждый поворот, каждый склон, каждый встреченный дом словно напоминали ему о том, что спокойствие не принадлежит человеку навсегда.
В Ламискане жизнь постепенно приобретала новый порядок. Здесь приходилось привыкать к другим условиям, к новым соседям, к необходимости быть настороже. Люди старались поддерживать друг друга, но тревога не исчезала.
Слухи о набегах продолжали поступать. Иногда рассказывали о похищенных людях, иногда — о разграбленных селениях. Становилось очевидно, что опасность не ограничивается одним районом и что привычные дороги уже не всегда безопасны.
Давид всё чаще думал о том, как быстро меняется человеческая судьба.
Ещё недавно он мечтал увидеть далёкие страны по собственной воле. Теперь же даже короткая поездка могла превратиться в опасное предприятие.
Однажды вечером он разговаривал с отцом.
— Неужели Грузия не может защитить себя?
Георгий посмотрел на него усталым взглядом.
— Может. Но для этого ей нужно быть единой.
— А почему она не едина?
— Потому что люди часто ставят собственные интересы выше общего блага. Потому что власть становится предметом спора, а не служением. Потому что старые обиды оказываются сильнее здравого смысла.
— Значит, мы сами виноваты?
— Не только мы. На судьбу небольшой страны влияют и силы, которые намного превосходят её возможности. Но внутренние раздоры всегда делают чужое вмешательство легче.
Давид опустил голову.
— И что теперь будет?
— Будем жить. Будем защищать тех, кого можем защитить. Будем надеяться, что наступят лучшие времена.
Георгий помолчал и добавил:
— Только не путай надежду с уверенностью, что всё обязательно сложится так, как мы хотим.
Давид запомнил этот разговор.
С годами он всё яснее понимал, что история не делится на простые истории о добрых и злых людях. За политическими решениями стояли страх, честолюбие, вера, ошибки и стремление сохранить власть. Но последствия этих решений чаще всего доставались тем, кто не имел возможности влиять на происходящее.
Именно простые люди — крестьяне, ремесленники, женщины, дети, старики — становились первыми жертвами больших столкновений.
Впоследствии, когда Давид будет вспоминать несчастья своей страны, он не станет ограничиваться описанием сражений и именами властителей. Его будет мучить прежде всего человеческая сторона трагедии: покинутые дома, разрушенные семьи, страх перед завтрашним днём.
Но до того времени ему ещё предстояло пройти собственный путь через бедствия Грузии.
К концу этих тревожных лет молодость Давида оказалась отрезана от прежней жизни. Он уже знал, что такое вынужденное переселение, и понимал, что опасность может настигнуть человека даже там, где он надеялся найти убежище.
Однажды утром над ущельем поднялся туман. Давид вышел из дома и долго смотрел на горы. За ними лежала его прежняя жизнь — Сагурамо, родной двор, знакомые голоса, сад, который он покинул.
Он не знал, увидит ли всё это снова. И всё же в глубине души продолжал верить, что однажды вернётся.
Тогда он ещё не понимал, что впереди его ждёт дорога, после которой возвращение станет не просто трудным, а почти невозможным.
ГЛАВА ПЯТАЯ
Дорога, с которой не возвращаются прежними
В Ламискане Давид постепенно привыкал к новой жизни, хотя назвать её спокойной было бы невозможно. Здесь он уже не чувствовал себя таким чужим, как в первые дни после переселения, но память о Сагурамо не отпускала. Иногда ему казалось, что стоит только пройти несколько знакомых поворотов, и за очередным холмом снова появится родительский дом, сад и старая дорога, по которой он когда-то возвращался вместе с отцом.
Однако возвращаться было некуда. По крайней мере, пока.
Весть о бедствиях продолжала приходить из разных уголков Картли. Люди рассказывали о нападениях, исчезновениях, разграбленных селениях. Порой сведения противоречили друг другу, но одно оставалось неизменным: прежняя безопасность исчезла.
Давид всё чаще замечал, что разговоры взрослых обрываются, когда он входит в комнату. Ему не нравилось это молчание. Он давно перестал быть ребёнком, которого можно успокоить обещанием, что завтра всё наладится.
Однажды он спросил отца:
— Сколько ещё мы будем жить так, словно каждую минуту должны быть готовы к бегству?
Георгий посмотрел на него.
— Пока не появится возможность жить иначе.
— А если она не появится?
— Тогда придётся искать её самим.
— Но разве человек может всю жизнь искать место, где ему не угрожает опасность?
— Не может. Но может научиться не отдавать страху всю свою жизнь.
Давид отвёл взгляд. Ему хотелось спорить, требовать от отца определённого ответа, но он понимал: тот не располагает никакими гарантиями.
Вскоре ему самому пришлось столкнуться с тем, насколько непрочной бывает человеческая уверенность.
Это произошло во время одной из поездок. Дорога, которая прежде казалась обычной, теперь требовала осторожности. Путники старались не задерживаться в открытых местах, прислушивались к каждому подозрительному звуку и избегали ночёвок там, где нельзя было рассчитывать на защиту.
Давид ехал вместе с другими людьми. Он не был склонен к беспечности, но и не привык видеть опасность за каждым деревом. В какой-то момент ему показалось, что впереди всё спокойно.
Затем раздались крики.
События развивались так быстро, что никто не успел толком понять, откуда появились нападавшие. Люди бросились в разные стороны. Лошади испуганно рванулись с места, кто-то пытался удержать поводья, кто-то звал спутников.
Давид почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он попытался добраться до своего коня, но вокруг уже царила неразбериха. Чужие голоса, топот, пыль, резкие движения — всё смешалось в один оглушительный шум.
Он увидел человека, упавшего возле дороги, и машинально шагнул к нему.
— Не подходи! — крикнул кто-то.
Но было поздно.
Давид оказался среди захваченных.
В первые минуты он ещё не понимал, что именно произошло. Сознание отказывалось принять простую и страшную мысль: он больше не свободен.
Его связали и увели вместе с другими пленниками.
Дорога продолжалась, но теперь каждый её шаг зависел от чужой воли.
Давид не знал, что случилось с его спутниками. Не знал, удалось ли кому-нибудь уйти. Не знал, где находится отец и получит ли семья хоть какую-нибудь весть о нём.
Он оглянулся. Позади оставались знакомые холмы, которые ещё недавно казались частью привычного мира. Теперь они постепенно исчезали из виду.
Ему хотелось остановиться, повернуть назад, хотя бы ещё раз посмотреть на родную землю. Но пленнику не принадлежала даже возможность выбирать направление взгляда.
Один из сопровождавших пленников заметил, что Давид постоянно оглядывается.
— Ищешь кого-нибудь? — спросил он.
— Нет.
— Тогда чего смотришь назад?
Давид ответил не сразу.
— Там моя земля.
Человек пожал плечами.
— Земля никуда не денется.
— Люди уходят.
— Все когда-нибудь уходят.
Давид посмотрел на него.
— Не все по собственной воле.
Собеседник ничего не ответил.
К вечеру пленники остановились. Давиду удалось немного ослабить затёкшие руки. Он сел на землю и впервые за весь день почувствовал не только страх, но и глубокую усталость.
Вокруг переговаривались люди. Кто-то плакал, кто-то пытался выяснить, куда их ведут. Один пожилой пленник тихо молился.
Давид слушал его и думал о матери. Вспоминал, как она поправляла ему ворот одежды, как пела старые песни, как говорила, что любящий свой дом человек никогда его не забудет.
Теперь он понимал, насколько страшным может быть это обещание.
Можно помнить дом всю жизнь и никогда больше не переступить его порог.
Он закрыл глаза.
Перед ним возникла мать. Затем отец. Потом сад, дорога, знакомые горы.
Впервые за долгое время Давид почувствовал себя совершенно беспомощным. Ни его происхождение, ни образование, ни достоинство не могли вернуть ему свободу.
Но где-то глубоко внутри оставалось упрямое сопротивление.
Он не хотел позволить плену изменить его до неузнаваемости. Не хотел превращаться в человека, который думает только о следующем куске хлеба и следующей ночёвке.
Он всё ещё был Давидом Гурамишвили.
И пока он помнил, кем был, его нельзя было полностью лишить самого себя.
Ночь опустилась на незнакомую землю.
Где-то вдали лаяли собаки. Ветер шевелил сухую траву. Пленники постепенно затихали, но Давид не мог уснуть.
Он смотрел в темноту и пытался представить, что будет завтра.
Ответа не было.
Только дорога, уходившая в неизвестность.
И чувство, что прежняя жизнь осталась позади навсегда.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Между мечом и пером
Первые дни плена Давид запомнил не столько по отдельным событиям, сколько по ощущению полной утраты собственной воли.
Человек может лишиться имущества, дома, привычного положения в обществе, но пока он свободен, у него остаётся возможность выбирать хотя бы направление следующего шага. Плен отнимал и это. Теперь Давид не знал, когда ему позволят остановиться, где он проведёт следующую ночь и увидит ли когда-нибудь родную землю.
Его увели далеко от мест, которые он знал с детства. Путь пролегал через незнакомые селения, горные тропы и опасные переходы. Впереди находился Дагестан, где пленников могли удерживать, обменивать или продавать.
Особенно тяжело было осознавать, что его судьба теперь зависела от людей, для которых он являлся прежде всего добычей.
Впоследствии Давид подробно расскажет об этом испытании в своём поэтическом сборнике. В стихотворении о пленении он вспомнит, как отправился вместе с двумя спутниками к месту жатвы у реки Ксани. День был жарким. Они взяли с собой пищу и вино для работников, рассчитывая провести время в обычных заботах о хозяйстве.
Но внезапно из леса появились нападавшие.
Их было пятнадцать, а путников — трое.
Сопротивление оказалось бесполезным. Давида схватили, повалили на землю и связали. То, что начиналось как обычный хозяйственный день, закончилось разлукой с домом.
В плену он особенно остро почувствовал, насколько непрочной бывает человеческая жизнь. Ещё утром он мог распоряжаться собственным временем, разговаривать с близкими, строить планы. Теперь ему приходилось просить разрешения на самые простые вещи.
Он старался не показывать отчаяния. Не потому, что не испытывал страха, а потому, что понимал: отчаяние может лишить человека последней способности сопротивляться.
Ночами он вспоминал родных.
Ему представлялось, как отец узнаёт о случившемся. Как мать ждёт возвращения сына. Как в доме обсуждают, где его искать и можно ли надеяться на освобождение.
Особенно мучительной была мысль, что близкие могут даже не знать, жив ли он.
Однажды среди пленников оказался человек, который заговорил с ним на понятном языке.
— Ты откуда? — спросил незнакомец.
— Из Картли.
— Давно тебя схватили?
— Недавно.
— Значит, ещё надеешься вернуться?
Давид посмотрел на него.
— А ты не надеешься?
Человек горько усмехнулся.
— Надежда — вещь хорошая. Только она не открывает запертых дверей.
— Но без неё человек перестаёт искать выход.
Собеседник внимательно посмотрел на Давида.
— Ты ещё молод.
— Это не значит, что я не понимаю, что со мной произошло.
— Поймёшь со временем.
Они замолчали.
Давид не знал имени этого человека и больше никогда его не встретил. Но разговор запомнил. Он понял, что среди пленников есть люди, для которых надежда давно стала мучительным воспоминанием. Он же пока не собирался с ней расставаться.
Возможность бежать появилась не сразу.
Пленники находились под присмотром, и любая попытка сопротивления могла закончиться жестокой расправой. Давид понимал, что одного желания недостаточно. Нужно было дождаться обстоятельств, при которых побег хотя бы перестанет казаться безумием.
