Глава 2

В череде ее воспоминаний были такие, с которых для Елены Федоровны все начало быть. Память утратила подробности, и лишь рассказы ее матери, Елены Алексеевны, проставляли незабываемые вешки в истории ее семьи…

В самом сердце Алтайского края, на берегу могучей русской реки раскинулось старинной русское селение, названное звучным и широким именем – Усть-Чарышская пристань. Более двух веков это село было оплотом, древним путем переселения народов, опорой государства. Эта сторона была богатой и плодородной землей. Многие, проходившие ее дорогами люди, привлеченные возможностями этой земли, оставались на ней.
 
Глава семьи, Алексей Иванович Шесталов, был человеком старого закала – суровым, властным, несговорчивым. Старообрядец, он держал в крепких руках не только дом, но и всё огромное семейное хозяйство, разросшееся за многие годы труда, расчёта и упорства.
 
Из Усть-Чарышской пристани шла по всей России стерлядь, расходились консервы и прочая продукция, часть которой отправляли за границу. Фабрики и швейные мастерские обеспечивали обширный ассортимент его магазинов, где продавались ткани, галантерея (галстуки, сумки, кошельки, бижутерия), косметика и другие товары. Двери его мануфактурных магазинов и двух железоскобяных лавок были открыты для покупателей любого сословия, что расширяло продажи товаров на многократные прибыли.

Алексей Иванович был одним из крупных скупщиков зерна и жировых товаров, которые вел по всему Алтайскому краю. Зима для Шесталова была весьма горячим временем. Для расширения продаж своих товаров и закупки другого ассортимента, Алексей Иванович каждый год зимой формировал санные обозы и отправлялся на Макарьевскую ярмарку в Нижний Новгород.
 
Крепкие торговые связи Алексею Ивановичу давали возможность пользовался кредитом в Барнаульском отделении Сибирского торгового банка, вести дела с размахом. Авторитет, торговая репутация и солидный капитал позволили ему достичь звания купца первой гильдии.

  Торговые дома Алексей Иванович поставил в Усть-Чарышской пристани большие, добротные. Они нависали над крутым берегом Оби, как крепости, построенные на века. Каменные первые этажи несли на себе просторный второй этаж, положенный из векового кедра. Чтобы не отвлекаться на мирские дела и быть ближе к производству, Алексей Иванович устроил свой кабинет в одном из таких домов. Окнами кабинет выходил на простор Оби, из которого прекрасно просматривалась вся пристань со складскими помещениями, грузовыми причалами, дебаркадерами для работы с грузовыми пароходами и баржами.
 
 С домом в Москве была другая история. Здесь всех уже встречали по «одежке», то есть, по пословице: «Каков поп, таков и приход». Особняк должен был соответствовать статусу его владельца, тем более, что вскоре Алексею Ивановичу должно было быть пожаловано государевым указом за особые заслуги дворянское звание. Принимая во внимание эти обстоятельства, Алексей Иванович присмотрел дом, устраивающий общественное мнение полностью. Двухэтажный каменный, с узорчатым орнаментом, выложенным белым кирпичом по красному, лепные грифоны и вычурные медальоны украшали фасад. Но больше, чем все архитектурные безделицы, выделялся особой роскошью подъезд дома. Ротонда входа и окна, украшенные парными античными колоннами, недвусмысленно говорили о значимости в обществе его владельца.
 
Сам Алексей Иванович был недоволен такой помпезной вывеской. Он не мог вытравить из себя скопидомской жилы, всегда придерживаясь разумной и практичной черты во всем, что касалось финансовых трат. Потому дома в Усть-Чарышской пристани были до предела практичны. Главным их достоинством была прочность и надежность.

Жили Шесталовы широко, по-купечески основательно, в строгом порядке: каждый знал своё место, каждый был связан семейной волей, исходившей от отца. Семья была большая: две дочери, из которых одна была уже замужем, три сына, зять. Младший не вышедший возрастом к службе, был при деле о отца в магазине.  Другие мужчины в семье так или иначе принадлежали к военному сословию. Братья, Николай и Валентин, служили при войсковом штабе в Чите. Домой они наезжали при подходящей оказии, совпадающей с делами службы. Высоких чинов достиг и зять. Он состоял на службе при управлении отдела атаманов Западного забайкальского округа. До дома было менее сотни верст. Вследствие этого обстоятельства его жена не считала себя соломенной вдовой и потому мужниным вниманием не была обделена.

Елена была младшей дочерью и, пожалуй, самой избалованной в доме. Братья, ненамного ее старше, были уже вполне возмужавшими. Жизнь казаков не располагала к синекуре. Жесткие, суровые условия тогдашнего времени, быстро делали из мальчиков крепких, закаленных парней. Старшие сыновья Алексея Ивановича прошли строгую школу казачьей жизни. С Еленой же было все по-другому. Братья ее опекали, отец души не чаял. И несмотря на то, что годами позже, после еще одного сына появилась и дочь, этот последыш не стал столь любимым и привечаемым ребенком.

Елену растили с особенной нежностью, но и с особенными надеждами. Для неё уже заранее была приготовлена судьба, – приличный брак, достойный круг, жизнь под отцовским благословением и в пределах того мира, который отец считал единственно правильным.

При этом в доме уживались суровая патриархальность, но и, как ни странно, своеобразная одухотворённость быта: по вечерам устраивали домашние спектакли, пели, читали вслух, музицировали. Отрадной отдушиной был народный театр, устроенный женами зажиточных купцов. В нем ставили не только новомодные пьесы, привезенные заезжими литераторами, но устраивали благотворительные распродажи изделий местных умельцев.

