О дивный новый мир

(Евгению Замятину и Борису Пильняку посвящается)


Терентьев жил и работал в колхозе «Заря». Колхоз имел поля, луга, пастбища, фермы, конюшню, курятники, зерносушилку, мастерские, электростанцию и прочее, дающее колхозу существовать.
Кроме этого, колхозу принадлежал находящийся в скалах Рудник, где добывался особый камень. Особый по своим свойствам и способу добывания. Только киркой и ничем иным. Лишь ею можно было отколоть хотя бы небольшой кусок от уходящей глубоко глыбы. Пробовали взрывом. Взрыв глыбу не брал, но пыли и дыма дал столько, что пришлось несколько часов ждать, пока осядет.
Из-за Рудника, электростанции и протянутой к колхозу железнодорожной ветки в документах и бумагах он именовался «Аграрно-промышленное хозяйство «Заря». А председатель колхоза Никанор Иванович Ковба значился этого А.П.Х. директором. Но все звали его Председателем. И когда с ним встречались, то обязательно улыбались – вроде, рады его видеть, хотя радости при встрече с Ковбой не возникало, возникало чувство вины. От того, что «плохо стараемся». В поле, на сушилке, в коровниках, мастерских.
-Нет лучшего места на земле, чем наша «Заря»! – начинал Председатель любое собрание. – Нет ничего краше наших угодий! А слово «угодья» что означает? Означают оно – угождать! Кому, спрашивать не стану. Каждый с пелёнок знает – Родине.  А мы? Хорошо ли мы стараемся ей угодить? Плохо стараемся! Почему это так, сейчас объясню…
Терентьев не знал, действительно ли колхоз «Заря» - самое лучшее на земле место. Учитель арифметики Николай Петрович говорил, что для правильных выводов нужно либо долго наблюдать, либо сравнить. Сравнивать Терентьеву было не с чем - из колхоза он никогда никуда не выезжал. И не он один, почти все, исключая тех, кого от колхоза полагалось отдавать на службу в армию.
Можно было бы съездить и посмотреть. Но только «можно было бы» - для того, чтобы оставить колхоз требовался паспорт. Без паспорта за пределами «Зари» шагу не сделаешь, начиная со станции, где без него не продадут билета.
Чтобы получить паспорт, нужно писать заявление, обосновать причину и указать срок, в течение которого паспорт будет «находиться на руках». Как указать то, что никому неизвестно? Хотя в отпуска уходили по очерёдности, очерёдность зависела от рабочего графика, штрафов, поощрений.  Также от личных просьб Председателя поменять отпускное время на трудодни.  Но даже если были известны точные даты, то ничтожность отпускного срока делала затею бессмысленной – легче и проще никуда не ездить, а остаться дома и как следует отоспаться. Да и за паспорт дрожать не надо. В дороге случается всё - могут паспорт украсть, вдруг потеряешь…  Потерянный паспорт – это срок в тюрьме. Нет, пусть он лежит в правлении, спокойнее будет.
Поэтому безвыездно жили в «Заре». Как будто она весь земной шар - никуда тебе не надо, ты и так везде.
«Нет ничего краше наших угодий!» - повторял на собраниях и праздничных выступлениях Председатель.
Опять же, краше или не краше, Терентьев судить не мог, но красоту тех мест, где находится его колхоз, замечал.
Красивы были поросшие молочаем и хохлаткой бело-серые скалы. Окружающий их боровой лес, почти не тронутый топорами. В посвящённых колхозу статьях областных газет его называли «тайгой». Подростком Терентьев любил забираться на скалы. Пока он к ним шёл, то удивлялся лесной тишине, в которой словно камешек в стоячей воде, тонет малейший звук. Осенью в лесу полно грибов и брусники. Брусника перезревает, осыпается, грибы превращаются в червивую гниль - колхозникам собирать их некогда. 
В сторону Области лес переходит в болота, в конце сентября становящиеся бордовыми от клюквы.  Но и она людям не достаётся.
Красивы бескрайние разливы колхозной ржи, незаметно для глаз становящейся золотой. В августе она так сияет от солнца, что кажется горячей. Иногда, будто для того, чтобы колосья остудить, налетает ветер, и тогда рожь матово белеет.