Он внимательно наблюдал за окружающими, запоминал дороги, прислушивался к разговорам. В его поведении не было показной смелости. Он просто старался сохранить ясность мысли.
И однажды решился.
Побег оказался тяжёлым испытанием. Свобода не ждала за ближайшей дверью. Впереди лежали незнакомые горы, опасные переходы и огромные расстояния. Давиду предстояло спасаться не только от людей, которые могли его преследовать, но и от голода, холода и собственного истощения.
Он уходил туда, где, по его расчётам, мог найти помощь.
Днём ориентировался по местности, ночью искал направление по небесным светилам. Позднее он сам напишет об этом в стихах: солнце помогало ему двигаться днём, луна и звёзды — находить путь в темноте.
В одном из своих воспоминаний он особенно выделит семь звёзд северного неба, ставших для него путеводным знаком.
Эти небесные огни были одинаково далеки от всех людей. Но для беглеца они превратились в единственных спутников, которым можно было довериться.
Бывало, Давид останавливался среди гор и прислушивался. Ему казалось, что любой шорох может означать приближение преследователей. Он старался идти дальше, даже когда ноги отказывались повиноваться.
В такие минуты он вспоминал родину.
Не только дом и семью, но и всю Картли, её долины, реки, горные дороги. Он представлял, что где-то там продолжается обычная жизнь, люди выходят на работу, собирают урожай, разговаривают возле домов. Мир не остановился из-за его несчастья.
И эта мысль одновременно утешала и причиняла боль.
Однажды он почувствовал, что больше не может идти. Силы почти оставили его. Он опустился на землю и долго сидел неподвижно.
Перед глазами темнело.
«Неужели всё закончится здесь?» — подумал он.
Ему вспомнился отец. Вспомнились слова о том, что человек не всегда может изменить обстоятельства, но способен сохранить собственное достоинство.
Давид поднялся.
Он не знал, сколько ещё предстоит пройти. Не знал, найдёт ли помощь. Но продолжил путь.
Наконец ему удалось добраться до поселений русских переселенцев, живших у Терека. Для Давида это было первое настоящее приближение к безопасности после долгих месяцев опасности.
Он не сразу понял, можно ли доверять встреченным людям. Незнакомая речь, непривычные лица, иная манера поведения — всё напоминало ему, насколько далеко он оказался от родного края.
Один из местных жителей заметил измождённого путника.
— Ты откуда такой?
Давид ответил не сразу.
— Из Грузии.
— Как оказался здесь?
— Был в плену. Удалось бежать.
Мужчина посмотрел на него внимательнее.
— Один?
— Один.
— Давно не ел?
Давид хотел ответить, что справится сам, но понял, что сил для гордости у него почти не осталось.
— Давно.
Его пригласили в дом, дали пищу и возможность отдохнуть.
Тёплая еда показалась ему необыкновенно вкусной. Не потому, что была приготовлена особенно искусно, а потому, что он впервые за долгое время мог есть, не опасаясь, что в следующую минуту его заставят подняться и идти дальше.
В ту ночь Давид спал долго и тяжело.
Проснувшись, он не сразу понял, где находится. Потом вспомнил всё и сел на постели.
Он был жив.
И теперь перед ним стояла новая задача: добраться до Москвы, где находился грузинский царь Вахтанг VI со своей свитой.
Мысль о встрече с соотечественниками возвращала ему силы. Он не знал, примут ли его, найдётся ли для него место среди людей, покинувших родину раньше него, но понимал, что должен попытаться.
Дорога до Москвы была долгой. Путешествие через Северный Кавказ и далее по пути через Сола-Астрахань требовало времени, средств и осторожности. Давиду предстояло заново привыкать к миру, в котором он уже не мог рассчитывать на помощь семьи.
Но теперь он двигался не как пленник.
Он сам выбирал дорогу.
И это было главным.
Когда в 1729 году Давид добрался до Москвы, ему исполнилось около двадцати четырёх лет. За плечами оставались родной дом, плен, побег и долгие переходы. Впереди была встреча, которая определит следующий этап его жизни.
В Москве находился Вахтанг VI.
Грузинский царь жил вдали от своей страны, окружённый соотечественниками, которые надеялись, что когда-нибудь обстоятельства позволят им вернуться домой. Здесь, среди изгнанников, продолжалась своя особая жизнь. Люди старались сохранить язык, обычаи и веру, поддерживали друг друга и обсуждали судьбу оставленной родины.
Давид впервые за долгое время услышал грузинскую речь не как редкое напоминание о прошлом, а как естественный язык повседневного общения.
Ему казалось, что он снова оказался среди своих.
Встреча с Вахтангом VI стала для него важным событием.
Царь уже знал о бедствиях, постигших Грузию, и понимал, насколько тяжело приходилось людям, оказавшимся вдали от дома. Давид рассказал о своём пленении, о побеге и о дороге, которая привела его в Москву.
Можно представить, что за этими словами стояло гораздо больше, чем простое сообщение о пережитых событиях. Перед царём находился молодой грузин, который прошёл через испытание, способное сломить человека, но сумел сохранить желание жить и служить.
Вахтанг VI предоставил ему место при дворе и поручил должность джабадарбаши, связанную с оружейным хозяйством.
Так в жизни Давида появился новый путь.
Ему предстояло заниматься делами, которые требовали порядка, ответственности и знания военного ремесла. Он оказался среди людей, для которых служение царю и надежда на возвращение в Грузию оставались важнейшими частями существования.
Но внутри него уже происходило другое становление.
Давид начинал понимать, что пережитое нельзя просто оставить позади. Оно требовало выражения.
Он помнил пленников, которых встречал на пути. Помнил собственный страх, бессонные ночи, холод и голод. Помнил, как смотрел на звёзды, пытаясь найти направление среди чужих гор.
Эти воспоминания постепенно превращались в образы и строки.
Меч и служба могли дать ему положение среди людей, но слово давало возможность сохранить то, что иначе исчезло бы вместе с человеческой памятью.
Возможно, тогда он ещё не представлял, что его будущая книга станет одним из величайших произведений грузинской литературы. Он не мог знать, сколько лет спустя будет собирать собственные стихи в единый цикл, который назовёт «Давитиани».
Но дорога к этой книге уже началась.
И началась она не в тихом кабинете, не среди благополучия и признания, а на горных тропах, по которым молодой грузинский пленник пробирался к свободе.
В Москве Давид снова почувствовал, что у него есть будущее. Однако одно обстоятельство оставалось неизменным: он находился далеко от родины. И никакая должность, никакое уважение окружающих и никакая новая жизнь не могли заменить ему Грузию.
Иногда по вечерам он выходил из дома и долго смотрел на московское небо. Звёзды были те же самые.
Но теперь он знал, что под ними лежит огромный мир, в котором у человека может оказаться несколько домов, несколько дорог и несколько судеб. И только одна родина.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Чужая земля, чужие судьбы
Москва встретила Давида Гурамишвили непривычным шумом, широкими улицами и холодным воздухом, который особенно чувствовался после долгой дороги. Город жил своей жизнью. На площадях торговали, возле домов спорили извозчики, по улицам двигались экипажи, а над крышами возвышались церковные купола.
Для человека, впервые оказавшегося здесь после долгих месяцев плена и скитаний, всё это могло показаться почти невероятным.
Ещё недавно он пробирался по горным тропам, скрывался от преследователей и не знал, удастся ли ему пережить очередную ночь. Теперь перед ним открывался мир, в котором люди обсуждали торговые дела, государственные назначения и семейные новости, словно никакой опасности не существовало.
Но Давид быстро понял: спокойствие большого города не означает, что здесь нет человеческих страданий.
Среди грузин, окружавших Вахтанга VI, было немало людей, чьи судьбы оказались похожи на его собственную. Одни покинули родину вместе с царём, другие прибыли позднее, спасаясь от политических потрясений и военных бедствий. Многие надеялись на возвращение, хотя с каждым годом эта надежда становилась всё менее определённой.
По вечерам они собирались вместе. Разговоры начинались с повседневных забот, но почти неизменно возвращались к Грузии.
Кто-то вспоминал родовое имение, кто-то — оставленную семью, кто-то рассказывал о последних известиях, пришедших с Кавказа. Иногда спорили о политике, иногда просто молчали, слушая грузинскую речь, которая в чужом городе звучала особенно дорого.
Давид с интересом наблюдал за этими людьми.
Он замечал, что изгнание меняет характеры по-разному. Одни становились раздражительными, другие замыкались в себе, третьи старались сохранить привычный уклад жизни. Были и такие, кто находил утешение в работе, надеясь, что служба и повседневные обязанности помогут не думать о потерянном.
Сам Давид постепенно привыкал к новому окружению.
Порученная ему служба при Вахтанге VI требовала ответственности. Он должен был заниматься делами оружейного хозяйства, следить за порядком и выполнять обязанности, связанные с положением при дворе. Это была работа, далёкая от поэзии, но она возвращала ему ощущение определённости.
Теперь он знал, чем займётся завтра.
Для человека, пережившего плен, такая простая уверенность имела особую ценность.
Однажды вечером Давид задержался после общей встречи. Несколько человек ещё сидели за столом, обсуждая последние новости.
— Говорят, положение в Картли снова изменилось, — произнёс один из них.
— Оно меняется постоянно, — ответил другой. — Только людям от этого легче не становится.
— А что ты предлагаешь? Вернуться и попытаться что-нибудь изменить?
— Вернуться куда? В страну, где каждый новый властитель приносит новые бедствия?
Давид поднял голову.
— Но если все перестанут надеяться, что останется у Грузии?
Разговор на мгновение стих.
— Надежда сама по себе не возвращает государству силу, — заметил старший из присутствующих.
— Согласен. Но без неё человек перестаёт видеть смысл даже в том, что ещё способен сделать.
— Ты говоришь так, будто уже нашёл своё дело.
Давид задумался.
— Пока нет. Но, возможно, оно найдётся.
После этой встречи он ещё долго размышлял о людях, оказавшихся вдали от родины.
Некоторые из них были образованными, другие — людьми военного дела, третьи прежде занимались хозяйством. Теперь все они находились в похожем положении. Их прошлое было разным, но настоящее объединяло их общей утратой.
Давид всё чаще убеждался, что судьба человека не определяется только его происхождением или положением. Важнее то, как он ведёт себя перед лицом обстоятельств, которые невозможно изменить.
В Москве он продолжал наблюдать, слушать, запоминать.
Его интересовали не только разговоры о государственных делах. Он присматривался к русским людям, их привычкам, манере общения, отношению к семье и труду. Постепенно исчезала первоначальная настороженность. Он обнаруживал, что за непривычными словами и обычаями скрываются те же человеческие чувства, которые были знакомы ему с детства.
Однажды он оказался свидетелем семейной сцены возле одного из домов.
Молодая женщина пыталась убедить мужа не отправляться в дальнюю дорогу. Тот сердился, говорил, что обязан выполнить поручение, и обещал вернуться через несколько дней. Женщина слушала его, стараясь не плакать.
Давид невольно остановился.
Ему вспомнилась Грузия, люди, покидавшие свои дома, и матери, которые не знали, увидят ли когда-нибудь сыновей.
Он понял, что чужая земля не отменяет человеческой боли.
Вскоре Давиду пришлось задуматься и о собственной судьбе. Он уже не был тем человеком, который когда-то покинул Сагурамо. Плен, побег и долгая дорога изменили его. Он стал осторожнее, внимательнее к людям, менее склонным доверять красивым обещаниям.
Но в нём сохранилась способность удивляться.
Он мог остановиться возле незнакомого здания, рассматривать старую архитектуру, слушать разговор прохожих, наблюдать за тем, как меняется освещение на улицах после захода солнца.
