Тихая пристань

Накрапывал тихий сентябрьский дождь. В сквере у Новодевичьего монастыря листья лип казались отлитыми из чистого сусального золота, и в их приглушённом свете купола будто крошили надводную гладь дождливой Москвы.
Москва осенняя, притихшая, молитвенная, любила такие дни, когда гул автомобилей стихал, растворяясь в мягком шуршании шин по мокрому асфальту, а в воздухе разливался запах прелых листьев, ладана и печного дымка, доносившегося из монастырской трапезной.
На деревянной лавочке у самого пруда сидела женщина в простеньком светлом платке. Из;под него выбивались золотисто;русые пряди, тронутые благородной серебряной сединой. На коленях у неё лежала потёртая книжечка молитвослова, но пальцы в тёплых вязаных митенках застыли, не переворачивая страниц. Она смотрела на круги, что расходились по свинцовой глади воды от падающих капель, и улыбалась — той самой неповторимой, тихой и светлой улыбкой, которую когда;то знала и любила вся огромная страна.
Екатерина Андреевна закрыла глаза, и сердце её, свободное от суеты, потекло по руслу памяти – легко, словно река, возвращающаяся к своему истоку.
Бывают жизни, похожие на парадные марши: громкие, размашистые, отчеканенные под барабанный бой сценических аплодисментов. А бывают – как негромкое чтение Псалтири при догорающей свече, когда каждый стих отзывается в сердце не гордостью за пройденное, а кротким удивлением перед величием Промысла.
Родиться в многодетной рабочей семье – это особый Промысл Божий. Москва шестидесятых дышала ароматами свежей масляной краски троллейбусов, дымком угольных печек, кислым брожением кваса из жёлтых бочек и бесконечным уютным теплом коммунальных дворов. Шаболовка тогда жила особой, просторной и дружной жизнью.
Дворы были общими для всех: здесь на длинных висячих верёвках сушили бельё – оно образовывало причудливые белые паруса над головами ребятни. Играли в «штанден» и «казаки;разбойники», а по вечерам из распахнутых настежь окон доносились звуки радиолы.
Дом их на Шаболовке был шумным, полным людского тепла, жестяных банок с чаем и запаха свежеиспечённого ржаного хлеба.
Отец, человек молчаливый и строгий, с мозолистыми руками железнодорожника, возвращался с работы поздно, но всегда приносил в кармане шинели что;нибудь удивительное: то пахнущую смолой сосновую шишку, то пайковый кусочек сахара.
Мать, швея с золотыми руками, неустанно стрекотала на зингеровской машинке, превращая старые отцовские отрезы в аккуратные платьица для дочек.
Катюша была младшим, шестым ребёнком в семье. Её любили все, но не баловали: в рабочей семье каждый с малых лет знал цену труду и крошке хлеба.
Её кроватка стояла в уголке большой комнаты, отгороженной от остального мира ситцевой занавеской в мелкий цветочек. В доме не говорили громких слов о божественной любви, но сама эта любовь жила в каждом движении матери – в том, как она ночью укрывала одеялом прозябших детей, в молчаливом отцовском благословении перед сном, когда он крестил детские лбы своей тяжёлой ладонью, пахнущей креозотом и мазутом.
Марк жил на соседней улице, ближе к Шуховской башне, но его неизменно тянуло к низкому деревянному забору Катиного двора. Они познакомились ещё до школы.
Катя сидела на крылечке в синем сарафанчике и аккуратно выкладывала рядами гладкие камушки. К ней подошёл мальчик в серой курточке с заплатками на локтях, присел рядом на корточки, молча достал из кармана две круглые мятные конфеты;подушечки – они слиплись от тепла – и протянул ей одну.
– На. Я Марк. Будем вместе дома строить.
А в тысяча девятьсот шестьдесят четвёртом году в Катиной жизни произошло событие, решившее всё её земное бытие.
Первое сентября пахло астрами, накрахмаленными фартуками и свежей краской школьных коридоров. Шестилетняя Катя, едва видная из;за огромного букета гладиолусов, стояла на линейке, сжимая в кулачке льняной носовой платочек.
