В пору раздумий

В былые годы с печалью и тоской ожидала прихода ноября: мол, что в его погодах хорошего, чем он вообще может при своей скупости быть интересен? За порогом подстерегают хворобины, цветы-травы увяли, птицы спровадились в свой заморский Ирий, листобой, и тот присмирел.
Но время прошло, и с возрастом, в пору раздумий, месяц этот неспешный, может, как никакой иной, совпадал с моим настроением, с моим восприятием жизни. Ноябрь, не подгоняя меня в работе, не подталкивая к садовым делам, да и литературным тоже, снисходительно, и даже весьма одобрительно позволяет мне, вслушиваясь, как потрескивают в камине поленья, закутаться в плед и неторопко сосредоточиться на всём недодуманном, недописанном, долгие годы желанном, но всё ещё не прочитанном.
Таким бережным, можно сказать, деликатным отношением к теперешним моим хотениям и потребностям ноябрь и завоевал мою любовь. Последние годы я с особым нетерпением дожидаюсь окончания листопада, когда сад мой настолько просветлевает, что на передний план выступают, словно на прощальном пиру, самые лакомые, самые вкусные его сласти – гигантские, средние и совсем крошечные пирожные и пироженки воздушно-кремовых, бело-зелёных, розовых, бордовых, краплаковых, в рюшечку, в мушечку, порой утончённо чистые – Бог мой! -  всех и не перечесть, великий сонм этих дивных созданий - гортензий. Их роскошным выходом осень догуливает свой последний праздник, на дворе ноябрь.
С приходом сентября-то ты душой своей всё ещё наполовину в лете – всё ещё не можешь отпустить, не можешь смириться с неизбежным угасанием природы. Пусть уже улетели ласточки и стрижи, почти не видно бабочек, и дни настолько попрохладнели, что без пледа не выйдешь в беседку, но всё ещё дышат ночной фиалкой вечера бабьего лета, ещё в свете прикрылечного фонаря в палисаде перемаргиваются весёлым светом рыжие колокольцы настурций, ещё не смолкают, гала-концерты великих скрипичных мастеров – кузнечиков.
 Октябрь, обладая потрясающим художественным вкусом, пишет до перехвата дыхания такие восхитительные картины, что ты, окунаясь в это цвето и светопредставление, благодаря его утешительным, отвлекающим уловкам, приглушенно растушёванному свету, с головой ухая в золотые, багровые, лимонные листопады, свыкаешься с мыслью или вовсе теряешь голову, напрочь забываешь о предстоящих затяжных холодах.
И вот линялый от дождей и первой изморози ноябрь. Не долго думая, взял, безжалостный, и обрушил, стёр, размазал по своим холстам всё, созданное  вешними, летними, да и первыми осенскими месяцами пышноцветье. А может, он просто совершенно равнодушен к живописи? Может, он по натуре своей график?
Посмотреть издалека, усадьба моя, ни дать ни взять, - муравейник. Ветер, сняв с деревьев последнюю одёжку, простирнул её недавним проливнем и навалил охапками, как попадя, на крыши построек, на поредевшие травы изрядно посветлевшего сада. Залистопадило и подворье, и стёжки, и крылечные порожки, нахлобучило побуревшую, словно из драной кошки ушанку и на крышу беседки, листвы нацепляли и призаборные полыни, и за частокольем высоченные зонтики борщевика.
Свешивающийся длиннющими гирляндами вдоль стен и окон девичий виноград растерял свою прелесть, и сразу же, к завершению листопада, в доме стало куда как светлее, настолько, что в глубине почерневших от времени ещё бабушкиных окладов можно без особого труда рассмотреть лики и Спаса, и Всецарицы, и даже на совсем небольшой, в простеньком деревянном окладе иконке, которой и веков-то неведомо сколько, отчётливо угадывается прекрасный лик юного Целителя Пантелеймона.
В ноябрьскую пору, уж так повелось в моём роду, так считала и бабушка, и мама, а я этот обычай уже и дочери передала – в доме должно пахнуть яблоками, развешенными по всей кухне гирляндами тонюсеньких лосточек, печёными с корицей и мёдом, нескончаемыми пирогами и пирожками. А о том, что свежими антоновками, синапами или ещё какими духовитыми должны быть засыпаны подоконники, наполнены все, имеющиеся в дому корзины и кошёлки, даже напоминать не стоит, это в первую очередь. На дворе захолодало, а в доме – почитай с самого Яблочного Спаса яблоки не сходят со стола.
К яблочному аромату в ноябре добавляется ещё и запах печёной тыквы. Не было такого случая, чтобы, ставя тыкву в духовку, не припомнила бы я бабулину избу. На полкухни печка. И на загнетке - большущий сковородник от двухведерного чугуна. На нём – с пылу-жару сомлевшие, с хрустящей корочкой полумесяцы тыкв. Дух такой, что на другом конце улицы облизываются. Нас, детвору, за уши от этой вкуснятины не оттащишь.
А ещё, особенно в ноябре, когда на дворе непролазно, люблю я чтобы в доме пахло чисто вымытыми полами. Ароматы свежей выпечки, запах чистоты, гроздочки рябины на кухонной столешне, на подоконнике букетик последних, совсем неброских хризантем наполняют дом таким покоем и уютом, что постепенно усталость от напряжённого, под завяз заполненного работой лета, отступает, позволяя расслышать в палисадных сиренях не только тонюсенькие трещотки синиц, лакомящихся развешенными там кусочками сала, но даже - или почудилось? – робкий шёпот едва различимых, почти невесомых хлопьев первого в эту осень снега. О чём это они?.. Может, переговариваются о настоящих больших снегопадах, о метелях и вьюгах, а с ними о приближающихся, дышащих еловой хвоей, марципаном и мандаринами рождественских празднествах?
Видимо, в благодарность за то, что я, наконец-таки, его рассмотрела, и полюбила, ноябрь наловчился меня баловать. То под утро, наверно, чтобы я отоспалась за все бессонные ночи своей беспокойной жизни, окунёт и дом, а с ним и меня в мельчайший ситничек, скорее даже, туман и что-то мурлычет, ласково баюкает нас в полудрёме, не позволяя ни векам моим открыться, ни проникнуть сквозь них малейшему свету.
А то вдруг расшалится – плеснёт подмороженным солнцем в гостиные окна, зашторенные облетевшим, увешенным дробными чернильными гроздями плющом. О спальне в ноябре я забываю, переселяюсь, потакая ноябрю, в просторную каминную комнату, чтобы наслаждаться шорохами осенних ночей, слушать колыбельные поющего в полголоса дождя, разгадывать ясным утром замысловатую вязь теней, оставленную заоконными, отвесными, причудливо изгибающимися ветвями.