Иногда ему казалось, что он собирает материал для какой-то ещё не написанной книги.
Пока это были лишь отдельные впечатления, не связанные между собой. Но память уже превращала их в будущие образы.
Среди грузинских изгнанников Давид чувствовал себя увереннее. Здесь он мог говорить на родном языке, вспоминать старые обычаи, обсуждать события, которые русским собеседникам приходилось объяснять с самого начала.
И всё же даже в кругу соотечественников он не мог избавиться от ощущения неполноты собственной жизни.
Однажды один из знакомых спросил его:
— Давид, ты ведь ещё молод. Неужели не думаешь о том, чтобы устроить здесь свою жизнь?
— Думаю.
— Тогда почему всё время говоришь о Грузии?
— Потому что моя жизнь началась там.
— Но она продолжается здесь.
Давид задумался.
— Ты прав. Только человеку не всегда удаётся соединить то, что было, с тем, что есть.
Собеседник посмотрел на него с пониманием.
— Придётся научиться.
— Наверное.
В последующие годы положение грузинской общины оставалось непростым. Вахтанг VI жил вдали от своего царства, и его окружение разделяло надежды и разочарования изгнанника. В 1737 году царь умер в Астрахани, так и не вернувшись в Грузию.
Для Давида эта смерть стала ещё одним тяжёлым напоминанием о том, насколько беспощадно время к людям, которые живут ожиданием возвращения.
Ушёл человек, с которым связывали надежды целого поколения изгнанников.
После его смерти прежний порядок жизни грузинского окружения окончательно изменился. Давиду предстояло искать собственное место в мире, уже не рассчитывая на прежнюю опору.
Он всё чаще задумывался о будущем.
Возможно, ему следовало продолжить службу, возможно — искать новые возможности в России. Но где бы он ни находился, перед ним оставался один и тот же вопрос: сможет ли он когда-нибудь вернуться?
Ответа не было. И всё же жизнь не останавливалась. Она продолжала предлагать новые встречи, новые обязанности, новые дороги.
Давид ещё не знал, что впереди его ждут долгие годы военной службы, украинские просторы, новые знакомства и судьбоносные события. А пока он стоял у окна и смотрел на незнакомый город.
В Москве шёл снег. Он падал на крыши, на мостовые, на деревья и медленно покрывал белым слоем улицы, по которым двигались люди.
Давид вспомнил грузинские горы. Там снег тоже ложился на вершины, но даже в самые холодные зимы он знал, что находится дома.
Здесь же всё было иначе. Он отвернулся от окна, подошёл к столу и раскрыл чистую тетрадь.
Ему захотелось записать несколько мыслей о людях, которых он встретил за последние годы. Не о царях и не о войнах. О тех, кто потерял дом, но продолжал жить. О тех, кто любил и ждал. О тех, кто не знал, что принесёт следующий день.
Возможно, именно с этих наблюдений начиналось его настоящее поэтическое призвание.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Любовь, оставшаяся за горизонтом
Есть люди, которым судьба словно отводит для счастья слишком мало времени. Они могут прожить долгую жизнь, встретить множество людей, увидеть разные страны, обрести уважение и даже признание, но где-то в глубине души продолжать искать то, чего им однажды не хватило.
Давид Гурамишвили не был исключением.
За годы, прошедшие после пленения, он научился скрывать тревогу, привык к переменам и постепенно освоился среди людей, говоривших на чужом языке. Но в его представлении о будущем всё ещё существовало место для простого человеческого счастья.
Ему хотелось иметь рядом близкого человека. Не только собеседника, но и того, кому можно было бы рассказать о пережитом, не объясняя каждый раз, почему при слове «Грузия» меняется выражение его лица.
Он не искал утешения в случайных знакомствах. Пережитое сделало его осторожным. Теперь он лучше понимал цену доверия и знал, что настоящая близость не возникает по одному лишь желанию.
Впрочем, о ранних годах личной жизни Давида сохранилось немного достоверных сведений. История не оставила нам подробной хроники его юношеских привязанностей, не сохранила писем любимой женщины и не рассказала, какие слова он произносил, когда впервые почувствовал себя влюблённым.
Но в его позднейшей поэзии любовь занимает особое место. Она предстает не только радостью обладания, но и испытанием, воспоминанием, иногда горьким сознанием того, что человеческое счастье невозможно удержать силой.
Давид знал, что значит терять. И, вероятно, поэтому особенно ценил то, что ещё могло быть сохранено.
В годы службы его жизнь постепенно наполнялась новыми обязанностями. Он всё больше привыкал к военной среде, к строгому распорядку и к необходимости подчинять личные желания требованиям службы.
В 1738 году начался новый этап его военной биографии: Давид поступил в грузинский гусарский полк, сформированный в составе российской армии. Перед ним открывалась дорога, которая должна была привести его к участию в нескольких больших войнах XVIII столетия.
Служба требовала от человека дисциплины и выдержки. Она не оставляла много времени для размышлений о личном счастье. Но даже в военной жизни находились минуты, когда мысли возвращались к тому, что было оставлено далеко позади.
В один из таких вечеров Давид сидел возле окна и рассматривал небольшой лист бумаги. На нём не было ни приказов, ни служебных записей. Он хотел написать несколько строк, но слова не складывались.
Ему вспомнился дом в Грузии.
Он представил, как вечером зажигают свет, как мать собирает домашние вещи, как отец беседует с гостями. Потом перед глазами возникла незнакомая женщина, лицо которой он не мог отчётливо вспомнить. Может быть, это был образ из прошлого, а может быть, всего лишь мечта о той жизни, которая могла бы сложиться иначе.
Он взял перо, написал несколько слов и остановился.
В дверь постучали.
— Давид, ты ещё не спишь?
Это был один из его знакомых по службе.
— Нет. Входи.
Тот заметил лист бумаги.
— Опять пишешь?
— Пытаюсь.
— Разве служба оставляет время для стихов?
Давид улыбнулся.
— Служба не оставляет. Но мысли не спрашивают разрешения.
— О чём сегодня думаешь?
— О доме.
— Опять о Грузии?
— А ты удивлён?
Собеседник сел напротив.
— Нет. Только не понимаю, как можно столько лет жить прошлым.
Давид поднял голову.
— Я не живу прошлым. Я просто не хочу его потерять.
— Но ведь впереди ещё много лет.
— Именно поэтому я и думаю о будущем.
Они немного помолчали.
— Ты когда-нибудь хотел бы жениться? — неожиданно спросил собеседник.
Давид посмотрел на него с лёгким удивлением.
— Разве это необычное желание?
— Нет. Просто ты редко говоришь о таких вещах.
— Не обо всём, что важно человеку, нужно говорить вслух.
— Значит, есть о ком подумать?
Давид улыбнулся, но не ответил.
Он не собирался превращать свои чувства в предмет беседы. В его представлении любовь не нуждалась в свидетелях, а личная жизнь не должна была становиться достоянием окружающих.
Когда знакомый ушёл, Давид снова взял перо.
На этот раз он не стал писать о Грузии. Он попытался выразить то, что чувствовал сам: одиночество человека, которому приходится выбирать между долгом и собственным счастьем.
Получилось несколько строк, несовершенных и ещё не связанных между собой. Он перечитал их, зачеркнул одну фразу и отложил лист.
Возможно, в тот вечер не родилось ни одного стихотворения, которое впоследствии вошло бы в «Давитиани». Но само стремление говорить о личном через поэтическое слово становилось всё сильнее.
Давид начинал понимать, что человеческая душа не делится на отдельные комнаты, в одной из которых хранится любовь, в другой — память, а в третьей — страдание. Всё пережитое соединяется, иногда против воли самого человека. И любовь, если она действительно глубока, становится частью этой общей памяти.
Годы шли.
Военная служба уводила его всё дальше от первоначальных надежд. Менялись места пребывания, люди, обстоятельства. Войны не спрашивали, готов ли человек к новым испытаниям. Они просто приходили и требовали от него очередной платы.
А где-то далеко продолжала существовать Грузия, которую Давид не переставал любить. Он не знал, сможет ли когда-нибудь снова увидеть её. Не знал, встретит ли женщину, с которой захочет разделить оставшуюся жизнь. Не знал даже, где проведёт старость. Но он уже понимал одну важную вещь: нельзя откладывать жизнь до того дня, когда исчезнут все тревоги. Иначе этот день может никогда не наступить.
Ему предстояло ещё многое пережить. И однажды, когда военные дороги наконец останутся позади, на украинской земле появится женщина, с которой он свяжет последние десятилетия своей жизни. Но до этой встречи было ещё далеко.
Пока же любовь оставалась для него не столько обретением, сколько ожиданием. Ожиданием человека, рядом с которым можно будет перестать оглядываться на прошлое хотя бы на несколько часов. Ожиданием дома, который не придётся покидать из-за очередного приказа. Ожиданием той тишины, в которой сердце наконец перестанет жить одной лишь тревогой.
Давид не знал, что именно так будет выглядеть его будущее. Но, возможно, именно эта надежда помогала ему продолжать путь.
Глава 9. Война, плен и испытание духа
Война редко предупреждает человека о том, что именно она собирается у него отнять. Иногда она забирает дом, иногда — близких, а порой оставляет всё внешне нетронутым, но возвращает человека самому себе уже другим.
Давид Гурамишвили знал это не понаслышке. Он слишком рано узнал, что такое страх перед чужой волей, слишком долго помнил дороги, по которым его увели от родных гор. Казалось бы, после пережитого он должен был навсегда возненавидеть оружие. Но судьба распорядилась иначе: меч стал частью его жизни, а военная служба — способом существования на чужой земле.
Он не искал славы полководца. В нём не было той жажды отличий, которая заставляет иных людей смотреть на войну как на лестницу к высокому положению. Он служил потому, что так сложилась его судьба, потому, что вокруг него жили люди, связанные общей присягой, и потому, что солдатская обязанность не всегда оставляет человеку возможность выбирать.
В походах он видел то, о чём прежде мог лишь догадываться. Дороги, превращённые в грязь бесконечными колоннами, деревни, покинутые жителями, обугленные стены домов, лица людей, которые уже не спрашивали, кто победит, а только хотели знать, когда закончится беда.
Однажды вечером, после тяжёлого перехода, он сидел у костра вместе с молодым солдатом. Тот долго молчал, разминая в ладонях кусок чёрствого хлеба.
— Господин поручик, — наконец произнёс он, — вы давно воюете?
Давид посмотрел на него.
— Достаточно давно, чтобы перестать считать годы.
— И не страшно?
— Страшно, — ответил Гурамишвили. — Только не всегда тому, кто боится, удаётся уйти с поля боя.
Молодой солдат поднял глаза.
— А чего вы боитесь больше всего?
Давид некоторое время смотрел на огонь. В его памяти возникли горные склоны, знакомые с детства тропы, шум воды и далёкий голос матери. Он давно научился не рассказывать о прошлом каждому встречному.
— Больше всего, — сказал он наконец, — я боюсь однажды перестать помнить, откуда пришёл.
Солдат не сразу понял его ответ, но переспрашивать не стал.
Давид отвернулся к огню. Война требовала от него внимания, выдержки и послушания. Поэзия же требовала совсем другого — способности слышать то, что не произносится вслух. И он не позволял одному уничтожить другое.
В 1757 году началась Семилетняя война. Войска двигались по европейским дорогам, сталкивались с противником, отступали и вновь вступали в бой. Для многих солдат эта война стала чередой испытаний, в которых человеческая жизнь порой зависела от случайного поворота головы или неверно понятого приказа.