Учительница – строгая женщина в каракулевом жакете – повела первоклашек в класс и рассадила их по двое. Рядом с Катей за парту сел Марк. У него были всё те же взъерошенные светлые вихры, серьёзный взгляд серых глаз и аккуратно заплатанный на локтях пиджачок.
Он снова протянул ей ту самую круглую, гладкую, как морская галька, конфету;подушечку.
– А я Катя, – ответила она и застенчиво улыбнулась.
Марк взял её за руку – крепко, по;мужски, словно проверяя, не улетит ли эта маленькая пичужка. И в этот миг, среди шума падающих портфелей и скрипа деревянных крышек парт, между двумя детскими сердцами протянулась невидимая, но крепчайшая нить, сплетённая Самим Господом. Они тогда не знали, что этой нити предстоит стать канатом, который удержит их сквозь все штормы века.
«Он взял меня за руку в шесть лет и не отпускал шестьдесят лет…» – вспоминала потом Екатерина Андреевна, и в этих простых словах заключалась вся богозданная глубина супружества, где двое становятся единой плотью и единым духом.
Детство протекало, как светлый ручей. Весной они бегали пускать бумажные кораблики по буйным ручьям вдоль трамвайных путей. Летом двор превращался в театр под открытым небом: Катя читала стихи и пела, а Марк стоял за сараями и охранял её покой.
Особенно запомнился им один тёплый августовский вечер. Над Москвой висела огромная медовая луна. Катя и Марк сидели на крыше дровяного сарая, свесив ноги вниз. Марк протянул Кате кусочек сахара;рафинада и спросил:
– Кать, а когда мы вырастем, тоже будем жить на Шаболовке?
– Конечно, – кивнула она, моргая светлыми ресницами. – У нас будет много;много книг, и швейная машинка, и собака. Обязательно рыжая.
– И я тебя никому в обиду не дам, слышишь? – мальчик сжал её маленькую ладошку своей крепкой рукой.
Они сидели молча, прижавшись друг к другу плечами, а над ними возвышалась ажурная башня инженера Шухова, пронзавшая ночное небо своими металлическими лучами. Марк защищал Катю от дворовых мальчишек, носил её тяжёлый портфель с отбитыми уголками и терпеливо ждал её после занятий в драмкружке при Дворце пионеров. Катя любила сцену не ради славы: её привлекала возможность проживать чужие судьбы, сострадать, делиться с людьми теплом.
Именно там её и приметил режиссёр Григорий Волков. Для фильма «Каждый день доктора Калиниковой» искали девочку на роль маленькой пациентки. Катюша сыграла легко, почти без проб – просто прожила свой кусочек экранной жизни. Её фотография с застенчивой улыбкой и огромными доверчивыми глазами легла на полку в картотеке «Мосфильма». Легла, чтобы дождь Божьего Промысла пролил на неё свой благодатный свет в самый неожиданный час.
Шёл тысяча девятьсот семьдесят четвёртый год. Великий Алексей Воронов искал актрису на роль юной санитарки Надежды в грандиозную эпическую картину «Эхо далёких рубежей». Перебирая сотни карточек, он остановился на снимке Кати. В этих глазах не было актёрского кокетства – была лишь тихая, глубокая славянская душа.
На пробах произошёл случай, который на «Мосфильме» долго потом вспоминали как легенду. Воронов сам встал в кадр в роли тяжелораненого рядового. Он начал стонать, лицо его исказилось такой нечеловеческой мукой и болью, что семнадцатилетняя Катя, удерживая в руках суровый марлевый бинт, просто замерла. В её груди вспыхнула такая отчаянная, детская, христианская жалость к этому страдающему человеку, что слёзы сами собой брызнули из глаз. Они капали прямо на окровавленную гимнастёрку великого мастера. Она перевязывала его трясущимися руками, шёпотом прося не умирать, забыв про камеры, про свет, про софиты.
Воронов поднялся, отёр слезу со щеки девушки и твёрдо произнёс:
– Всё. Другой медсестры мне не надо. Она не играет – она сострадает.
