Баба Каня

Дима был не другом Бабы Кани, а шапочным знакомым. В буквальном смысле: он раньше узнавал его шапку, чем лицо. Она появлялась из-за угла — серая, облезлая, с большой бомбошкой на макушке, — и бомбошка эта подпрыгивала так, будто у неё была своя, отдельная от Коли жизнь. Потом уже выныривал он сам: пальто не по росту, ботинки, просившие каши, авоська с чем-то тяжёлым. И шёл. Очень быстро. Почти летел.

В том городишке его звали Баба Каня. Но было и второе прозвище — Коля Летящей походкой, или просто Коля Летящий. Мальчишки кричали вслед:

— Коля, ты куда летишь?

Он не обижался. Улыбался как-то виновато, будто извинялся за то, что вообще идёт, и отвечал:

— Пойдём к бабе, к Ане?

Это он говорил почти всем. Спрашивал так, будто у него в кармане лежало приглашение на праздник. «Пойдём к бабе, к Ане?» — и летел дальше. Так из «к бабе, к Ане» и получился Баба Каня. Не зло, не в издевку. Просто прилипло.

Было это в конце восьмидесятых. Тогда казалось, что Коля старше всех в городе, хотя, наверное, ему было чуть за сорок. Он выглядел архаично даже для тех времён. Не «странно» — странных тогда хватало, — а именно архаично, будто его забыли в райцентре из прошлого века. Пальто на ватине, зашитое в трёх местах. Галоши поверх каких-то невероятных ботинок. Шапка с бомбошкой — зимой и осенью, а однажды, Дима помнил, и в мае. Он говорил «доброго здоровьица» и «покорнейше благодарю». Не понимал, зачем в доме видеомагнитофон. Телевизор у него, кажется, был, но он его не включал: говорил, что от него «в голове шумит». Радиоточку слушал. Керосинку уважал.

Дима один раз пошёл с ним к бабе Ане. Не знал зачем. Просто тот спросил, а он не нашёл причины отказаться. Баба Аня оказалась его тёткой, маленькой старухой в платке, у которой пахло сушёными яблоками и керосином. В доме было электричество, но чай она грела на керосинке. Коля сидел на табуретке, держал блюдце двумя руками и был совершенно счастлив. Он не казался придурковатым. Он казался человеком из другого времени, которого случайно занесло в общую очередь за кефиром.

Тогда, в восьмидесятые, про него нельзя было подумать ничего, кроме того, что он так и будет лететь по улице с авоськой, пока хватает сил. Компьютеров в том городе почти не видели. Слово «ИТ» не знал никто. А Коля, если бы ему показали ЭВМ, наверное, сказал бы: «Это как счётчик с лампочками? Баба Аня говорит, от лампочек голова болит».

Потом начались девяностые. Завод встал. Мужики пили. Коля пропал. Сначала говорили, что он запил и куда-то делся — это было ожидаемо, потому что тогда многие запили и куда-то делись. Потом кто-то сказал, что видел его в Москве. Потом — что он не запил, а уехал. Потом — что уехал не в Москву, а в Питер. Потом — что в Москву, но в какую-то контору, где были компьютеры. Потом — что контора была его. Потом — что не контора, а фирма. Потом — что фирма не в Москве, а в Лондоне. Потом — что в две тысячи пятнадцатом он основал какую-то компанию, а в двадцатых стал миллиардером. В пересказах он уже ходил в костюме, но шапку с бомбошкой почему-то оставляли — для узнаваемости.

Дима слушал всё это краем уха. Ему было не до Коли. У него были свои девяностые, свои двухтысячные, свои очереди и свои долги. А история про Бабу Каню жила где-то на кухнях, в курилках, на автобусных остановках. Каждый рассказчик добавлял что-то своё. Один говорил, что Коля стал богатым ещё до девяносто восьмого. Другой — что он вообще не уезжал, а сидел в подвале и писал программы. Третий — что никакой он не Коля, а совсем другой человек, но шапка была точно такая. Четвёртый — что он спился ещё в начале девяностых, а миллиардер — это его однофамилец. Пятый — что нет, спился не он, а его брат, а Коля уехал.

Так оно и наросло. Слой за слоем. Как наледь на проводах.

Дима сам однажды рассказал эту историю на кухне. Не как правду, а как «слышал тут». Мол, был в городе такой Коля Летящий, ходил в шапке с бомбошкой, предлагал всем пойти к бабе Ане, а потом, говорят, стал ИТ-миллиардером. Слушатели кивали. Кто-то смеялся. Кто-то говорил: «Бывает». И он, честно говоря, уже не помнил, от кого впервые услышал про миллиардера. Помнил только шапку. И как бомбошка подпрыгивала.

А несколько лет назад он в очередной раз рассказывал это на кухне. Уже с новыми подробностями: и про Лондон, и про две тысячи пятнадцатый, и про то, как Коля якобы приезжал в родной город на чёрной машине и никого не узнал. Хозяин квартиры положил вилку и сказал:

— Погоди. Так это же легенда.

Дима замолчал.

— Какая легенда?

— Такая. Городская. Я эту историю слышал про трёх разных Колей. И про шапку, и про бабу Аню, и про миллиардера. Только в одной версии он спился в начале девяностых, в другой — уехал в Израиль, в третьей — стал программистом. Ты сам сейчас добавил чёрную машину. Её раньше не было.

Он хотел возразить, но понял, что не помнит, от кого впервые услышал про миллиардера. Помнил только шапку с бомбошкой. И как она подпрыгивала, когда Коля Летящий бежал к бабе Ане. А всё остальное, выходит, они сами и добавили.

Много лет назад Дима работал финансовым журналистом. Не бог весть каким, но достаточно долго, чтобы приобрести профессиональную привычку: если история не сходится, ищи контакт. Не верь пересказам, не верь слухам, не верь даже собственным воспоминаниям — найди телефон, позвони, спроси. Он умел выуживать номера из старых записных книжек, из редакционных баз, из цепочек знакомых, из бумажных архивов, где фамилии писались через «ять» и без отчества. Это было не талант, а ремесло. Но иногда ремесло оказывалось сильнее здравого смысла.

После того кухонного разговора он долго не мог успокоиться. Не потому, что хотел доказать существование миллиардера. И не потому, что хотел его разоблачить. Просто где-то в глубине сознания застряла бомбошка, подпрыгивающая над серой шапкой, и он понял, что не может оставить её просто легендой. Ему нужен был голос. Хоть какой-нибудь.

Он разобрал старые бумаги. Нашёл записную книжку тех лет, когда ещё ездил в командировки по области. Нашёл листок с телефонами, где половина номеров уже не существовала. Нашёл фамилию, которую носил Коля, и рядом — номер, написанный чужой рукой. Не Колин. Но, возможно, имеющий к нему отношение. Он набрал его.

Гудки шли долго. Он уже хотел положить трубку, когда на том конце щёлкнуло.

— Алло? — сказал Дима.

В ответ — тишина. Потом шорох. Потом — очень отчётливо, очень знакомо, с той самой виноватой улыбкой в голосе:

— Пойдём к бабе, к Ане?