Давид оказался среди тех, кому пришлось испытать на себе и горечь поражения, и унижение плена.
В один из дней военная удача отвернулась от его отряда. События развивались стремительно. Вокруг звучали команды, ржали испуганные лошади, гремели выстрелы. Когда сопротивление стало бесполезным, он понял, что оказался во власти неприятеля.
Плен был особым состоянием. Человек оставался жив, но уже не принадлежал самому себе. Его свобода зависела от чужого решения, а будущее скрывалось за стеной неизвестности.
Давид не впервые проходил через подобное испытание. Но прежний плен был связан с юностью, с потерей родины и отчаянным бегством из неволи. Теперь перед ним стоял иной противник — не разбойничий отряд, а регулярная армия, для которой он был всего лишь пленным офицером.
Его привели туда, где находились другие захваченные солдаты. Среди них были люди разных возрастов и судеб. Одни старались держаться бодро, другие замыкались в себе, третьи бесконечно спорили о том, кто виноват в поражении.
Давид почти не участвовал в этих разговорах.
Однажды к нему подошёл пожилой солдат с перевязанной рукой.
— Вы грузин? — спросил он.
— Да.
— Далеко же вас занесло.
— Бывает, что человек уходит далеко, даже если никогда этого не хотел.
Старик внимательно посмотрел на него.
— Домой вернётесь?
Давид не ответил сразу.
— Если Бог сохранит жизнь, — произнёс он.
— А где ваш дом?
Гурамишвили опустил глаза.
— Вот на этот вопрос мне труднее всего ответить.
Он не жаловался. Жалость к себе была ему чужда. Но в плену особенно остро ощущалось то, что в обычной жизни человек старается отодвинуть подальше: расстояние между ним и теми, кого он любит, между прошлым и настоящим, между надеждой и тем, что может никогда не исполниться.
Ночами он долго не спал. За пределами лагеря продолжалась война, и её глухие отзвуки иногда достигали места, где находились пленные. Давид прислушивался к ним, а затем мысленно возвращался в Грузию. Он вспоминал не только родные места, но и собственную молодость — ту, которая оборвалась слишком рано, не успев стать обычной человеческой жизнью.
Он думал о стихах. Не о тех, которые уже были написаны, а о тех, которым ещё предстояло родиться.
Временами ему казалось, что именно память удерживает его от внутреннего разрушения. Пока он мог мысленно пройти знакомой тропой, услышать родную речь, увидеть горы, которые не исчезали даже в самой тяжёлой ночи, он оставался самим собой.
Освобождение пришло не сразу. Плен затянулся, и лишь спустя время Давид вновь получил возможность вернуться к своим.
Когда он оказался на свободе, радость была сдержанной. Он слишком хорошо знал цену слову «свобода», чтобы принимать его как нечто само собой разумеющееся.
В тот вечер он долго стоял в стороне от остальных. Ветер шевелил полы его одежды. Где-то неподалёку разговаривали солдаты, обсуждая возвращение и новые распоряжения.
Давид достал из дорожной сумки небольшой лист бумаги. Он был помят, края его потемнели, но лист сохранился. Поэт долго смотрел на пустую поверхность, словно ожидал, что она сама подскажет ему первые слова.
Потом он взял перо. Ему хотелось записать не рассказ о плене и не перечень перенесённых лишений. Он хотел сохранить то, что не смогли отнять ни война, ни чужая земля, ни годы разлуки. Он написал несколько строк, остановился и перечитал их.
Впервые за долгое время ему показалось, что он снова находится на своём месте. Не потому, что вокруг были знакомые люди или привычные дороги. Просто внутри него вновь заговорил тот голос, который однажды заставил юношу взять в руки перо.
И Давид понял: пока этот голос не умолк, он ещё не потерял себя.
Глава 10. Россия — новая судьба
Россия не стала для Давида Гурамишвили родиной в том смысле, в каком родиной оставалась Грузия. Но постепенно она превратилась в землю, с которой оказалась связана большая часть его взрослой жизни.
Когда-то он приехал сюда человеком, спасавшимся от преследования и искавшим пристанища. Теперь за его плечами были годы службы, военные походы, пережитые опасности и плен. Он уже не был тем юношей, который впервые ступил на русскую землю с тревогой и надеждой.
Время изменило его, но не сделало чужим самому себе.
В России он встретил людей, которые приняли его, помогли обрести место в жизни, разделили с ним трудности и стали частью его судьбы. Здесь звучала речь, которую он постепенно научился понимать и чувствовать. Здесь были друзья, сослуживцы, знакомые, люди, с которыми можно было разделить хлеб и долгий вечерний разговор.
Но даже в самые спокойные дни он ощущал невидимую нить, связывавшую его с Грузией.
Иногда достаточно было услышать незнакомую мелодию, увидеть очертания далёких холмов или почувствовать запах влажной земли после дождя, чтобы память мгновенно перенесла его туда, где начиналась его жизнь.
Он не пытался бороться с этим чувством. Человек не выбирает, какую землю считать первой в своей душе.
После смерти царя Вахтанга VI грузинская община в России переживала тяжёлое время. Ушёл человек, вокруг которого держались надежды многих изгнанников. Вместе с ним словно исчезла возможность скорого возвращения на родину, о которой они столько говорили в долгие вечера.
Давид помнил эти разговоры. Помнил, как люди спорили, строили планы, вспоминали родовые имения и знакомые города. В их словах было столько надежды, что порой казалось: стоит лишь собраться и отправиться в путь, как прежняя жизнь вновь станет возможной.
Но жизнь не возвращалась.
Постепенно каждый находил собственную дорогу. Одни оставались при дворе, другие поступали на службу, третьи искали покровительства и пытались устроить семейную жизнь. Люди, приехавшие вместе, постепенно расходились по разным направлениям, и прежнее единство сохранялось главным образом в памяти.
Чтобы понять, как Россия постепенно стала для Давида не только убежищем, но и местом службы и новой жизни, необходимо вернуться к событиям, которые произошли задолго до Семилетней войны.
В 1737 году Давид принял российское подданство, а вскоре его жизнь окончательно связалась с военной службой.
В следующем году он вступил в грузинский гусарский полк.
Это обстоятельство имело для него особое значение. Он служил в российской армии, но рядом находились люди, с которыми его соединяли общий язык, память о родине и понимание того, что значит жить вдали от неё.
Впрочем, и здесь не всё было просто. Среди сослуживцев встречались люди разных характеров и происхождения. Одни берегли грузинские обычаи, другие уже привыкли к новой жизни и редко говорили о прошлом. Давид не осуждал ни тех, ни других. Он знал, что тоска по родине у каждого проявляется по-своему.
Однажды после службы один из офицеров задержался рядом с ним.
— Гурамишвили, вы опять задумались?
— Бывает.
— О Грузии?
Давид улыбнулся.
— А о чём ещё может задумываться человек, который так долго от неё вдали?
— Но ведь Россия теперь ваша страна.
— Моя страна, — спокойно ответил Давид. — И я не отказываюсь от этого. Но разве одна любовь непременно должна вытеснить другую?
Офицер пожал плечами.
— Не знаю. Я никогда не жил вдали от своего дома.
— Тогда вам повезло больше, чем многим из нас.
Разговор закончился, но слова Давида ещё долго звучали у него в памяти. Он всё чаще убеждался, что человеческая привязанность не подчиняется приказам и государственным границам. Можно принять новое подданство, получить чин, обзавестись имением, научиться жить среди другого народа. Но нельзя приказать сердцу забыть место, где оно впервые узнало радость и боль.
Служба, начавшаяся для него в те годы, продолжалась долгие десятилетия. Она приносила не только опасности, но и определённую устойчивость. За это время Давид побывал в разных местах, видел чужие города и страны, пережил множество событий, которые могли бы наполнить не одну человеческую биографию.
Однако чем старше он становился, тем меньше его привлекала внешняя сторона военной карьеры.
Чины и награды имели своё значение, но не могли ответить на вопросы, которые всё чаще возникали в его душе. Ради чего прожита жизнь? Что останется после человека, если всё, что он приобрёл, однажды исчезнет? Можно ли считать себя счастливым, если самая дорогая часть твоего прошлого осталась за тысячи вёрст?
Ответов у него не было. Зато оставалось перо. Он продолжал писать, возвращаясь к стихам после походов, служебных забот и долгих переездов. Иногда слова приходили легко, словно давно ждали своего часа. Иногда он подолгу смотрел на чистый лист, не находя нужного выражения. Но он не бросал начатого.
Постепенно Россия переставала быть для него только убежищем. Она становилась местом, где он мог продолжать жить, где у него появлялись собственные заботы, привычки и привязанности. Здесь он должен был встретить и новую любовь, и спокойствие, которого прежде почти не знал.
В 1760 году, завершив военную службу, Давид оставил армейскую жизнь и поселился в Миргороде. Впереди открывался иной период — без постоянных походов, тревожных приказов и необходимости каждое утро готовиться к новой опасности.
Он ещё не знал, насколько важным окажется этот город. Не знал, что проведёт здесь последние десятилетия своей жизни, что именно здесь будет возвращаться к прошлому и собирать воедино стихи, написанные в разные годы.
Пока же он просто учился жить без военной команды над головой.
Однажды вечером, уже после переезда, Давид вышел из дома и остановился у дороги. День клонился к закату. Над крышами медленно менялся цвет неба, а вдалеке слышались голоса людей, возвращавшихся с работы.
Он подумал о Грузии. Потом о России. И вдруг почувствовал, что больше не хочет противопоставлять эти две земли друг другу. Одна дала ему начало, другая приняла его в годы испытаний. Одна осталась в памяти как утраченный мир детства, другая стала пространством прожитой жизни.
Давид вернулся в дом, сел за стол и открыл рукопись. Впереди было ещё много невысказанного. Он взял перо и начал писать.
Глава 11. Солдат с душой поэта
Миргород встретил Давида Гурамишвили тишиной, к которой он давно отвык. После многих лет военной службы эта тишина казалась почти непривычной. Здесь не нужно было просыпаться от резкого окрика, вслушиваться в тревожные звуки за стенами или думать о том, куда поведёт дорога на следующее утро. День начинался спокойно, и его течение больше не определяли чужие приказы.
Но привычка к военной жизни не исчезала сразу. Порой Давид просыпался ещё до рассвета, словно кто-то позвал его издалека. Он прислушивался, потом понимал, что за окном лишь ветер шевелит ветви деревьев, и снова ложился на подушку. Только сон уже не возвращался.
В такие часы он вставал, зажигал свечу и садился за стол.
Рукописи лежали рядом с чернильницей. Некоторые страницы были исписаны мелким почерком, другие содержали лишь отдельные строки, оставленные на будущее. В них сохранялись разные годы его жизни: юность, плен, дороги, военные походы, встречи и расставания. Иногда ему казалось, что он не сочиняет стихи, а разговаривает с людьми, которых давно нет рядом.
Однажды утром сосед, заглянувший к нему по делу, застал Давида за письмом.
— Опять стихи? — спросил он, заметив листы на столе.
— А что же ещё?
— Вы ведь столько лет прослужили. Могли бы теперь отдыхать, наслаждаться покоем.
Давид отложил перо.
— Отдыхать от чего?
— От всего. От службы, от дороги, от забот.
— Человек может оставить службу, — ответил поэт, — но разве он способен приказать своим мыслям замолчать?
Сосед рассмеялся.
— Значит, военная привычка у вас осталась.
— Возможно. Только теперь мои сражения происходят на бумаге.
— И кто же ваш противник?
Давид посмотрел на рукопись.
— Забвение.
Сосед не нашёлся, что ответить. Он попрощался и ушёл, а Давид снова склонился над листом.