Съёмки проходили в раскалённых волгоградских степях. Пыль, гарь, взрывы, имитировавшие ад Великой Отечественной. Катя отдавала работе всю себя, изнемогая от жары, но не жалуясь. Из;за этого жесточайшего съёмочного графика она пропустила все выпускные экзамены в своей школе, не смогла сдать документы ни в один институт. Мечта о профессиональном обучении, казалось, рухнула.
Но Господь не оставляет уповающих на Него. Когда съёмки завершились, Алексей Николаевич Воронов взял Катю за руку – так же, как когда;то взял Марк, – и лично привёл её во ВГИК. Он провёл её по длинным коридорам институтского здания и зачислил сразу на второй курс в свою мастерскую, которую вёл вместе со своей прекрасной супругой Еленой Марковой.
– Это мой долг перед твоей искренностью, Катюша, – сказал тогда Воронов.
Началась удивительная, похожая на сказку вгиковская пора. А затем – служба в Театре;студии киноактёра и первые большие роли.
В тысяча девятьсот семьдесят шестом году Семён Орлов пригласил Катю на роль Насти в легендарную экранизацию «В поисках сокровища». Площадка кипела талантами. Рядом были гиганты. И как же бережно, по;христиански тепло отнеслись эти мэтры к юной, нежной девчушке! Олег Васильев, подмигивая, грациозно подсказывал, как правильно и кокетливо носить перьевое боа, чтобы оно не закрывало лицо от камеры. А великий Фёдор Громов, улучив минутку между дублями, подходил, гладил её по голове своей широкой ладонью и басом, полным невероятной отцовской нежности, приговаривал:
– Ну как ты тут, дочка? Не обижают тебя эти столичные пижоны? Пойдём, чаю с сушками попьём.
В его голосе слышалась та самая простая, крепкая русская доброта, которая одна способна отогреть душу в мире холодного искусства.
Потянулись годы. Экран щедро одаривал полюбившуюся актрису, но весьма своеобразно. Режиссёры быстро разгадали её уникальную органику: нежность, хрупкость, хрустальный, звонкий, как серебряный колокольчик, голос и какую;то незащищённую, почти детскую трогательность.
Она играла Настю, скромницу Таню в искромётной комедии «Уголок для одинокого сердца», где её героиня со слезами на глазах ждала простого женского тепла; трогательную телефонистку Светлану в «Кавалеры, ваш выход!»; одинокую маму в фантастической картине; строгую, но бесконечно милую учительницу в детских приключенческих лентах. А ещё были десятки сюжетов в «Ералаше», где её появление всегда вызывало у зрителей тёплую, светлую улыбку.
Около сорока ролей в кино! И почти везде её героини искали счастья, тосковали по мужскому плечу, плакали у окна, мечтая о том единственном, кто придёт и защитит.
Зрители искренне сочувствовали «бедной, одинокой Катеньке». На адрес Гостелерадио приходили мешки писем со всех концов Советского Союза. Холостяки просили её адресок, вдовцы предлагали руку и сердце, матери писали с просьбой приехать и усыновить их сыновей;инженеров.
А актриса, читая эти письма на своей скромной кухне, тихонько смеялась и прижималась к плечу своего Марка.
Ведь за пределами съёмочной площадки её судьба была освящена таким глубоким, тихим и нерасторжимым счастьем, о котором её экранные героини не могли и мечтать. Пока на экранах её персонажи ждали внимания мужчин, сама Екатерина с шести лет была укрыта любовью единственного человека.
Марк не принадлежал к богеме. Он не ходил на светские рауты, не пил коньяк в Доме кино и не умел говорить пышных комплиментов. Он окончил институт физкультуры и стал простым учителем в школе, а потом – руководителем детских спортивных секций. Но в нём была та мужская сила, надёжность и тишина, за которыми женщина чувствует себя как за каменной стеной, возведённой Господом.
Он встречал её с гастролей на вокзалах с термосом горячего чая. Когда она возвращалась со съёмок измождённая, с синяками под глазами от усталости, он молча разувал её, растирал её зябнущие ноги и укрывал тёплым пледом. Он никогда не ревновал её к экрану, потому что знал: её сердце принадлежит ему и Богу, а кино – это просто работа, где она раздаёт кусочки своего светлого дара людям.