Красива река. Такая, что вплавь не одолеешь. Не из-за своей ширины и сносящего вбок течения. Правда река отличается от рек на картинках, потому что сплошь покрыта плотами. Но и в них можно увидеть нечто сказочное. Плот - всё равно что, великанского размера змея.  Буксир её голова, стянутые проволокой брёвна - чешуйчатое туловище, на котором люди сделали шалаш.  Ночью на змеиных спинах горят и медленно уплывают огни костров.
Верх по течению река имеет приток, начинающийся на клюквенных болотах. На притоке построена плотина с электростанцией. 
Председатель распоряжается «Зарёй» уже лет тридцать. И пусть - лучшего руководителя не найти, и искать не нужно: сметлив, умеет растолковать любому, зачем и почему. Поэтому подчиняются ему «с пониманием», без споров и сопротивления.  Себя, как власть Председатель не превозносит, живёт не лучше остальных. Хорош он и тем, что слов своих не отменяет – если обещал, обещание исполнит, как в поощрении, так и во взыскании. В Области ни одна его просьба не имеет отказа и всё нужное колхозу поступает без проволочек и ожиданий.  При Никаноре Ивановиче в правление протянули телефон, в «Заре» появилось электричество, железнодорожная ветка, больница с родильной палатой, новая столовая, новая школа, детский сад, дома для колхозников и даже свой магазин одежды-обуви.
Также благодаря   Председателю   колхозная жизнь получила им придуманные и собранием одобренные «Правила». Из-за него люди перестали пить. Потому что спиртное Председатель поменял на «весёлый газ», который привозят в колхоз бесперебойно и в избытке. За что ему низкий поклон и благодарность.
Управление «Зарёй» Ковба начал с того, что всё старое - как он называл, «оставшееся со времён царизма», - было снесено. Прежде всего, избы. А с ними исчезли названия деревень.  Теперь это пронумерованные «Кварталы», в которых, чтобы не было зависти, построены одинаковые, разделённые пополам дома с палисадниками. В каждой половине семья. Семьи поселены по признаку принадлежности к мужской профессии: дома трактористов, строителей-плотников, станционных грузчиков, электриков, электриков гидростанции, шоферов и остальных.
Терентьев жил в шестом, «комбайнерском» квартале.

Комбайнёры, трактористы, электрики и прочие профессии – здешние. Шофёры - приезжие, прибывающие в колхоз вместе с новыми грузовиками. Согласно договору, они обязаны жить в «Заре» до полной непригодности машин. После могут уезжать или вступить в колхоз. Что обычно и происходит, потому что Председатель смог устроить так, что в «Зарю» приезжает шоферы только неженатые. И пока прикреплённая к шофёру машина на ходу, пока не превратилась в запчасти, парень находит себе невесту. Или наоборот – какая-нибудь колхозная девица его на себе женит.
И врачихи в больнице из Области. Но те, по условиям Председателя, должны были быть семейными – мужу врачихи, какой бы специальностью он не владел, обещалось найти применение. И находилось.
Один из пунктов колхозных «Правил» такой: «Сын продолжает дело отца! Дочь продолжает дело матери!». Терентьев должен был стать, комбайнёром. Как отец. Но случилась беда - отец умер, Терентьева не доучив.
Смерть отца случилась от разрыва в мозгу после того, как он облил себя ведром холодной воды. Красный, распухший от жары, вернулся с поля, где десять беспрерывных часов ставил рекорд по уборке. Сбросив мокрую от пота одежду, жахнул на себя жидкого колодезного холода и через пять минут упал. Скончался ночью. До этого от головной боли скрипя зубами, прося, чтобы его не трогали и врача до утра не вызывали…
Терентьев с «обучения» был переведён слесарем в ремонтные мастерские и работал там до тех пор, пока ему не исполнилось восемнадцать.
Восемнадцать лет - законное право колхозника на женитьбу. Жениться Терентьеву не удалось. Мог бы, но Клавдия Румянцева, его возможная жена, предпочла другого.