Он понимал, что прожитые годы не вернуть. Но можно было попытаться сохранить их смысл. Воспоминания, которые не находили места в стихах, постепенно превращались в тяжесть. Стоило записать их — и они уже не так мучили его, словно получали право существовать не только внутри человеческой души, но и в слове.
Иногда он перечитывал написанное и удивлялся тому, как много в нём самого себя. Там был не только человек, прошедший через войну и плен. Там жил мальчик, который когда-то смотрел на родные горы и ещё не знал, что однажды ему придётся увидеть их лишь во сне.
В его стихах появлялись люди, которых он встречал на жизненном пути. Одни были названы прямо, другие скрывались за образами и намёками. Он не стремился составить летопись собственной жизни. Его интересовало то, что оставалось за пределами внешних событий: человеческая верность, слабость, любовь, гордость, страх и способность не потерять достоинство даже тогда, когда обстоятельства лишают человека почти всего.
Однажды Давид встретил молодого человека, который принёс ему несколько собственных стихотворений. Тот был заметно взволнован и держал рукопись обеими руками.
— Мне сказали, что вы можете посмотреть, — произнёс он.
— Могу. Садитесь.
Юноша положил листы на стол.
— Только прошу вас, скажите правду. Не хвалите из вежливости.
Давид улыбнулся.
— Хорошая просьба. Но и вы должны быть готовы услышать не только похвалу.
Он стал читать. Первые строки были неровными, некоторые образы казались заимствованными, а рифмы порой звучали слишком ожидаемо. Но в нескольких местах чувствовалась настоящая искренность.
Давид дочитал и положил рукопись рядом.
— Вы любите писать?
— Очень.
— Тогда продолжайте.
Юноша оживился.
— Значит, вам понравилось?
— Мне понравилось, что вы не боитесь говорить о том, что чувствуете. Но пока вы слишком стараетесь быть похожим на других.
— Разве это плохо?
— Учиться у других не стыдно. Плохо, когда человек перестаёт слышать собственный голос.
Молодой автор задумался.
— А как узнать, что голос действительно свой?
Давид посмотрел в окно. На улице женщина звала ребёнка, возле ворот спорили двое мужчин, а над крышами медленно поднимался дым.
— Когда вы пишете о том, что действительно пережили, — сказал он, — слова начинают звучать иначе. Не всегда красиво, не всегда правильно с точки зрения тех, кто любит поучать. Но в них появляется жизнь. А без неё стихотворение остаётся только упражнением.
Юноша забрал рукопись и поднялся.
— Я попробую ещё раз.
— Не торопитесь. Хорошее стихотворение не всегда приходит по первому требованию.
Когда дверь за ним закрылась, Давид некоторое время сидел неподвижно. Он вспомнил себя в молодости — таким же нетерпеливым, таким же уверенным, что однажды сумеет выразить всё, что накопилось в душе.
Теперь он знал: человеку не дано выразить всё. Но это не означает, что следует отказаться от попытки.
С годами его всё меньше занимали внешние признаки признания. Он не мог сказать, сколько людей прочитает его произведения, кому они окажутся близки и дойдут ли когда-нибудь до тех, кто жил на его родине. Но мысль о Грузии не отпускала его. Ему хотелось, чтобы там знали: человек, которого судьба увела далеко, не перестал быть грузинским поэтом.
И всё же в Миргороде его жизнь постепенно обретала собственный ритм. Он привык к местным дорогам, к голосам соседей, к переменам погоды. У него появились знакомые места, куда он любил выходить в одиночестве. Он уже не чувствовал себя случайным путником, остановившимся здесь на короткое время.
Но временами, особенно осенью, когда деревья сбрасывали листву и холодный ветер проходил по улицам, его охватывала необъяснимая печаль. Он мог долго смотреть на дорогу, уходившую за город, и думать о том, что где-то там, за огромными расстояниями, существует другая земля, на которой он когда-то был молод.
Однажды он достал из сундука старую вещь, которую хранил много лет. Она напомнила ему о прежней жизни, о людях, чьи лица постепенно стирались из памяти, и о доме, который уже невозможно было увидеть таким, каким он остался в детстве.
Давид бережно положил вещь обратно.
— Всё ещё живёшь там? — тихо спросил он самого себя.
Ответа не последовало.
Он вернулся к столу. На чистом листе уже стояло несколько слов. Поэт перечитал их, зачеркнул одно, заменил другим и продолжил писать.
Война давно перестала быть его повседневностью. Но солдат в нём не исчез. Он просто научился сражаться иначе — не с людьми, а с одиночеством, беспамятством и временем.
И пока перо двигалось по бумаге, Давид Гурамишвили оставался человеком, который не позволил своей жизни превратиться в одну лишь историю утрат.
Глава 12. Женщина, музыка и воспоминания
В жизни Давида наступил период, когда одиночество перестало быть его постоянным спутником.
Он не искал новой судьбы с той настойчивостью, с какой человек ищет спасения в молодости. После пережитого он научился осторожнее относиться к надеждам. Слишком многое уже осталось позади, слишком часто обстоятельства распоряжались его жизнью без спроса. И всё же человек, даже привыкший к одиночеству, не перестаёт нуждаться в тепле другого человека.
В Миргороде появилась женщина, с которой его стала связывать семейная жизнь. Её звали Татьяна. В источниках сохранилось немного сведений об их отношениях, и потому не следует приписывать этой истории подробности, которых мы достоверно не знаем. Но сам факт позднего семейного счастья был важен для человека, столько лет прожившего вдали от родины.
В доме постепенно возникла особая тишина — не та пустая тишина, которую Давид знал прежде, а спокойствие, в котором слышалось присутствие другого человека.
Татьяна не всегда понимала его поэтические заботы. Порой она находила его за столом в те часы, когда остальные давно отдыхали, и удивлялась, что он снова перебирает старые страницы.
— Ты опять не спишь? — спрашивала она.
— Уже почти закончил.
— Ты говорил это ещё вечером.
Давид поднимал голову и улыбался.
— Значит, я ошибся со временем.
— Или со словом «почти».
Она подходила к столу, осторожно отодвигала несколько листов и ставила рядом чашку.
— Выпей. Остынет.
— Спасибо, Татьяна.
— Ты иногда так смотришь на эти бумаги, словно там кто-то живой.
— Там действительно живые люди.
— Но их ведь нет рядом.
— Не всегда отсутствие означает, что человека больше нет.
Татьяна не стала спорить. Она знала, что в такие минуты муж мысленно находился далеко от Миргорода. И не пыталась удержать его возле себя словами, потому что понимала: некоторые воспоминания нельзя отнять, как нельзя заставить человека перестать любить свою родину.
Иногда она замечала, что Давид особенно долго задерживается у окна. Тогда она старалась не тревожить его. Но однажды всё же спросила:
— О чём ты думаешь, когда смотришь туда?
— О горах.
— О тех, что в Грузии?
— О них.
— Ты часто их вспоминаешь?
Давид повернулся к ней.
— Почти каждый день.
— Значит, ты всё ещё там.
Он немного помолчал.
— Нет, Татьяна. Я здесь. Но часть меня осталась там навсегда.
Она подошла ближе и положила ладонь ему на плечо.
— Тогда не прогоняй её. Пусть остаётся.
Давид накрыл её руку своей. В этом простом жесте было больше благодарности, чем он сумел бы выразить словами.
Вечерами они иногда сидели вместе. Татьяна занималась домашними делами или рукоделием, а Давид читал, делал заметки, иногда откладывал бумаги и рассказывал ей о событиях своей молодости. Он не всегда начинал с самого важного. Порой вспоминал смешной случай из военной жизни, странную встречу на дороге или человека, который однажды помог ему в трудную минуту.
Но постепенно разговор мог перейти к Грузии.
— А какой была твоя мать? — однажды спросила Татьяна.
Давид задумался.
— Сильной. Хотя, наверное, она сама никогда не сказала бы о себе такого.
— Ты её помнишь?
— Помню голос. Иногда мне кажется, что я могу услышать его совершенно ясно. А потом пытаюсь вспомнить отдельные слова — и они ускользают.
— Это тяжело?
— Да. Особенно когда понимаешь, что со временем можешь забыть то, что казалось невозможным забыть.
Татьяна отложила рукоделие.
— Расскажи мне о ней.
И Давид рассказывал. О доме, о детстве, о родных местах, о людях, которых давно не видел. Иногда он останавливался, подбирая слова, а иногда говорил так, словно снова оказался среди тех, кого потерял.
Татьяна слушала внимательно. Она не пыталась сравнивать его прошлую жизнь со своей и не задавала вопросов, на которые он не хотел отвечать.
В доме бывали вечера, когда звучала музыка. Не всегда это было исполнение в полном смысле слова: иногда кто-то из знакомых приносил инструмент, иногда мелодия доносилась с улицы, иногда Татьяна напевала негромко, занимаясь домашними делами.
Давид любил эти минуты.
Музыка обладала удивительной властью над памятью. Одно движение мелодии могло вернуть его в юность, другое напоминало о дороге, третье вызывало в воображении родные пейзажи. Он не всегда мог объяснить, почему именно эта мелодия затрагивает его сильнее других. Но он чувствовал, что между музыкой и поэзией существует родство: обе умели говорить о том, для чего обычных слов оказывалось недостаточно.
Однажды Татьяна заметила, что он слушает её напев с закрытыми глазами.
— Тебе нравится?
— Очень.
— А почему ты такой печальный?
— Потому что вспомнил одну мелодию из детства.
— Эту?
— Нет. Но она напомнила мне другую.
Татьяна улыбнулась.
— Значит, у каждой мелодии есть своя дорога?
— Наверное. Только не всякая дорога приводит туда, куда хочется.
Она некоторое время молчала, потом снова запела. Давид слушал, не открывая глаз. Ему хотелось сохранить этот вечер таким, каким он был: спокойным, простым, наполненным человеческим присутствием.
Он понимал, что позднее счастье не отменяет прежних потерь. Оно не возвращает родительский дом, не стирает память о плене и не сокращает расстояние до родины. Но оно даёт человеку то, чего ему порой не хватало всю жизнь, — возможность разделить тишину с кем-то близким.
С годами Давид всё чаще возвращался к своим рукописям. Татьяна видела, как он перебирает листы, раскладывает их по порядку, перечитывает и снова откладывает некоторые в сторону.
— Ты собираешься всё это переписать? — спросила она однажды.
— Не всё. Но кое-что нужно привести в порядок.
— Для кого?
Давид не сразу ответил.
— Для тех, кто будет жить после нас.
— Думаешь, им это понадобится?
— Не знаю. Но если я ничего не оставлю, они никогда не узнают, что здесь жил человек, который всю жизнь помнил другую землю.
Татьяна посмотрела на него.
— А если узнают?
— Тогда, возможно, поймут, что любовь к родине не исчезает оттого, что человек долго живёт вдали от неё.
Она подошла к столу и стала собирать разложенные листы.
— Тогда береги их. И себя тоже.
Давид улыбнулся.
— Постараюсь.
За окном темнело. В доме становилось тихо, и лишь иногда слышался лёгкий стук ветки о стекло. Он посмотрел на Татьяну, на рукописи, на свечу, которая постепенно догорала, и вдруг почувствовал благодарность за всё, что ещё оставалось в его жизни.
Он не был счастлив так, как мог бы быть счастлив человек, которому никогда не приходилось покидать родину. Но он уже не был и тем одиноким путником, который когда-то искал спасения на чужой земле.
У него был дом. Была женщина, с которой можно было разделить вечер. Были стихи, в которых продолжалась его жизнь.