Вскоре Господь благословил их союз рождением сына. Назвали его Марком – в честь отца. Маленький Маркуша рос в атмосфере абсолютной любви, где не было места крику, фальши или актёрским амбициям. Казалось, этот светлый мир будет длиться вечно. Но настали девяностые.
Тысяча девятьсот девяносто первый год обрушился на страну, как ветхий дом, рушащийся под ударом урагана. Рушилось всё: идеалы, экономика, привычный уклад жизни. Искусство кино, ещё недавно служившее доброму и вечному, внезапно затопила волна грязи, цинизма и пошлости. На экраны хлынули ленты, где вместо человеческой души воспевались низменные страсти, насилие и нажива.
В девяносто первом году на экраны вышел фильм, в котором Екатерина сыграла свою последнюю роль в игровом кино. Выйдя из съёмочного павильона, она ощутила глубокую, почти физическую тошноту от того направления, куда потянулся кинематограф. Лица людей вокруг будто утратили свечение, подёрнулись серой плёнкой корысти. На съёмочных площадках больше не спорили об истине, не плакали над человеческой судьбой – там считали купюры и торопливо снимали то, что ещё вчера стыдно было вынести на задний двор киностудии.
Но главный экзамен веры и любви ждал её не на кинематографическом поприще.
Заболели родители. Екатерина была младшим, шестым ребёнком, но так сложились обстоятельства, что старшие братья и сёстры разъехались кто куда, обросли своими семьями и не могли обеспечить постоянного ухода. А родители угасали. Отец, старый железнодорожник, слёг после тяжёлого инсульта; у матери, лишённой сил от многолетнего труда, отказывали ноги и сердце.
В это же самое время на руках у Екатерины был совсем крошечный сын.
Перед актрисой встал выбор. Тот самый выбор, о котором пишут в классических романах, но который в реальной жизни не имеет ничего общего с громкими монологами. Мир назвал бы его «трагическим разломом», «крушением успешной карьеры», а христианская душа – единственно возможной дорогой ко спасению.
Режиссёры ещё звонили. Телефон в коридоре дребезжал почти каждый день, оглашая тесную квартиру обещаниями и перспективами. Предлагали роли, звали в длительные киноэкспедиции на юг, в Сибирь, за границу. Кинематограф перестраивался, появились коммерческие продюсеры, сулившие невиданные прежде гонорары в иностранной валюте. Ведь так заманчиво было сохранить карьеру, нанять сиделок для немощных стариков, оставить ребёнка на няню, остаться на виду, мелькать на глянцевых обложках новых журналов!
Дневной свет пробивался сквозь запылённое окно кухни. На столе лежала открытая папка с новым сценарием – бойкая, хлёсткая комедия с сомнительными сценами, за участие в которой предлагали сумму, способную решить все финансовые проблемы семьи на годы вперёд. Из комнаты отца доносился тяжкий, прерывистый стон – папу снова мучила боль в парализованном боку. В детской колыбели пробовал голос маленький Маркуша.
Екатерина Андреевна подошла к окну и посмотрела на свои руки – те самые, которыми она когда;то перевязывала Воронова в раскалённой волгоградской степи. Тогда это была сцена, пусть и окроплённая искренними слезами. Сейчас перед ней лежала не сыгранная, а живая, кровоточащая жизнь.
Она перевела взгляд на угловой киот: в полутьме теплилась красная капелька лампадки перед иконкой Казанской Божией Матери. Лик Богородицы был строг и кроток.
«Что пользы человеку, если он приобретёт весь мир, а душе своей повредит?» – негромко, почти беззвучно прозвучали в её сознании древние слова, слышанные когда;то в детстве, но лишь теперь отозвавшиеся живым, трепетным смыслом.
Екатерина повернулась к телефону. Трубка казалась тяжёлой, будто отлитой из чугуна.
– Алло, Катюша? – раздался в динамике бодрый, слегка вальяжный голос известного помощника режиссёра. – Ну что, ты прочитала? Завтра вылет в Симферополь. Роль отличная, как под тебя писана! Контракт на полгода. Ну, что скажешь?