Рыбы всяческих мастей, удивлённо лупастят на бездельницу, меня, сквозь аквариумное стекло, по привычке терпеливо-молча дожидаясь завтрака. Их, видимо, тоже занимают золотые каракули на полу, при малейшем дуновении ветра принимающиеся раскачиваться из стороны в сторону, а то и играть в догонялки, ползая друг за дружкой по ковру, запрыгивая даже на потолок.
Сквозь раскрытую форточку тянет ветерком, и вместе с его вздохом в комнату влетает крохотный берёзовый листок - полупрозрачный, сусальный мотылёк. Покружился и спланировал на вчера оставленный раскрытым томик Арсения Тарковского, обожаемого мною уже за то, что никогда не писал «на злобу дня». А надо ли?.. Если известно, что «всё проходит» … Кроме, конечно, человеческой души, извечной бесценной ценности, живущей Верой, Надеждой и Любовью.
Золотой листок, словно так было задумано, высвечивает строчки:

Все разошлись. На прощанье осталось
Оторопь жёлтой листвы за окном,
Вот и осталась мне самая малость
Шороха осени в доме моём…
 
Даже сквозь стены чувствую густой, пряный дух палой листвы на тропинках сада. Закрываю книгу, оставив на память закладкой последний листок уходящей осени.

Выхожу за порог, чтобы надышаться, потеряться, раствориться в одном из последних ноябрьских дней - слиться с этим низким, - протяни руку, ощутишь его напряжённую влагу, - небом; вдохни эти воздухи, пропахшие осенним увяданием, и в тебе аукнутся самые яркие, самые ароматные мгновения лета; спустись к реке – ощутишь собственной кожей озноб её присмиревших перед ледоставом вод.
А не это ли - настоящее счастье? Быть очевидцем ежедневных, ежечасных изменений удивительного мира, может, единственного во всей Вселенной? И не беда, что размеселило дороги, дождик – в верёвку, а потом ещё и пренепременно завьюжит, заметелит – не видать ни зги.
Только бы жить на этой самой замечательной из планет, несмотря ни на какие природные и обустроенные самими человеками катаклизмы!