И была Грузия — невидимая, далёкая, но по-прежнему близкая.
Давид взял перо и записал несколько строк. Потом отложил его и посмотрел на Татьяну.
— Знаешь, — сказал он, — иногда мне кажется, что человек живёт сразу в нескольких временах.
— В каких же?
— В том, которое уже прошло, в том, которое ему дано сейчас, и в том, которое он оставляет после себя.
Татьяна задумалась.
— А в каком из них ты живёшь?
Давид посмотрел на рукописи.
— Наверное, во всех трёх.
Она ничего не ответила. Только придвинула свечу поближе, чтобы ему было легче читать.
И в этот вечер ему не хотелось никуда уходить — ни в воспоминания, ни в далёкие мечты. Он оставался здесь, рядом с женщиной, которая не требовала от него забыть прошлое, чтобы иметь право на настоящее.
Глава 13. Когда родина становится сном
С годами Давид всё чаще замечал, что память начинает жить по собственным законам. Она уже не подчинялась его желанию вспоминать или забывать. Иногда среди самого обычного дня перед ним неожиданно возникала картина из далёкого прошлого, и тогда всё вокруг словно отступало, уступая место другому времени.
Он мог сидеть за столом, разбирать бумаги или разговаривать с Татьяной, когда вдруг слышал в памяти шум горного ручья. И уже не видел комнаты, не замечал свечи и не чувствовал времени. Перед ним вставала Грузия — не та, какой она могла быть на самом деле теперь, а та, которую он унёс с собой в юности.
Однажды утром он проснулся раньше обычного. За окном лежал туман, и крыши Миргорода едва проступали сквозь серую пелену. Давид долго смотрел на улицу, потом тихо произнёс:
— Сегодня мне снились горы.
Татьяна, уже проснувшаяся, повернулась к нему.
— Опять?
— Да.
— Ты видел свой дом?
— Не совсем. Я шёл по знакомой дороге. Казалось, что вот-вот встречу кого-нибудь из прежних знакомых. Но дорога всё время уводила меня дальше.
— Может быть, тебе стоит написать об этом?
Давид улыбнулся.
— Я ведь почти всю жизнь этим и занимаюсь.
— Тогда почему не написал ещё?
Он задумался.
— Потому что сон заканчивается, а дорога остаётся. И всякий раз я понимаю, что не могу пройти её до конца.
Татьяна не стала расспрашивать. Она знала, что за такими словами скрывается не просто тоска по месту рождения. Давид скучал по целому миру, который существовал для него только в воспоминаниях. В нём были голоса родителей, знакомые лица, первые надежды и та беззаботная уверенность юности, которую человек обычно теряет незаметно для самого себя.
После завтрака он вышел на улицу. Воздух был прохладным, и над землёй ещё держался туман. Давид прошёл немного по дороге, остановился у старого дерева и посмотрел вдаль.
Ему вспомнилась одна из дорог детства. Тогда он не думал, что однажды станет считать расстояние до родины не в днях пути, а в годах прожитой жизни. Он был молод, и будущее казалось широким, как открытая долина. Никто не объяснил ему, что однажды самое простое человеческое желание — вернуться домой — может превратиться в мечту, которой не суждено исполниться.
Он вернулся в дом позднее обычного. Татьяна встретила его у двери.
— Ты замёрз.
— Немного.
— И долго ещё собираешься ходить без шапки?
— Пока голова не перестанет помнить Грузию.
— Боюсь, тогда тебе придётся ходить так всю жизнь.
Давид рассмеялся. В её словах была мягкая насмешка, но он почувствовал в ней и заботу. Она умела возвращать его из далёких воспоминаний в настоящее, не требуя от него отказаться от прошлого.
Вечером он достал старые записи. Некоторые строки были написаны много лет назад, другие появились уже в Миргороде. Он читал их медленно, словно пытался услышать голос молодого человека, которым когда-то был.
В одном стихотворении он увидел прежнюю боль. В другом — гнев. В третьем — нежность, которую тогда не сумел выразить иначе. Он замечал, как менялся его язык, как одни чувства становились глубже, а другие постепенно теряли прежнюю остроту.
Но тоска по Грузии оставалась.
Он понимал, что память способна обманывать. С годами она сглаживает одни события, преувеличивает другие, иногда соединяет в одной картине то, что происходило в разные годы. Но даже если отдельные подробности менялись, главное оставалось неизменным: он любил свою родину не за то, что она была безупречной, а потому, что там начиналась его жизнь.
Однажды Татьяна застала его за чтением старого письма.
— Откуда оно?
— Из прежних времён.
— Тебе его прислали из Грузии?
— Нет. Я сам его когда-то написал.
Она присела рядом.
— Кому?
— Уже не помню точно. Возможно, одному из знакомых, возможно, человеку, которого давно не видел. Странно, правда? Письмо сохранилось, а адресат словно исчез.
— Может быть, он тоже хранит твои письма.
Давид покачал головой.
— Вряд ли. Люди редко думают о том, что однажды их обычные слова станут памятью.
Он аккуратно сложил лист и вернул его в папку.
— А ты хотел бы вернуться? — спросила Татьяна.
Он посмотрел на неё.
— Конечно.
— Даже теперь?
— Особенно теперь.
— Но ведь ты знаешь, что там многое изменилось.
— Знаю. И всё равно хотел бы увидеть эту землю. Не требую, чтобы она встретила меня такой, какой я её оставил. Я хотел бы только пройти по ней ещё раз.
Татьяна долго молчала.
— А если бы ты вернулся и не узнал бы её?
— Тогда я узнал бы себя. Ведь именно там я стал тем, кем являюсь.
Она осторожно взяла его руку.
— Значит, твоя Грузия всегда будет с тобой.
— Пока я жив, — ответил Давид.
В ту ночь он долго не мог уснуть. За окном шумел ветер, и его порывы напоминали далёкий голос моря, хотя до моря было далеко. Давид лежал с открытыми глазами и думал о том, что человеку иногда приходится прожить целую жизнь, прежде чем он начинает понимать цену простых вещей.
Родина для него уже не была только географическим местом. Она превратилась в пространство памяти, в язык, на котором он продолжал думать, в образы, к которым возвращался всякий раз, когда хотел понять самого себя.
И чем дальше уходили годы, тем яснее он чувствовал: забыть Грузию означало бы потерять не часть прошлого, а самого себя.
Он поднялся, зажёг свечу и подошёл к столу. На чистом листе написал несколько слов. Потом остановился, перечитал их и продолжил.
В эту ночь родина снова пришла к нему не как далёкая страна, а как живое присутствие.
Она не требовала возвращения. Она просто оставалась рядом.
Глава 14. Рождение «Давитиани»
Мысль собрать свои произведения в одну книгу не возникла у Давида внезапно. Она созревала постепенно, вместе с годами, воспоминаниями и пониманием того, что человеческая жизнь не должна исчезать бесследно.
Он долго хранил рукописи разрозненными. Одни листы лежали в папках, другие были вложены между книгами, третьи хранились в старом сундуке. Некоторые стихи он переписывал несколько раз, возвращаясь к ним после долгих перерывов. Порой ему казалось, что прежний вариант был лучше, но потом он находил в нём неточность и снова брался за работу.
Татьяна наблюдала за этим с терпеливым удивлением.
— Ты опять всё переложил? — спросила она однажды, увидев на столе целую стопку листов.
— Иначе нельзя.
— Вчера ты говорил, что уже разобрался.
— Вчера я думал, что разобрался.
— А сегодня?
— Сегодня обнаружил, что некоторые страницы лежали не на своих местах.
Татьяна посмотрела на рукописи.
— Неужели ты помнишь каждую?
— Не каждую. Но почти у каждой есть своя история.
— Значит, тебе предстоит немало работы.
— Мне её уже не избежать.
Он говорил спокойно, но Татьяна чувствовала, что эта работа имеет для него особое значение. Он словно собирался не просто привести в порядок старые стихи, а заново пройти по всей своей жизни.
Постепенно на столе возникали отдельные группы произведений. Давид читал их вслух, сравнивал разные варианты, исправлял ошибки переписчиков и собственные прежние неточности. Иногда он надолго останавливался над одним стихотворением, словно пытался вспомнить обстоятельства, при которых оно было написано.
— Ты можешь оставить его таким, каким написал тогда, — заметила Татьяна.
— Могу. Но я должен быть уверен, что оно действительно говорит то, что я хотел сказать.
— А если прежний ты думал иначе, чем нынешний?
Давид улыбнулся.
— Тогда нынешний не должен притворяться, будто прежнего человека никогда не существовало.
Он снова взял лист.
Его произведения складывались в своеобразную книгу человеческой судьбы. В ней были не только лирические переживания, но и воспоминания, размышления, рассказы о событиях, которые оставили след в его жизни. Одни страницы были наполнены болью, другие — иронией, третьи — размышлениями о вере, времени и человеческом достоинстве.
Давид не хотел, чтобы книга превратилась в бесконечную жалобу изгнанника. Он знал, что его жизнь не сводилась к страданию. В ней были дружба, любовь, встречи, служба, надежды и даже радость. Он хотел сохранить всё это, насколько позволяли память и слово.
Иногда работа становилась особенно трудной. Случалось, что он перечитывал несколько страниц подряд, а потом отодвигал их и выходил из комнаты. Татьяна не спрашивала, что произошло. Она понимала: не всякую боль можно преодолеть усилием воли.
Однажды вечером Давид вернулся к столу и обнаружил, что на рукописи легла узкая полоска солнечного света. Он остановился, посмотрел на неё и вдруг вспомнил давний день, когда впервые почувствовал желание писать.
Тогда всё казалось проще. Он ещё не знал, что его стихи однажды будут собираться в книгу на чужой земле. Не знал, сколько дорог придётся пройти и сколько людей исчезнет из его жизни. Он просто хотел выразить то, что волновало его сердце.
Теперь перед ним лежали десятилетия.
Он осторожно выровнял листы и начал переписывать очередной раздел.
— Давид, — позвала Татьяна из соседней комнаты. — Ты будешь ужинать?
— Немного позже.
— Ты всегда говоришь «немного позже».
— Сегодня действительно немного.
— Я уже слышала это обещание.
Он поднял голову и улыбнулся.
— Тогда сегодня постараюсь его выполнить.
Татьяна ушла, а Давид снова склонился над рукописью. Вскоре он услышал, как она передвигает посуду, и почувствовал, что в доме пахнет горячей едой. На короткое мгновение ему захотелось оставить все бумаги и просто сесть рядом с ней, поговорить о чём-нибудь обычном, не связанном с прошлым.
Но затем он посмотрел на стопку листов.
Работа ждала.
В 1787 году Давид собрал свои произведения в книгу, получившую название «Давитиани». Это стало одним из важнейших событий его поздней жизни. Он не просто сохранил стихи, написанные в разные годы, — он придал им единую форму и попытался передать потомкам то, что пережил, о чём думал и что любил.
Особенно важным было то, что он отправил книгу в Грузию.
Этот шаг не мог быть для него обычным поступком. В нём соединялись надежда, волнение и чувство исполненного долга. Рукопись, которую он собирал вдали от родины, наконец должна была пересечь расстояние, отделявшее его от родной земли.
В день, когда всё было готово к отправке, Давид долго держал книгу в руках. Он перелистывал страницы, проверял порядок, останавливался на знакомых строках. Татьяна стояла рядом и не торопила его.
— Ты волнуешься? — спросила она.
— Да.
— Ведь это всего лишь книга.
Давид посмотрел на неё.
— Для тебя — книга. Для меня — почти вся жизнь.
— Ты боишься, что она потеряется?
— И этого тоже. Но больше я боюсь, что она не дойдёт до тех, кому предназначена.