Когда Терентьев ещё не родился, на одном из колхозных собраний было решено устраивать одну общую Свадьбу. Раз в году, после уборочной.  Для регистрации из Области приезжала работница ЗАГСа с печатью и бланками. После церемонии устраивался «пир на весь мир». Длилась гулянка строго до утра - с обеда следующего дня нужно было выходить на работу. Ещё одни сутки давались только женившимся. 
В год совершеннолетия Терентьева для Свадьбы набиралось шесть пар. Пять явных, уже определившихся, и одна из-за Клавдии неясная – за кого ей выходить? За Терентьева, с которым училась в одном классе, который, когда они повзрослели, иногда провожал её после танцев, или за приехавшего в «Зарю» шофёра Гусева.  С Гусевым Клавдия виделась ежедневно на ферме.  В практическом отношении Терентьев уступал - шофёр на зарплате, он на трудоднях. Гусев живёт один, Терентьев с матерью. Шофёр - самый нужный в колхозе человек, ремонтник мастерских - не самый нужный. Клавдия выбрала Гусева.
После Свадьбы Председатель, зашедший проверить мастерские, предложил Терентьеву работать на Руднике.
- Обидно?  – спросил Председатель.
Терентьев не ответил – и так понятно.
- Ещё неизвестно, кому повезло, как говорится. Хочешь на Рудник? И тебе легче будет жить без бабы, и человек там нужен молодой и сильный.  Подумай до завтра.
Для чего используют добываемый на Руднике камень, Терентьев не знал. Но одно из свойств камня было ему известно – влиять на желание. Те, кто его добывал, к девкам и женщинам остывали. Обиженный на Клавдию Терентьев подумал и согласился.
Помимо равнодушия к женщинам имелись и другие соображения.
Работать на Руднике, чтобы избавиться от насмешек по поводу Клавдии в мастерских, где Терентьева стали звать «женишок».   
Уехать к скалам, чтобы получать рубли, а не расчёт трудоднями – там мужикам колхоз платил деньгами. И хотя считалось, что месячные получки рублями и продуктовой натурой равны, деньгами получалось больше. 
Ещё один повод – жизнь вне дома.
Новосемейным давали отдельное жильё почти сразу после Свадьбы. Но раз Терентьев не женился, то жилья ему не полагалось. Дома с матерью Терентьев жить не хотел, потому что приходила его старшая сестра оставить детей.  Она, как и мать, работала на ферме, но только в вечер. Сестре, имеющей дошкольников, полагался облегчённый труд - вечером дел на ферме меньше. Мог бы и муж сестры, но он грузчик на станции, у него смены.  Куда детей девать? К бабушке. Дети шумели и Терентьева раздражали.
Дети – свои, а не чужие - тоже причина стать «монахом».  Терентьев женится – не одна Клавдия в колхозе. Рано или поздно у него родится сын. И кем он будет, когда вырастет? Согласно «Правилам», только слесарем.  Подобной участи Терентьев своему будущему сыну не желал, не нравились ему мастерские. А так: не будет тяги – не будет жены; не будет жены – не будет детей. И шума от них не будет.
***
На Руднике Терентьев работал уже девять лет. Мысли о женщинах его давно оставили. Кожа на плечах его имела нечто вроде длинных загрубевших мозолей, повторяющих следы лямок от ранца с электрическими батареями. Они давали яркий луч света, необходимый для поиска места, куда следует бить киркой. Фонарик крепился к шахтёрской каске, и от неё волосы на голове Терентьева сильно поредели. Или из-за того же камня - отец Терентьева брился почти каждый день, ему хватало раза в неделю.
Своей работой Терентьев был доволен. Камень – не уголь. Уголь чёрен, пачкает и душит пылью. Камень, который Терентьев отсекает от глыбы, мягко светится и не даёт никакой крошки. Свечения камня вполне достаточно, чтобы укладывать его в тачки и выкатывать наверх. Тогда можно ранец с батареями с себя снять. 
Из тачек камень перекладывался в ящики, ящики грузились в машину, заколачивались и увозились на станцию. Перетаркой камня, ящиками и доставкой их к вагонам занимался один человек. По очереди каждый. Раз в две недели Терентьев под землю не спускался – у него был «станционный день», который воспринимался как добавочный выходной.
