Осенняя глава

Природа любит сотворять разного рода коктейли. И не сказать, чтобы она являлась сторонником какого-либо рода зависимостей, но, прочувствовав вкус её творений хоть раз, уже не забудешь.
Особенно когда наступает черёд осени смешивать ингредиенты

О, эти неуловимые ароматы увядания!

В них нет ни капли болезненности, разложения или обречённости. В бокале радужно переливаются семена нового цикла.

***

Это было непривычное ощущение. Будто за стенами фанерного летнего домика обнаружилось некое двойное дно, что-то гораздо более основательное. Вроде согретой лиственным перегноем почвы или камня с петроглифами и иными отметинами эпох.
И снова невозможно было ни прикоснуться, ни вскрикнуть, чтобы услышать в ответ своё эхо. Опыт был почти бестелесным.

Но Рита бесслёзно плакала и благодарно молилась. И никакой двойственности уже в этом переживании не было, хотя человеческое восприятие по-прежнему оставалось при ней. Просто её временно переместили в то изначально проложенное духом русло, и теперь, не испытывая сопротивления, она плыла по нему к океану.

Из забытья её выдернули какие-то неясные звуки. Открыв глаза, женщина даже не сразу осознала, где находится. Лишь спустя мгновение произошло узнавание обстановки чердачного помещения, где с недавних пор была оборудована её мастерская. Столик с выкрашенными ёлочкой ножками, дощатый пол, усеянный листами, простой, но удобный диван. Всё это клубилось в рассеянном солнечном свете, пропущенным оконцем в крыше, точно сквозь дуршлаг.
Однако в этой знакомой обстановке теперь угадывалось нечто постороннее. И, переведя взгляд на карандашный набросок, Рита увидела, что именно, а точнее, кто. На верхней планке мольберта, презрев все законы её уютного уединения, восседала  птица.

Рите прежде не доводилось видеть в своём убежище подобных гостей. Видимо, птичка залетела сквозь чердачное окно на крыше и уже чувствовала себя совершенно как дома. Потряхивая радужным опереньем, она беззастенчиво рассматривала девушку. Птица была размером с воробья, не больше, но удивительно красивой.

«Явно тропических кровей», — заключила про себя Рита.

В своём зелёном с голубой каймой плаще и красной подкладкой на брюшке гостья смотрелась очень изысканно, особенно в творческом беспорядке чердака.

— Ну, здравствуй, красавица!

Произнесла Рита и аккуратно пошевелилась. Ею ещё владел сон, и птица словно бы была его волшебным продолжением, последним приветом перед отбытием в тёплые страны. Переживания наслоились; природная грация и вскрытая сном чувствительность позволили ей соприкоснуться с ощущением какой-то свободы. И из этого пространства Рите захотелось творить.
Опасаясь вспугнуть гостью, женщина медленно направилась к мольберту с вымученным ею накануне наброском. Но птица, к счастью, не покинула мастерскую. Неторопливо, сохраняя достоинство, та перелетела на столик, чтобы продолжить своё наблюдение.

Рита улыбнулась гостье и, мысленно поблагодарив ту за деликатность, стала приготавливаться к работе. И как только место старого наброска занял чистый лист, мир перестал для неё существовать. И она для мира тоже, ведь на Земле её уже не было.

***

Единственный способ справиться со вскрытой тьмой — это обратиться внутри себя к чему-то Высшему. Если просто сбежать или укрыться в безопасном неведении, то подавленное вернётся лавиной. И тогда сметёт уже всё без остатка.
Сонам это понимала и, едва улавливая первое дуновение перемен, старалась идти им навстречу. Чтобы не доводить до цунами.

Разлёгшись на мягком ковре листвы, девушка размышляла. Сплетая паутинку из успокоительных мыслей, она смотрела сквозь её прорехи в небо.
Ветер, нежный и тёплый, доносил до девушки ароматы хвои и, обволакивая своей ненавязчивой заботой, гасил вспышки болезненных переживаний. И Сонам расслаблялась всё больше.

Она старалась довериться осеннему хирургу, позволяя вскрыть своё нутро и очистить от застоявшегося гноя.
Перед ней заскользили картины недавнего прошлого. Вспыхивали искорки её творческих затей. Мерцали светлячки удивительных, столь непохожих друг на друга людей, с которыми девушку сближала жизнь. Ярко горели природные, согревающие её путь костры.

Потом остриё скальпеля вошло глубже, и она увидела его. Друзья уже были не просто Родионом и Сонам, двумя незнакомцами, что однажды пересеклись по воле Вселенной. Каждый из них был чем-то большим, чем просто имя или даже опыт. Девушка нежно обнимала его за плечи, и сердце заходилось от счастливого осознания: «Она может чувствовать!»
Даже когда они ненароком причиняли друг другу боль, перед ними всегда открывались два пути: или продолжить идти по исхоженной тысячами ног поверхности, страдая и наматывая одни и те же круги, либо прорываться вглубь этого страха, чтобы расширить проём своего сердца до исходного.

А начертили они уже немало кругов: жирных, с двойными сплошными, почти непробиваемых светом.
Сейчас она старалась не отвлекаться от заданного душой маршрута, так как очень соскучилась по свободе. Любить и принимать себя во всех природно-заводских и сотворённых собственным разумом настройках. Любить и принимать всё своё многослойное существо.

Сгущались сумерки. А значит, действие солнечного наркоза почти истекло, однако боли девушка так и не почувствовала. Лишь облегчение.
Осенний хирург отстранился и, встав поодаль от её неоднородного тела, наблюдал. Но теперь и пришедшая в себя Сонам могла ощущать и видеть намного яснее. Например, выбивающиеся из-под небесной шапочки лиственные волосы, ржавые и непослушные. Или , как опытные ветряные руки, что её бережно укрыли перед операцией, теперь взбивают листву в гриву.

Сонам глубоко вдохнула и поднялась с остывающей земной кровати. Там, вдали, уже разгорался костёр, место которому они с Родионом отвели возле дома. Как маяк, он посылал им обоим координаты.
Не теряя огненные язычки из виду, девушка шла на ощупь. Время от времени она останавливалась, чтобы ещё раз вдохнуть осеннюю мглу и, пропустив ту через лёгкие, стать легче. Так, шаг за шагом, Сонам освобождалась от всего лишнего, от тех наслоений времени, что казались чуждыми её существу.
Костёр же осени становился всё ярче. И в нём горели как ознаменовавшие свой век листья, так и уже оставившие свой след воспоминания.

А там, в перегное,  в этот момент восходили семена волшебного будущего.