Татьяна осторожно коснулась обложки.
— Значит, теперь твои слова отправятся домой.
— Да. Они вернутся туда, куда я сам, возможно, уже не смогу вернуться.
Он помолчал, затем аккуратно закрыл книгу.
— Пусть хотя бы они доберутся.
Когда рукопись была отправлена, Давид ещё долго возвращался мыслями к этому событию. Он представлял, как её будут принимать, кто первым откроет страницы, узнают ли читатели в этих стихах человека, который столько лет прожил вдали от Грузии.
Он не знал, как сложится судьба книги. Не знал, когда она станет известна и сколько времени потребуется, чтобы её услышали. Но главное уже произошло: он сделал всё, что мог, чтобы его слово не исчезло вместе с ним.
Поздним вечером Давид вышел к окну. На улице было тихо. Где-то вдалеке закрылась дверь, послышались шаги, потом всё снова погрузилось в спокойствие.
Он подумал о том, что книга уже находится в пути.
И впервые за долгое время почувствовал не только тоску, но и облегчение.
Возможно, он не вернётся в Грузию. Возможно, его ноги уже никогда не пройдут по знакомым тропам. Но его стихи будут там, среди людей, говорящих на родном языке. Они смогут прочитать его слова и услышать в них голос человека, который не переставал любить свою землю.
Давид вернулся к столу, положил ладонь на оставшиеся листы и тихо произнёс:
— Теперь ты дома.
Он говорил не с книгой. Он говорил со своей памятью.
Глава 15. Между прошлым и вечностью
После отправки «Давитиани» Давид Гурамишвили словно почувствовал, что одна из самых важных обязанностей его жизни исполнена. Он долго готовился к этому событию, собирал рукописи, возвращался к старым стихам, исправлял строки, которые прежде казались ему окончательными. Теперь книга находилась далеко от него, и он уже не мог распоряжаться её судьбой.
Оставалось ждать.
Но ожидание оказалось не таким простым, как он представлял. В первые дни Давид несколько раз ловил себя на том, что мысленно возвращается к отправленной рукописи. Ему хотелось узнать, дошла ли она благополучно, кто первым открыл её страницы, сумел ли читатель почувствовать то, что он пытался передать.
Татьяна замечала его задумчивость.
— Ты всё ещё думаешь о книге?
— Да.
— Она ведь уже отправлена. Теперь ничего не зависит от тебя.
— Именно это и беспокоит.
— Ты сделал всё, что мог.
— Человек редко бывает уверен, что сделал достаточно.
Она поставила перед ним чашку и присела напротив.
— А если бы ты мог изменить в ней что-нибудь ещё, стал бы менять?
Давид задумался.
— Наверное, нашёл бы несколько строк, которые захотел бы переписать.
— Значит, ты никогда не закончил бы.
Он улыбнулся.
— Возможно, ты права.
— Тогда пора научиться отпускать то, что уже сделано.
Он посмотрел на неё с благодарностью. Татьяна умела произносить простые слова, которые иной раз оказывались мудрее долгих рассуждений.
Время шло. Миргород жил привычной жизнью. По улицам проходили торговцы, крестьяне привозили на рынок свои товары, дети играли возле домов. Менялись времена года, и каждый сезон приносил свои заботы. Давид всё чаще замечал, что прежняя быстрота движений уступает место осторожности. Дороги, которые раньше казались короткими, теперь утомляли. После долгого сидения за столом ныла спина, а глаза быстрее уставали от чтения.
Он не любил жаловаться. Если Татьяна спрашивала о самочувствии, отвечал коротко:
— Ничего особенного.
Но она знала, что за этими словами часто скрывается усталость.
Однажды он попытался поднять тяжёлую стопку книг, и несколько томов едва не выскользнули из рук. Татьяна поспешила помочь.
— Оставь, я сама.
— Я ещё способен держать книгу.
— Я вижу. Только не обязательно доказывать это каждый раз.
Давид рассмеялся.
— Ты становишься строгой.
— А ты становишься упрямым.
— Значит, мы оба не меняемся.
Она улыбнулась, и он почувствовал, как много значит для него эта обыкновенная семейная перепалка. Когда-то он мечтал лишь о том, чтобы снова оказаться среди родных людей. Теперь рядом была женщина, с которой можно было спорить из-за пустяков, молчать за ужином и делить повседневные заботы.
Но прошлое не исчезало.
Иногда Давид просил Татьяну оставить его одного. Он доставал старые записи и перечитывал их, стараясь понять, каким человеком был в разные годы. Порой ему казалось, что он смотрит на жизнь другого человека. Тот юноша, который когда-то покинул родные места, уже давно исчез. На его месте стоял пожилой человек, прошедший через плен, войну, долгую разлуку и множество испытаний.
И всё же между ними существовала невидимая связь.
Он узнавал себя в прежних строках, даже если сегодня выразил бы мысль иначе. Узнавал в них страх, который не хотел показывать окружающим, надежду, которую не решался произнести вслух, и любовь, которую не мог исчерпать никакими словами.
Однажды он нашёл среди бумаг стихотворение, написанное много лет назад. Оно было коротким, неровным, местами слишком горячим. Давид прочитал его дважды и улыбнулся.
— Что там? — спросила Татьяна.
— Нашёл старого себя.
— И как он тебе?
— Молодой, нетерпеливый. Думает, что всё ещё впереди.
— А разве это плохо?
— Нет. Просто он ещё не знает, сколько дорог ему предстоит пройти.
Татьяна посмотрела на лист.
— Ты хочешь его исправить?
— Нет. Пусть останется таким. У него тоже есть право на свою молодость.
Он положил стихотворение в отдельную папку.
Вечерами Давид всё чаще размышлял о времени. Раньше оно казалось ему дорогой, которая уходит вперёд и открывает новые возможности. Теперь он ощущал его иначе. Время не только отдаляло его от прошлого, но и приближало к неизвестной черте, за которой человеческие планы теряли значение.
Он не боялся думать о смерти, хотя и не искал её. Вера помогала ему принимать неизбежное, но не избавляла от человеческой печали. Ему хотелось ещё пожить, увидеть, как сложится судьба его книги, услышать родную речь, узнать, что происходит в Грузии.
Особенно тяжело было осознавать, что многие люди, которых он помнил с детства, давно ушли из жизни. Их уже невозможно было встретить на знакомой дороге, спросить о прожитых годах или просто посидеть рядом.
Иногда он обращался к ним мысленно.
Ему казалось, что в памяти они сохраняются не как умершие, а как люди, которые лишь на время вышли из комнаты. Стоит закрыть глаза — и можно снова увидеть их лица.
Однажды вечером Давид сидел у окна. Татьяна занималась своими делами, а в комнате было так тихо, что слышалось движение часовой стрелки.
— Татьяна, — произнёс он.
— Что, Давид?
— Ты когда-нибудь думала, что останется после нас?
Она отложила работу.
— После нас обоих?
— После каждого человека.
— Дети, если они есть. Добрые дела. Память тех, кто нас любил.
— А если человек прожил жизнь вдали от своей родины?
— Тогда, наверное, останется ещё и то, что он сумел рассказать о ней другим.
Давид медленно повернулся к ней.
— Значит, не зря я писал.
— Разве ты когда-нибудь сомневался?
Он не ответил. Только посмотрел на лежавшие на столе бумаги.
В тот вечер он долго не зажигал свечу. Ему хотелось посидеть в полумраке и ничего не делать. За окном постепенно исчезал последний свет, а в доме сохранялось тепло, которое создавали не только огонь и стены, но и присутствие близкого человека.
Давид понимал, что прошлое уже невозможно вернуть, а будущее не обещает ему долгих лет. Но между этими двумя берегами существовало настоящее. И в нём ещё оставалось место для любви, благодарности и слова.
Он взял Татьяну за руку.
— Спасибо тебе.
— За что?
— За то, что не заставляешь меня забывать.
Она тихо ответила:
— Я никогда не просила тебя об этом.
Он кивнул.
Впервые за долгое время ему показалось, что память и настоящее перестали спорить между собой. Грузия оставалась в его сердце, Миргород был его домом, а стихи соединяли всё, что прежде казалось разорванным.
Человек не всегда способен примирить свою судьбу с обстоятельствами. Но иногда ему удаётся найти в себе силы принять прожитую жизнь — не оправдывая её и не обвиняя.
Давид Гурамишвили всё ближе подходил к этому пониманию.
Глава 16. Последние страницы изгнанника
Последние годы Давида проходили в Миргороде. Город, когда-то ставший для него новым пристанищем, давно перестал быть временной остановкой. Здесь он прожил значительную часть своей зрелой жизни, здесь обрёл семейный покой, здесь писал и перечитывал свои произведения.
Но возраст всё настойчивее напоминал о себе.
Давид уже не мог работать за столом столько часов, сколько прежде. Иногда он начинал писать утром, а к полудню вынужден был откладывать перо. Глаза уставали, рука двигалась медленнее, и даже привычные занятия требовали усилий.
Татьяна старалась облегчить ему жизнь. Она следила, чтобы в комнате было тепло, приносила еду, убирала со стола лишние бумаги, когда замечала, что Давид слишком долго не отрывается от работы.
— Сегодня ты должен отдохнуть, — сказала она однажды.
— Я только начал.
— Ты говоришь так каждый день.
— Значит, каждый день у меня есть причина продолжать.
— А у меня есть причина просить тебя остановиться.
Он посмотрел на неё и отложил перо.
— Хорошо. Сегодня ты победила.
— Не сегодня. Просто я дольше тебя умею ждать.
Давид улыбнулся.
Впрочем, отдых не означал бездействия. Даже когда он не мог писать, мысли продолжали работать. Он вспоминал отдельные эпизоды, мысленно возвращался к прежним стихам, обдумывал, как лучше выразить то или иное чувство.
Его особенно занимала судьба «Давитиани». Он надеялся, что книга сохранится, что её будут читать, что в ней увидят не только литературное произведение, но и свидетельство жизни человека, который не позволил изгнанию уничтожить свою духовную связь с родиной.
Иногда он говорил об этом Татьяне.
— Мне хотелось бы знать, как приняли книгу.
— Может быть, однажды узнаешь.
— Время не всегда даёт человеку такие ответы.
— Тогда оставь их тем, кто придёт после тебя.
Давид кивал. Он понимал, что Татьяна права, но всё равно хотел получить весть из Грузии.
В один из осенних дней к нему заглянул знакомый. Они давно не виделись, и разговор начался с обычных вопросов о здоровье и домашних делах. Потом гость заметил рукописи.
— Вы всё ещё пишете?
— Пока могу.
— Неужели вам не хочется оставить всё это и просто пожить спокойно?
Давид посмотрел на него.
— А разве я не живу спокойно?
— Я имею в виду — без забот.
— Тогда мне пришлось бы перестать быть собой.
Гость улыбнулся.
— Вы, кажется, никогда не меняетесь.
— Напротив. Я меняюсь каждый день. Только не всегда это заметно окружающим.
Они ещё немного поговорили, вспомнили общих знакомых, обсудили новости. Когда гость ушёл, Давид долго смотрел на закрытую дверь.
Ему стало ясно, что круг людей, с которыми он мог разделить воспоминания о прежних годах, постепенно сужается. Многие уже умерли, другие разъехались, третьи стали слишком старыми, чтобы часто выходить из дома. Иногда он ловил себя на мысли, что прошлое остаётся с ним почти в одиночестве.
Но он не хотел превращать последние годы в ожидание конца.