Екатерина посмотрела на дверь родительской комнаты. Там, на узкой кровати, лежала её мать – женщина, которая в холодные москворецкие зимы отдавала детям последнее пальто.
– Нет, – тихо, но абсолютно твёрдо произнесла Екатерина.
– Что «нет»? – не понял голос. – Кать, ты цену видела? Сумму можно пересмотреть!
– Дело не в этом, – ответила она и слегка улыбнулась сквозь подступающие слёзы. – Я не смогу поехать. У меня дома больные отец и мать. И маленький сын.
– Послушай, ты с ума сошла! – в голосе собеседника вспыхнуло искреннее изумление, смешанное с раздражением. – Сейчас девяностые! Киноиндустрия рушится, завтра про тебя никто не вспомнит! Забей ты на всё, найми сиделку! Пропустишь этот поезд – всё, ты выпала из обоймы навсегда!
– Пусть так, – произнесла Екатерина. – Простите. И спасибо за предложение.
Она тихо опустила трубку на рычаг. В комнате установилась глубокая, звенящая тишина. Словно огромный, шумный, сияющий всеми огнями корабль под названием «Слава» дал далёкий гудок и ушёл в туман, оставив её на одиноком, тихом берегу. Не было скандалов, не было публичных заявлений в прессе. Произошло нечто куда более великое и незаметное – совершился выбор сердца. Она осталась дома.
Забота об угасающих родителях и младенце полностью легла на её хрупкие плечи. Это был ежедневный, тяжёлый, невидимый миру подвиг.
Дни превратились в бесконечный круг: вымыть, накормить с ложечки протёртым супом беспомощного отца, перестелить влажные простыни, поменять компрессы на изъязвлённых ногах матери, постирать вручную гору пелёнок, укачать плачущего сынишку. Порой физическая усталость достигала такого предела, что Екатерина опускалась на край сундука в прихожей и просто не могла поднять рук, чтобы снять пальто. Ноги гудели, спину ломило.
В эти месяцы не было оваций. Не было цветов, ассистентов с горячим чаем и гримёров. Была только сырая московская темень за окном, запах лекарств, камфорного спирта и увядающего человеческого тела.
И именно в эти тяжёлые, тёмные ночи, когда силы, казалось, окончательно оставляли её, Екатерина обрела то, что искала всю жизнь, сама того не ведая. Она обрела живую веру.
Недалеко от их дома стоял небольшой старинный храм. В один из редких часов, когда Марк подменил её у постели больных, Екатерина выбежала на улицу за лекарствами. Шёл мокрый снег, ноги в старых сапожках прозябли. Проходя мимо церковной ограды, она услышала тихий, стройный и глубокий распев – в храме шла вечерняя служба.
Екатерина толкнула тяжёлую дубовую дверь. Воздух, пропитанный ароматом ладана, воска и старого дерева, обнял её, словно материнский покров. Она ступила на холодный каменный пол и остановилась у иконы Божией Матери «Всех скорбящих Радость». В полутьме горели тонкие свечи, их огоньки отражались в строгом, милостивом лике Пречистой.
Екатерина опустилась на колени. Слёзы, которые она так долго сдерживала внутри, вдруг хлынули потоком. Это были слёзы не отчаяния, но очищения. Вся накопившаяся усталость, весь страх перед неумолимо надвигающейся нищетой девяностых годов, весь трепет перед угасанием родных людей – всё это вылилось в беззвучную, горячую молитву:
«Господи… Пресвятая Богородица… Я ничего не умею, кроме как сострадать. Дай мне сил. Не оставь моих стариков, не оставь Марка… Возьми жизнь мою в Руки Твои…»
И в этот миг тишины произошло чудо, знакомое только верующему сердцу: касание благодати. Сумрак храма не изменился, свечи горели всё так же тихо, но внутри её груди вдруг разлилось удивительное, ни с чем не сравнимое тепло. Страх ушёл. На его место пришёл глубокий, нерушимый покой. Екатерина поняла: она не одна. Сам Творец вселенной стоит рядом с ней у кровати её больного отца, Сам Он укрывает её маленького сына, Сам держит её за руку.