Елена с упоением предавалась театральной жизни. Играя роли своих персонажей, она со всем пылом чувств отдавалась их воображаемой судьбе. Ей не надо было изображать жизнь персонажа, как то делали ее партнеры по действу. Она жила этой жизнью. Перипетии жизненных судеб увлекали ее со всей силой юного воображения.

Вскоре молва разнесла вести о необычайном таланте самодеятельной актрисы. На спектакли, где играла Елена, съезжались не только заядлые театралы, но купцы-толстосумы и даже деловые люди из Бийска, а то и из Барнаула. Хотя и проездом, по купеческим делам к ее отцу, но они не упускали такой возможности посетить известный по всему краю спектакль. Это было не только желанием польстить родителю, но и использовать свою лесть в деловых целях.

Искушенные театралы восторженно поздравляли девушку с успехами на таком трудном поприще. В конце концов в Усть-Чарышской пристани объявился известный антрепренер. С лицом, полным скепсиса, он отправился на спектакль. С таким выражением он просидел до той минуты, когда на сцену выбежала сияющая красотой и непосредственностью девушка.

С того самого момента, как это случилось, сидевший рядом директор труппы и он же владелец этого небольшого театрика видел напряженное, неотрывно глядевшее на сцену лицо антрепренера. Оно выражало едва скрытое изумление от увиденного. Этот, умудренный в театральных делах, человек не произнес ни звука после окончания спектакля. Отмахнувшись от директора, вскричав: «Театральные боги! Да это самородок высшей пробы!», бросился к выходу из зала. 

Что было в гримерке, директор труппы не знал. Потом ему сообщили, что антрепренер, ворвавшись в гримерку, без лишних слов и колебаний предложил Елене выгодный контракт в труппу Омского губернского театра. Бедная девушка была ошарашена и польщена. Она не могла и мечтать о такой удаче, но все ее надежды были оборваны самым жестоким образом.

Чтобы выполнить свое намерение, антрепренер известил отца Елены о своем визите. Как только об этом доложили Алексею Ивановичу, тот хмыкнул:

– Что это еще за гусь? Не слыхал такого имени в купеческом реестре. На прочих же у меня нет времени!

– Батюшка, этот человек хочет с тобой потолковать о Елене. Он из Омска и там известная личность. С ним знаются многие уважаемые люди.

Старшая дочь Нина сказала это отцу не из желания помочь сестре. Ей было все равно, будет ли Елена актрисой или нет, но ее увлекала возможность бывать под благовидным предлогом в Омске чаще, чем один-два раза в несколько лет. Сидеть сиднем в этой дыре, Усть-Чарышской пристани ей до смерти надоело. В московский особняк ей было ездить заказано. Там она не бывала еще не разу по причине мужниного запрета. Тот не желал делать из своей домохозяйки-жены светскую «финтифлюху». Нина, повинуясь мужниным запретам, плакалась старой няньке в душегрейку, но ничего сделать не могла. Многие просьбы к отцу повлиять как-нибудь на самочинность мужа не дали никакого результата. Алексей Иванович только отмахивался, произвольно излагая библейские притчи: «Жена, да убоится мужа своего!», «Жена, да прилепиться к мужу своему!» и прочие перлы вековой мудрости.

Однако он решил покончить раз и навсегда с болезненным увлечением дочери. А посему, выслушав восторженные дифирамбы «этого гуся», Алексей Иванович молвил:
– Вот что, любезный… Дочь свою на потеху праздной публики я не отдам. Эта затея годится разве для какого-нибудь писаря из моей конторы, но дочери известного на весь край купца первой гильдии негоже предаваться лицедейским занятиям. Актерствовать, – это значит, нищенствовать. Так что благодарствую за «лестное предложение». С тем я более не задерживаю вас… 

Но на самом деле в глубине души театральные успехи и столь явная популярность дочери волей-неволей беспокоили Елексея Ивановича. Вкусив запретного плода в виде ощущения в себе неординарной личности, Елена превращалась в своехарактерную, норовистую девицу. В последнее время она частенько стала возражать в ответ на его просьбы и распоряжения. Конечно, они были прикрыты подобающей случаю причиной, но Алексей Иванович ясно понимал: дочь своевольничает. Это никак не могло стать постоянным явлением. В доме не должно быть даже самой малой вольницы, – воля старшего была законом. Отец мыслили будущее детей не как их собственный выбор, а как продолжение семейного порядка. Робкие попытки или намерения какого-нибудь чада воспринимались как бунт и прекращались немедленно. После некоторого размышления он принял решение.

В один ненастных осенних дней, мать Елены с тревогой сообщила дочери, что с ней хочет поговорить отец.

– Ленушка, доченька, не серди папеньку. Что бы он не говорил, слушай смиренно и почтительно. Я тебя знаю, – что не по тебе, ты сразу в упор. Прошу тебя, милая, прими его повеление как подобает послушной и любящей дочери.

– Да о чем же будет разговор?

– Милая, я не знаю. Ты поди к нему, он сам тебе скажет.

Отец не стал тянуть с объяснениями. Усадив Елену, он сказал:

– Тебе, дочь моя, будет полезно избавиться от своих, недостойных приличной девице, привычек. Собирайся-ка ты в дорогу, в Москву.  С сентября будешь обучаться в тамошнем институте.
 
И, чтобы навсегда избавить дочь от излишних возражений, отец добавил:

– Будя тешить здешнюю публику театральными заблудами…