Он продолжал читать. Иногда просил Татьяну принести определённую книгу, иногда сам перебирал старые страницы. Его интересовали не только собственные стихи. Он по-прежнему любил разговоры о человеческой природе, о справедливости, о вере, о том, почему одни люди сохраняют достоинство в беде, а другие теряют его при первой же трудности.
Однажды Татьяна спросила:
— Ты когда-нибудь жалел, что стал военным?
Давид долго думал.
— Я не уверен, что мог выбрать другую дорогу.
— Но если бы мог?
— Тогда, возможно, я посвятил бы больше времени стихам.
— Значит, жалеешь?
Он покачал головой.
— Не совсем. Без тех лет я был бы другим человеком. Я не знаю, написал бы я тогда то, что написал теперь.
— Получается, даже трудности были тебе нужны?
— Нет. Я не стал бы желать их себе или кому-нибудь другому. Но если они уже случились, человек должен попытаться понять, что с ним произошло и чему это его научило.
Татьяна задумчиво посмотрела на него.
— Ты умеешь находить смысл даже в том, что причиняло тебе боль.
— Не всегда. Иногда боль остаётся просто болью.
Он отвернулся к окну.
За годы жизни в России Давид научился принимать многое, что прежде казалось ему невозможным. Но одно оставалось неизменным: ему не хватало Грузии. Он не переставал думать о родных местах, о языке, о людях, среди которых прошла его молодость.
Теперь эта тоска стала тише, но глубже. Она уже не требовала немедленного ответа, не заставляла каждую ночь искать выход из воспоминаний. Она просто жила внутри него, как часть собственного дыхания.
В некоторые дни Давид просил Татьяну почитать ему вслух. Она выбирала книгу, садилась рядом и начинала читать. Он слушал, иногда закрыв глаза, иногда останавливая её, чтобы обсудить отдельную мысль.
Но чаще всего ему хотелось слышать родные слова — грузинскую речь, которую он хранил в памяти и которой не хватало в повседневной жизни.
Однажды он произнёс несколько строк на грузинском. Татьяна не поняла их, но внимательно посмотрела на мужа.
— Это стихотворение?
— Нет. Просто слова, которые давно живут во мне.
— О чём они?
— О доме.
Она не стала просить перевести. Вместо этого придвинула стул ближе.
Давид повторил строки ещё раз, медленно, словно обращался к кому-то невидимому.
Потом наступила тишина.
Он всё чаще думал о том, что человеческая жизнь похожа на рукопись, в которой невозможно исправить каждую ошибку. Некоторые страницы написаны слишком поспешно, другие испачканы временем, третьи потеряны. Но если в ней есть искренность, если человек не предал того, что считал главным, значит, эта рукопись не напрасна.
Однажды вечером он попросил Татьяну принести папку с ранними стихами.
— Зачем они тебе сейчас? — спросила она.
— Хочу ещё раз посмотреть.
Она положила папку на стол.
Давид открыл её и стал медленно перелистывать страницы. На некоторых листах сохранились пометки, сделанные его собственной рукой много лет назад. Он узнавал почерк, но иногда с трудом вспоминал обстоятельства, при которых были написаны отдельные строки.
— Столько лет прошло, — тихо произнёс он.
Татьяна стояла рядом.
— Ты всё ещё помнишь их?
— Не все. Но некоторые помню так, будто написал вчера.
— Значит, они остались с тобой.
— Да. И я хочу, чтобы они остались после меня.
Он закрыл папку и положил ладонь на обложку.
В тот вечер Давид больше не писал. Он сидел рядом с Татьяной, слушал её тихий голос и думал о том, что прожитая жизнь, какой бы трудной она ни была, всё-таки подарила ему несколько вещей, которые невозможно отнять: память о родине, веру, слово и человеческую любовь.
Он не знал, сколько времени ему осталось. Но пока мог думать, вспоминать и разговаривать, он оставался не только пожилым человеком, ожидающим неизбежного, но и поэтом, которому ещё было что сказать.
Глава 17. Человек, которого не смогла разлучить с родиной даже смерть
К концу жизни Давид Гурамишвили всё чаще оставался наедине с воспоминаниями. Миргород, ставший ему домом, уже не казался чужим. Здесь прошли десятилетия, здесь он знал каждую знакомую дорогу, здесь были люди, с которыми его связывали годы общей жизни. Но чем ближе становилась старость, тем чаще мысли возвращались к Грузии.
Он уже не строил планов дальних путешествий. Силы оставались не те, что прежде, и даже короткая прогулка порой требовала отдыха. Теперь он больше времени проводил дома, среди книг и рукописей. Иногда просил Татьяну открыть окно, чтобы впустить свежий воздух, и долго смотрел на улицу.
Однажды она заметила, что он особенно долго не отводит взгляда от дороги.
— Кого ты ждёшь? — спросила она.
— Никого.
— Тогда почему так смотришь?
— Просто думаю, куда уходят дороги.
Татьяна подошла к нему.
— Они ведут в разные стороны.
— А некоторые возвращают человека туда, откуда он когда-то ушёл.
— Ты всё ещё надеешься вернуться?
Давид не сразу ответил.
— Я давно перестал строить такие планы. Но надежда — странная вещь. Иногда она живёт даже тогда, когда человек уже не ждёт исполнения.
Татьяна осторожно поправила лежавшую на его плечах одежду.
— Тебе холодно?
— Нет. Просто осень.
Она знала, что осень для Давида всегда была временем особенных размышлений. В её увядающей красоте он видел не только уходящее лето, но и всю человеческую жизнь: её начало, расцвет и неизбежное завершение.
В последние годы он особенно дорожил простыми вещами. Ему нравилось слушать, как Татьяна занимается домашними делами, как за окном разговаривают соседи, как по утрам просыпается город. Он уже не стремился заполнить каждый час работой. Иногда ему было достаточно сидеть в кресле, держа в руках старую книгу.
Но рукописи оставались рядом.
Он время от времени возвращался к «Давитиани», словно проверял, действительно ли всё самое важное уже сказано. Книга стала для него не просто собранием стихотворений. В ней сохранилась его жизнь — такая, какой он её помнил и понимал.
Он знал, что не всё можно передать словами. Были события, которые не поддавались описанию, лица, которые постепенно исчезали из памяти, чувства, для которых он так и не нашёл точного выражения. Но он сделал всё, что мог.
Однажды Татьяна спросила:
— Ты думаешь о том, что будет с твоими стихами?
— Часто.
— Боишься, что их забудут?
Давид задумался.
— Боюсь не за стихи. Боюсь, что люди забудут, как важно помнить.
— А разве можно заставить людей помнить?
— Нет. Но можно оставить им повод.
Он посмотрел на рукопись.
— Может быть, кто-нибудь однажды откроет эти страницы и узнает в них собственную боль. Или свою любовь. Тогда моя жизнь не окажется совсем одинокой.
Татьяна присела рядом.
— Ты никогда не был совсем одиноким.
Давид повернулся к ней и улыбнулся.
— Теперь я это знаю.
В его воспоминаниях всё чаще возникали родные горы. Иногда он мысленно проходил по знакомым местам, вспоминал голоса, лица, запахи и звуки детства. Порой ему казалось, что Грузия находится совсем близко, стоит лишь выйти за порог и сделать несколько шагов.
Но стоило ему открыть глаза, как он снова видел миргородскую комнату, знакомую мебель и женщину, которая разделила с ним последние десятилетия жизни.
Он не жалел о том, что судьба привела его сюда. Россия дала ему возможность выжить, служить, обрести дом и продолжить писать. Но благодарность к земле, приютившей его, никогда не требовала забвения земли, где он родился.
В этом и заключалась его особенная судьба: две страны стали частью его жизни, но только одна из них могла называться родиной в самом глубоком смысле этого слова.
В 1792 году жизнь Давида Гурамишвили подошла к завершению.
Он умер 1 августа 1792 года в Миргороде, городе, который стал его домом после долгих лет странствий. Ему было около восьмидесяти семи лет. За плечами оставались детство в Грузии, плен, военная служба, годы изгнания, семейная жизнь и большая поэтическая работа.
Мы не знаем достоверно, о чём он думал в последние часы и какие слова произнёс перед смертью. Не сохранилось и точного свидетельства о том, что именно происходило в его комнате в тот день. Поэтому не станем приписывать ему вымышленные последние признания.
Но мы знаем главное: человек, который всю жизнь носил в сердце далёкую Грузию, оставил после себя книгу, способную пережить его самого.
В Миргороде завершилась земная дорога Давида Гурамишвили. Однако его связь с родиной не оборвалась. Она продолжилась в стихах, в языке, в памяти народа, которому он принадлежал.
Он ушёл из жизни вдали от родных гор, но не ушёл из грузинской литературы. И, быть может, именно в этом заключалась его победа над изгнанием.
Эпилог. Возвращение в бессмертие
Прошли годы.
Менялись поколения, исчезали старые дома, прокладывались новые дороги, приходили и уходили правители. Люди, знавшие Давида Гурамишвили лично, давно покинули этот мир. Их разговоры, голоса и повседневные заботы стали частью истории.
Но имя поэта продолжало жить.
В Грузии читатели открывали страницы «Давитиани» и находили там не только стихи человека XVIII века, но и живое свидетельство человеческой судьбы. В его строках звучала любовь к родной земле, боль разлуки, размышления о времени и человеческом достоинстве.
Он писал о том, что было близко ему самому, но со временем его слова перестали принадлежать только ему. Каждый новый читатель находил в них что-то своё.
Кто-то видел в нём прежде всего поэта, тоскующего по родине. Кто-то вспоминал человека, пережившего плен и войну. Другие замечали его размышления о вере, справедливости, любви и неизбежности человеческих испытаний.
Но за всеми этими образами стоял один человек — Давид Гурамишвили.
Он родился в Грузии, прошёл через тяжёлые испытания, оказался вдали от родных мест и большую часть жизни прожил в России. Он не стал забывать землю, которая дала ему язык и первые впечатления о мире. И даже тогда, когда возвращение оказалось невозможным, он сумел найти дорогу домой — через собственное творчество.
Миргород сохранил память о поэте, который прожил здесь последние десятилетия. Для украинской земли он стал частью её культурной истории. Для Грузии — одним из тех сыновей, чьё творчество не позволило разлуке превратиться в забвение.
В этом нет противоречия. Человеческая судьба порой соединяет разные земли крепче, чем политические границы разделяют их.
И всё же, если попытаться представить, что осталось бы от Давида Гурамишвили без его стихов, ответ оказался бы печальным. Мы знали бы о нём лишь отдельные биографические сведения: годы жизни, военную службу, плен, переселение, семейные обстоятельства. Но благодаря поэзии перед нами возникает не просто историческая фигура. Мы видим человека, который умел страдать, помнить, любить, размышлять и надеяться.
Его «Давитиани» стала тем мостом, который он сумел построить между собой и родиной. Мостом, не требующим ни коней, ни дорог, ни долгих переходов. По нему могли возвращаться слова, образы и чувства, которые он хранил всю жизнь. И теперь, спустя столетия, этот путь остаётся открытым.
Возможно, именно поэтому история Давида Гурамишвили не заканчивается датой 1 августа 1792 года. Она продолжается всякий раз, когда кто-нибудь открывает его книгу, читает знакомые строки и задумывается о собственной родине.
Время забирает у человека многое. Оно стирает лица, разрушает дома, меняет города и превращает вчерашние события в далёкую историю. Но есть вещи, которые ему не подвластны полностью.
Любовь к родной земле, если она однажды стала частью человеческой души, не исчезает вместе с человеком.
Давид Гурамишвили не вернулся в Грузию при жизни. Но его слово вернулось. И в этом возвращении началось его бессмертие.
               
                08.08.2020


Рецензии