Плюсом Рудника было и то, что зимой и летом под землей всегда одинаковая прохлада – какая на улице погода Терентьеву всё равно.
Спят они по четыре человека в комнате, Терентьев на верхних нарах у окна. Соседи его - люди к болтовне не склонные, легли после ужина, и сразу спать. Без пустого трёпа. 
Ужины, обеды, завтраки были вкусны, с добавкой без ограничений. Из столовой еду привозили ещё горячей. Деньги за питание вычитались ничтожные.
В бараке имелся подвешенный над лейкой бак с горячей водой, и Терентьев ужинал, чувствуя себя приятно чистым и не таким измождённым, будто вместе с потом смывалась и усталость.
Положительным было то, что нормы выработки не повышались. Снова спасибо за это камню: как ты ни старайся, как ни ловчись, но больше тонны в месяц глыба от себя не отделяла. В колхозе, в общем его труде, почти каждый год требования становились всё строже – положенная на трудодень норма росла. Когда Председателя спрашивали, почему с колхоза требуют всё больше, он отвечал: «Потому что Область прислала такие разнарядки. А там лучше нас знают, кто чего может. И верят в наши способности. Радоваться надо, а не ныть!»
Но имелось в работе Терентьева одно неудобство, которое не одолеешь ничем.  Это усталость. Вначале недели незаметная, под конец такая, что лишь бы сесть и сидеть без движения. Не только ему, всем. Даже самым матёрым, лишних действий давно не совершающих. Камень требовал особой мышечной сноровки – напрячь руки и плечи лишь перед ударом киркой, подобно тому, как колют сучковатые дровяные чурки. День-другой ещё куда ни шло, но к воскресенью сил в теле не оставалось никаких.  В субботу после обеда под землю можно было не спускаться - глыбу долбали лениво, еле-еле, с долгими перерывами, ожидая, когда позовут наверх.
Лет пять назад решили обратиться к Председателю с предложением сократить субботний день за счёт прибавки времени добычи в остальные дни. Только до обеда, потом домой; в субботу после обеда уже не работа, а видимость. Председатель согласился:
- Так и быть. Только обед вам в субботу везти не будут, машина приедет чтобы вас забрать.
Поначалу, действительно, к положенным восьми часам работы прибавлялись лишние сорок пять минут. Затем их сократили до двадцати, потому что опять выходила халтура – руки хотя и держали кирку, но откалывать камень больше не могли.   
Предвкушение субботнего удовольствия начиналось в грузовике, пока тряслись, возвращаясь в свои жилища. Терентьев представлял себя входящим в клуб. Желая одного – чтобы часы до клуба пролетели, как несколько минут.
Оказаться в клубе ему хотелось не из-за кино и танцев. Туда Терентьева тянуло из-за «веселого газа».
***
«Весёлый газ» имел чуть сладковатый вкус, щекотал в груди и был закачен в высокие жёлтые баллоны.
Техника безопасности продавать его магазине запрещала.   Только в клубе, под надзором сварщика Махнёва, знающего, как подсоединять к баллону вентиль и дыхательную трубку. Он же регулировал подачу и считал проданные порции. Купить их можно было также, как и в сельмаге - за деньги, списание трудодней и в долг. Долги записывала заведующая клубом.
Торговля начиналась сразу после кино, одновременно с танцами.
В холода и непогоду танцевали под репродуктор в просторном фойе. Сделав два-три глотка, люди начинали улыбаться и очень скоро смеяться.  И пока действовал газ, не было у них забот и печалей, были бодрость, веселье и жажда плясок. Плясали лихо, с фантазией, визгами, колошматя половые доски каблуками.
Летом и в другие времена, когда воздух тёпел, танцевали на улице, забегая в клуб добавить. На улице отплясывали под гармонь. С большей неистовостью и удалью, с присвистом и криками. На гармони обычно наяривал комбайнёр Смирнов – приятель покойного отца Терентьева. Сидя на помосте, с которого выступали на митингах, Смирнов с хохотом терзал гармонь, глядя на поднимаемые весёлыми ногами тучи пыли. Когда Смирнов уставал, делался перерыв.