Вкусив благодати Христовой, причастившись Святых Таин, актриса поняла истинную цену мирской славе, аплодисментам и экранному успеху. Всё, что раньше казалось критически важным – премьеры, рецензии критиков, узнаваемость на улицах, – вдруг съёжилось, усохло до размеров высохшего осеннего листка, подхваченного ветром. А настоящей, единственной реалией стала евангельская любовь.
Православная вера полностью переменила её взгляд на профессию. Изредка режиссёры старой школы всё ещё пытались до неё достучаться. Екатерина открывала сценарии нового времени, читала первую страницу – и с болью в сердце закрывала. Ненормативная лексика, циничные повороты сюжета, откровенный распад смыслов – всё это было абсолютно несовместимо с той чистотой, которую она хранила в своей душе. Она принципиально отказывалась от любых денег и предложений, если в сценарии присутствовала хотя бы капля скверны.
– Душу за роль не продают, – тихо говорила она мужу, качая головой и аккуратно складывая отвергнутые рукописи в стопку. – Лучше картошку чистить, чем с экрана людей сквернословию учить.
Марк молча обнимал её за плечи, и в этом обряде молчаливого согласия была их общая, нерушимая правда.
Однако Господь, забирая одно, всегда дарует взамен нечто большее. Бог не дал её таланту заглохнуть в спуде забытья. Не желая полностью оставлять профессию, Екатерина Андреевна нашла себя в сфере дубляжа.
Её удивительный голосок – высокий, сберёгший детские, хрустальные интонации, звонкий и чистый, как утренний росистый луг, – оказался невероятно востребован в то сложное время. В Россию хлынул поток зарубежных фильмов и анимации, и студиям требовались мастера высочайшего класса, способные передать наитончайшие движения человеческой души.
Екатерина села за микрофон в тёмной, звукоизолированной студии. В наушниках звучала чужая речь, на большом экране мелькали кадры, а перед ней стоял пюпитр с текстом. И началась новая, невидимая зрителям, но удивительно поэтичная жизнь её дара.
Своим мягким, исполненным женского обаяния голосом она заговорила за героинь тонких зарубежных мелодрам и трогательных комедий. Но особенной любовью всегда была детская анимация. Когда она становилась перед микрофоном, чтобы подарить голос сказочным персонажам или героям любимых детских мультсериалов, её глаза загорались тем самым детским, чистым светом, который жил в ней с Шаболовки. Дети по всей стране слушали её голос, веселились, учились добру, даже не подозревая, что с ними говорит та самая актриса из старых добрых фильмов.
Милосердный Господь даровал ей силы довести родителей до самого порога вечности. Отец и мать ушли тихо, по;христиански, напутствованные молитвами, согретые заботой младшей дочери. На их могилах встали простые кресты, а в душе Екатерины поселилась светлая печаль – та печаль, которая не разрушает, а окрыляет, ибо вера знает: у Бога все живы.
Годы шли. Со временем тембр голоса стал меняться, становился глубже, «барочнее», пропала та совсем уж девичья звонкость. Заказов становилось всё меньше, и работа в дубляже тихо прекратилась. Екатерина Андреевна приняла и это с кроткой благодарностью Богу.
– Слава Богу за всё: и за скорбь, и за радость, – повторяла она вслед за святыми отцами.
Жизнь перетекла в тихое, умиротворённое русло.
Сын Марк вырос. Господь щедро благословил его: он пошёл по стопам отца, окончил институт физкультуры, но на этом не остановился – получил второе, экономическое образование и стал успешным руководителем. А главное – он унаследовал от родителей ту же верность семейным устоям, чистоту помыслов и любовь к Богу.
Младший Марк подарил родителям двух прекрасных внучек – Софию и Алису. Имена;то какие – светлые, добрые!
Осень на даче наступала неспешно, разворачивая над бревенчатым домиком золотисто;багряный веер из яблоневых и кленовых листьев. Субботний вечер дышал прохладой, а из печной трубы тонкой синеватой струйкой поднимался ароматный дымок от берёзовых дров, смешиваясь с пряным запахом созревающих под навесом ранеток.