Всласть наплясавшись и надышавшись газа, пели любовные частушки…
На Терентьева газ действовал иначе. Было ему весело, душа купалась и тонула в радости, но в танец, в его восторженное буйство не тянуло.  И многократно добавлять Терентьеву не требовалось, вполне хватало двух порций - двух больших глотков, которые он держал в себе, стараясь как можно дольше не выдыхать.
Терентьев уходил из клуба на реку. Имелось там одно местечко, будто специально предназначенное для посиделок: высоко, как на обрыве, плоский камень и тихо, поскольку далеко от жилья. Возвышение позволяло видеть, что находится за растущим на том берегу лесом: исполосованную дорогами, освещённую закатом гладь полей, опоры электропередачи и зубчатую полосу горизонта, в которую опускалось солнце.
Терентьев сидел на камне, курил, улыбался и с удовольствием вспоминал детство – газ усиливал в нём работу памяти, убирая из воспоминаний дурное и неприятное. 
В школу начинали ходить с восьми лет. Уже тогда, когда Терентьев начал учиться, школа была интернатом, куда свозили всех детей колхоза. Учились четыре года, до самого важного события – приёма в пионеры. Предметов изучения пять: чтение, письмо, арифметика, история Страны, труд.  Весь первый класс грызли букварь, учились писать буквы и цифры и перекладывали палочки, овладевая сложением и вычитанием. После уроков привыкали к обязанностям и распорядку интерната. 
Второй и третий классы – диктанты, устный счёт и дроби, запоминание исторических дат.  «Труд» изменился. Коробочки клеить перестали – девочки учились штопать, мальчики - делать скворечники.
В четвёртом классе   добавлялись пионерские правила и всё с пионерами связанное. Историю Страны и «пионерию» вела Лидия Георгиевна, похожая на Крупскую – очки, седая причёска, грузное тело. Арифметике учил Николай Петрович, высокий, худой и очень добрый – когда ему полагалось оставаться на ночь с детьми, он читал вслух интересные книги или рассказывал про то, как живут в пустынях и там, где всё время снега. Букварём, письмом и чтением занимались под руководством Светланы Сергеевны. Она умела играть на рояле. Рояль был старинным, и одна клавиша не давала звука. Рояль отобрали у богатеев, в их каменном доме сделали правление.
Под рояль четвероклассники разучивали пионерские песни. Самой важной, самой громкой песней была «Взвейтесь кострами синие ночи».  Терентьеву она нравилась, но как ночи могут «взвиться кострами», он не понимал.  А когда пели «близится эра светлых годов», он думал, что «эра» — это толстая неторопливая тётя. Она идёт и никак не может дойти, всё только «близится», потому что идёт издалека. Оттуда, где не заходит солнце, как на севере, о котором рассказывал Николай Петрович.
Жили учителя в «учительской» - в отдельном от школы доме. В учительскую девочки ходили мыть полы, мальчики носили дрова. Там же в комнатке с отдельным входом жил дядя Миша - сторож и мастер на все руки. С дядей Мишей они делали скворечники.
Двадцать второго апреля, возле стоящего у входа в школу памятника Ленину выстраивалась вся школа. Чтобы смотреть, как принимают в пионеры.  После приёма пионеры читали стихи и пели. Потом их распределяли на звенья и назначали звеньевых.
Главная обязанность пионера – помогать. Став пионером, Терентьев, пока его не записали «на обучение» к отцу, помогал сортировать семена для сева, перебирать для посадки картошку, убирать навоз на фермах, ворошить сено и подчищать покосы.  Зимой, когда в «Заре» полным ходом шло строительство домов, Терентьев помогал убирать стружку и щепу.  Мешки со стружкой увозили в правление, столовую и больницу на растопку. Бывали и другие задания: чистить от снега улицы, скалывать наледь со ступенек, мести крылечки. Что нужно делать, говорил звеньевой. Он же давал оценку – ставил в свой блокнот звёздочку. Большую, если пионер помогал хорошо, маленькую, если не очень.
Разное вспоминалось Терентьеву. После третьего класса, в июне они ходили в поход. В бывшую деревню Малыгино, которую переименовали в «Музей прежней крестьянской жизни» - кривые избы, полусгнившие хлева, окружённая крапивой яма колодца.  В предназначенной для осмотра избе была закопчённая печь, широкая лавка, длинный стол. В чёрном от копоти углу стояла прялка, и висели такие же чёрные иконы. На лавке лежал серп.  На столе стояли глиняный горшок и чугунок с отбитым краем. Лидия Сергеевна сказала, что на лавке ночью спали ребятишки. А их родители, набросав соломы, на полу.
Осенью, когда Терентьев был во втором классе, их водили на пассажирскую станцию смотреть на защитников Страны - «красных командиров». Терентьева поразило, что смелые защитники Родины на самом деле красные. Не только их форма, фуражки, сапоги, но лица и руки!  Тогда он не понял, что так кажется от заката.  Шипел паровоз, вдоль длинного поезда ходили «красные командиры». Они курили, смеялись и на школьников внимания не обращали. Потом засвистело, командиры побросали недокуренные папиросы, залезли в красивые вагоны и уехали защищать. А Терентьеву было страшно…
Действие газа заканчивалось – сидеть на камне, смотреть, как садится солнце, и вспоминать Терентьеву больше не хотелось. Он чувствовал, что так же, как меркнет день, его оставляет полученная в клубе радость.  Уже лёжа в кровати, он был таким, как обычно – серьёзным. Даже грустным – детство, когда казалось, что взрослая жизнь будет интересной и нескучной, его обмануло. 
С осени до весны Терентьев на берегу не бывал. Глотнув весёлого газа, он шёл в «читальню», как называли узкую, заваленную стопками старых газет и журналов комнату на втором этаже клуба. Взяв несколько, всё равно, каких журналов Терентьев отправлялся домой. Дома, лёжа на кровати, рассматривал фотографии и картинки. От газа они казались очень смешными.
В воскресенье Терентьев и мать отправлялись на закупки в магазин – чего хочется матери и Терентьеву папирос. Потом они обедали, после обеда Терентьев шёл гулять, продлевая, словно растягивая неторопливой прогулкой выходной, на который уже набрасывал свою тень понедельник. 
Отгонять печальные мысли о предстоящей неделе помогали размышления о газе.
Газ хорош тем, что после него нет похмелья, как бывало у Терентьева от водки - голова не болит, тело не трясёт, душу не гложет грусть-раскаяние.  И всё же, дурные последствия имеются. Не то страшно, что его хочется постоянно. Как не хотеть радости? И как её кроме газа получить? На Руднике радости быть не могло, там только труд и усталость, труд и усталость.  Плохо то, что газ влияет на скорость соображения. Те же журналы. Одно дело смотреть картинки, другое - читать. Всего несколько предложений, а смысл ускользнул – о чём написано? Ладно, чтение, можно обойтись без него.  Но и собственные слова ускользают. Только собрался сказать, и не сказал – нечего говорить, улетело.  И не у одного Терентьева, как он заметил. У всех, кто балуется весёлым газом.  А кто не балуется? Те, кто и раньше жил трезво, без вина и водки - Председатель, старший счетовод Ветлугин и Григорий-охотник. Со счетоводом и Председателем понятно. Одному заявки составлять, сметы, зарплаты начислять. Другому - руководить, следить, проверять. А Григорий?
***
Если Председателя, как и всякое начальство, люди побаивались, то Григория боялись. Из-за его промысла, похожего на сказку, да вот и не сказку вовсе. Такое в сказке не придумаешь. И для чего?
Терентьев и сомневался, что так оно на самом деле и есть, и в то же время байкам о Григории верил. Когда случались редкие встречи с Григорием, Терентьев ощущал необыкновенность этого человека. Веяло от него холодом и страшной силой, блестящей в глазах-щёлочках.
Сколько лет Григорию, определить Терентьев не мог, Григорий не старел. Жена Григория почти старуха, он же всегда одинаковый – лет чуть больше сорока, волосы без седины. Таким он был, когда подросток-Терентьев узнал, что Григорий   охотится не на зверя.  Его добыча – ангелы.
По слухам, отец Григория также был охотником. Однажды не уберегся и погиб, расшибившись о скалы. Но успел Григория научить и секреты передал: как приманить, как набросить сеть, и что делать с ангелом дальше.