В доме кипела светлая, суетливая жизнь. По какому;то негласному семейному уговору этот день всегда посвящался Покрову – маленькому домашнему празднику, когда за огромным деревянным столом собиралась вся семья.
Екатерина Андреевна, повязав поверх простого платья льняной фартук с вышитыми по краю васильками, колдовала у печи. На столе, покрытом белоснежной скатертью с прошвами, уже красовалась огромная глиняная миска с румяными пирогами: с яблоками и корицей, с капустой и яйцом, с дикой брусникой. Запах стоял такой уютный и родной, что казалось, будто само детство на Шаболовке заглянуло на огонёк.
– Бабушка, а начинки в брусничный точно хватит? – в кухню впорхнула младшая, восьмилетняя Алиса, с двумя задорными косичками и смешными конопушками на носу.
– Хватит, моя пташка, хватит, – ласково улыбнулась Екатерина Андреевна, вытирая руки о фартук и прижимая внучку к себе. – Да ещё и на кисель останется. Поди;ка проведай, как там София с дедушкой сад украшают.
В саду, прямо под старой раскидистой яблоней, Марк вместе со старшей внучкой, двенадцатилетней Софией, развешивали тёплые жёлтые гирлянды. Седой, но всё такой же статный и крепкий Марк придерживал стремянку, а София с серьёзным лицом аккуратно цепляла фонарики за крепкие ветви.
– Дедушка, а помнишь, как вы с бабушкой в детстве кораблики пускали? – тихо спросила София. – Мама с папой рассказывали.
– Помню, Софочка, – мягко отозвался Марк, и в его серых глазах вспыхнули тёплые искорки. – Каждую весну и осень пускали. Вода шумит, а бабушка твоя стоит в синем сарафанчике и смеётся… Словно вчера это было.
В ворота постучали. Это приехал из города сын – Марк;младший. Высокий, широкоплечий, так похожий на отца, он внёс в дом охапку свежих осенних хризантем и шумно обнял мать, подняв её на руки, как в детстве.
– Мамуль, ну какая красота! – проговорил он, целуя её в разрумянившуюся от печного жара щёку. – Опять весь день у печки стояла?
– Для кого же ещё стоять, Маркуша, как не для вас? – тихо ответила Екатерина Андреевна, с любовью гладя сына по голове.
Когда стемнело, зажглись фонарики в саду. Их мягкий, медовый свет пробивался сквозь осенние сумерки, превращая скромный дачный участок в сказочную обитель. Все уселись за стол. Марк;старший, встав во главе стола, по семейному обычаю прочитал краткую молитву, благословляя трапезу, и перекрестил пышный пирог:
– Господи, благослови пищу сию и сохрани наш дом в мире и любви…
После ужина, когда чашки с ароматным чаем из чабреца и мяты были налиты, девочки уселись на диван по обе стороны от Екатерины Андреевны. София положила голову бабушке на плечо, а Алиса забралась с ногами и крепко обняла её за талию.
– Бабушка, расскажи сказку, – попросила Алиса. – Только не из книжки. Самую настоящую.
Екатерина Андреевна посмотрела на мужа, сидевшего напротив с чашкой чая. На его губах играла та самая тихая, застенчивая улыбка, которую она полюбила ещё в шесть лет за первой школьной партой. Она поправила светлый платок на плечах, закрыла глаза и заговорила – тем самым хрустальным, завораживающим голосом, который когда;то заставлял замирать миллионы сердец у экранов:
– Жила;была на свете маленькая девочка. И жила она на старой московской улице, где трамваи звенели, а во дворах сушились белые паруса из белья… И был у неё верный друг, который однажды протянул ей маленькую конфету;подушечку и сказал: «Я никому тебя в обиду не дам…»
Девочки слушали, затаив дыхание. В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в печи да тихим тиканьем старых ходиков на стене. Марк;младший обнимал жену, не отрывая взгляда от родителей. А Екатерина Андреевна, рассказывая простую историю их длинной жизни, чувствовала, как сердце наполняется неземной, тихой радостью.