Охота-ловля происходит летом или ранней осенью. В скалах, далеко от колхоза, но недалеко от Рудника.  Там у Григория имеются пещеры, в которых они с женой живут несколько дней для приманки. Приманивают ангела на жалость. На ответное страдание. В пещере Григорий жену до синяков и крови избивает. Да ещё не кормит, чтобы жена, когда он бросит её на площадку, имела подлинность муки и была страшной видом. Грязная от крови, в рваной одёжке жена Григория лежит, стонет от боли или рыдает.  Когда очень жарко, просит пить, но Григорий не даёт. Он сидит в пещере и ждёт, держа наготове прочную, но податливую разрезу сеть и предельной остроты нож.
Ангелов два вида. Сколько их в полном числе, неизвестно, но слетают два – в голубом одеянии и красном. Одеяния просторные, до пят. Крылья у ангелов точно такие, как на иконах – белые, большие, с крупными перьями. Но веса не имеют, только силу взмаха и полёта. Волосы тоже иконные – длинные, по спине, стянутые в хвост золотым по виду шнурком. Вот для них в первую очередь нужна охотничья сноровка Григория. Для ангельских волос.
Когда плач и страдание жены Григория достигают небесных высот, на небе, каким бы ясным оно ни было, появляется серое облако. Оно растёт, темнеет, и наступает миг появления ангела. Он выныривает из серой тучи и, распластав крылья, падает вниз, чтобы жену Григория утешить и исцелить прикосновением. В тот момент, когда пальцы ангела касаются жены, Григорий особым приёмом швыряет сеть и сразу оказывается рядом. Затем сквозь сеть хватает ангела за волосы и волосы срезает. Кромсая без жалости сеть – она своё отслужила.  Жена Григория лежит, зажмурившись и свернувшись в комок. 
Это первое, что нужно сделать – с обрезанными волосами ангел теряет скорость движений.  Волосы дают скорость, крылья дают силу на полёт и борьбу. Поэтому второе дело – отрезать у ангела крылья. С этим Григорий справляется несколькими взмахами, зная, как правильно ухватить крыло.
Вот тогда можно считать, ангел пойман. Для надёжности Григорий опутывает его кусками сети, поворачивает набок и оставляет лежать на площадке. Ангел лежит без движения – сил двигаться у него нет.  Лежит молча, потому что ангелы немы. И боли как люди не ощущают, только страдания сердца. Плач ангельский беззвучный, без всхлипываний – просто текут ручьями слёзы. Пока ангел плачет, взгляд его не опасен.
Кровь ангельская темнее человеческой, не успеешь оглянуться, густеет. Скоро на местах, где срезаны крылья, будут рубцы. Кровь чудодейственная, целебная. Поэтому-то Григорий и кладёт пленного ангела набок – так больше натечёт на площадку. Пока кровь полностью не засохла, Григорий промачивает ею тряпку, и они с женой тряпку эту по очереди сосут. Жене - скорей поправиться, напитать голодное тело, Григорию – оставаться сильным и ловким, вопреки годам. 
До Революции у отца Григория было две жены. Одна – мать Григория. Она для семьи и хозяйства. Вторая моложе, для охоты и любовной жизни. Молодую звали Зиной. Смелая, красивая, преданная отцу Григория, как собака. И он её любил. Погиб из-за того, что не успел срезать ангелу волосы - тот рванул его с площадки в высоту, с которой отец Григория упал на скалы.  После его смерти Зина из деревни ушла. 
Григорию, чтобы не смущать народ, жить с двумя бабами не позволялось.  Из-за способа охоты детей у него нет.  Колхозная должность жены Григория – «помощница главного счетовода». В бухгалтерии она появляется редко, чем Ветлугину помогает, непонятно.  Но понятно, что такая вольность из-за Григория.
Ещё говорят, что Ангелы не едят и не пьют ничего земного. Но подобно людям умирают. Не сразу, не через день или месяц. Постепенно. Засыхая, как вырванные из земли растения, превращаясь в труху и пыль. Пока умирание не началось, в глаза им смотреть нельзя, иначе сам умрёшь. Терзая ангела, Григорий щурится и на лицо ангела никогда не глядит.