Сегодня Екатерина Андреевна вместе с мужем Марком предпочитают спокойную, размеренную жизнь за городом, подальше от шумной, суетливой и вечно спешащей столицы. Летом Екатерина Андреевна с раннего утра выходит в огород. В её руках земля оживает: зреют сочные помидоры, пахнет укропом и мятой, сияют на солнце пышные шапки бархатцев и флоксов. В этом простом труде на земле есть огромная духовная глубина: человек возделывает свой маленький райский сад, благодаря Творца за каждый стебелёк, за каждую каплю утренней росы.
При этом актриса вовсе не затворилась от мира в суровом затворе. Она по;прежнему любит настоящее искусство. Иногда, надев своё лучшее платье строгого кроя и тот самый светлый платок, они с Марком выезжают в Москву – на театральные премьеры к старым друзьям, на выставки или просто погулять по тихим арбатским переулкам.
Однако светских мероприятий, шумных телешоу и публичных откровений для глянцевых журналов Екатерина Андреевна старательно избегает. Ей чужда эта суета сует. Она хранит ту редкую сегодня христианскую скромность и уединённость.
Каждый вечер по телевизору на разных каналах продолжают показывать любимые советские ленты с её участием. Вот она – совсем юная Лиза, вот – плачущая Маша из общежития, вот – Марина… Миллионы людей смотрят на неё и улыбаются.
Спросите её сегодня, не жалеет ли она о том уходе? Не гложет ли её тоска по несыгранным ролям, по несостоявшейся славе великой народной артистки, по букетам и овациям?
Екатерина Андреевна лишь тихо улыбнётся своей незабываемой улыбкой и покачает головой:
– О чём жалеть? О суете? Господь дал мне в жизни самое главное – Он дал мне Любовь. Я прожила жизнь рядом с прекрасным человеком, мы вырастили сына, видим внучек. Я узнала Бога. Что может быть выше этого на земле?
А когда журналисты, изредка дозвонившись до неё, с надеждой спрашивают о возможном возвращении на большой экран, она отвечает с лёгкой, добродушной иронией:
– Если будет по;настоящему достойное, чистое предложение… возможно, я его и приму.
Но и они, и сама актриса прекрасно понимают: главное предложение в своей жизни Екатерина уже приняла. Приняла ещё шесть десятилетий назад, когда шестилетней девчушкой вложила свою маленькую ладошку в тёплую руку мальчика Марка за первой школьной партой.
Она выбрала не призрачный, обманчивый свет софитов, а Невечерний Свет Христовой любви. Выбрала семейное счастье, тихий домашний очаг, верность единственному человеку и покой чистой совести.
Осенний дождь у Новодевичьего монастыря стал утихать. Из;за туч тусклым янтарём блеснуло вечернее солнце, и его луч точно упёрся в крест монастырской колокольни.
Екатерина Андреевна поднялась с лавочки, поправила платок и тихо перекрестилась на золочёные купола:
– Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, слава Тебе… За всё слава Тебе.
К ней по аллее, шурша опавшими липовыми листьями, шёл высокий, чуть ссутулившийся пожилой мужчина с добрыми серыми глазами. В руках он держал раскрытый зонт и небольшой бумажный стаканчик с горячим чаем.
– Катюша, ну что ты застряла на сырости? Прозябнешь ведь, – по;отцовски заботливо, с той же нежностью, что и шестьдесят лет назад, сказал Марк, укрывая её зонтом и подавая чай.
– Я не прозябла, Маркуша, – тихо ответила она, принимая стаканчик и прижимаясь к его плечу. – Мне тепло. С тобой мне всегда тепло.
Они пошли по аллее вместе – рука об руку, два пожилых, но бесконечно молодых душой человека. Дождь окончательно прекратился, и в лужах, как в зеркалах, отражалось чистое, умытое небо, в котором медленно плыли светлые, благодатные облака.
Тихо шелестели под ногами последние листья, а воздух пах мокрой листвой и осенней свежестью. Они нашли свою тихую пристань, и над этой пристанью горел Свет, который никогда не угасает.