Ночь Григорий и жена проводят в пещере, ангел лежит на площадке. Утром он уже может ходить.   Из скал его уводят к старой просеке, в пустующую избу лесорубов. Это уже не сложно - ангелы по-детски покорны. Прикрикнешь, исполняют любой приказ, понимая русский язык. Ангелы понимают все человеческие языки и наречия.  Григорий ведёт на верёвке ангела, его жена несёт мешок с крыльями и срезанными волосами. Крылья и волосы надо обязательно сдавать.   
Отец Григория ловил ангелов, чтобы продавать их за шальные деньги в балаганы на ярмарках. Может быть. Дом Григория, перешедший ему от отца, кирпичный, стоит на высоком, чуть не в этаж, фундаменте из камня. Размерами как школа, в которой учился Терентьев.
Друзей-приятелей у Григория нет, в гости к нему никто кроме Председателя не ходит. Иногда к нему приезжают люди из Столицы, потому что туда увозят пойманных им ангелов. В специальном поезде, состоящим всего из одного вагона. В вагоне помещается клетка с ангелом и охрана - солдаты с винтовками.
***
Такие вот сказки о Григории знает Терентьев. Одну из них, первую, он услышал от Вани Лукина, когда стал обучаться на комбайнёра. Ваня на два года старше. Теперь он Иван Фёдорович – уважаемый всеми бригадир и лучший комбайнёр «Зари».
Несколько дней после Ваниных рассказов Терентьев мучился. Неужели ангелы существуют на самом деле, и они не выдумки?  Зачем про них людям сочинять? До Революции ангелы, черти, райская жизнь, адские муки нужны были попам, чтобы морочить головы, ничего, кроме молитв и обрядов не делая. Но теперь в таких историях нет никакой надобности. А они остались. От скуки? От скуки не сказки спасают, а кино, журналы, политинформации.  Значит, ангелы есть? Тогда, как их существование соединяется с тем, что Терентьева окружает – с машинами, тракторами, радио, электричеством, паровозами, отрицающими нарисованный на иконах божественный мир? Как объяснить, если это правда? Объяснить обязательно требуется, иначе будешь бояться мира, в котором живёшь. Объяснение было необходимо для того, чтобы не потерялся порядок. Всё подчинено порядку: работа, учёба, времена года, жизнь колхоза.
Нужно спросить. Хорошо бы, у Николая Петровича, но тот от старости стал полностью глухим. Терентьев спросил у отца. Отец сказал, что «ангелами» называют крупных, опасных для человека птиц. В их края они прилетают весной, улетают поздней осенью. Пока пребывают здесь, прячутся в скалах.
Ответ отца сразу успокоил – так это птицы! Терентьев о таких сильных и больших птицах знал – когда он жил в интернате, Николай Иванович читал им на ночь книгу про капитана Гранта, где орёл унёс к себе в гнездо мальчишку.
-А ты их видел?
-Нет. Некогда мне по скалам лазить и высматривать, я хлеб убираю. И тебя учу убирать.
-А зачем их ловит Григорий? Можно просто убивать.
-Он их ловит, чтобы отправить в Столицу для научного изучения. От дохлой птицы науке пользы мало.
Потом, когда Тереньтев только начал работать на добыче камня, в него опять вошли сомнения.
Мать Терентьева заболела. Простыла после фермы. Зимой у них прорвало трубу, залило раздевалку, и валенки матери стали насквозь мокрыми. Когда мать пришла домой, они хрустели ото льда. Молодой бабе, может, ничего, но у матери началось воспаление в горле, от которого говорить и глотать она не могла. Её отвезли в больницу и положили в специальную палату для тяжелобольных. Вот тогда Терентьев узнал, почему палату называли «специальной».
В палате этой стоят четыре койки. На них лежат тяжкие больные, на которых лекарства уже не действуют. Но люди выздоравливают.
Мать ещё хрипела и говорила очень тихо. Терентьев нагнулся, чтобы расслышать, и вместо гнили, исходящей от ей дыхания, учуял необыкновенный аромат – так бы и дышал, не прекращая.
-Чем это? –  удивился Терентьев. – Духами, что ли, прыскают?
Ответила лежащая в палате старуха Михайлова:
- Ангел свои пёрышки оставил.
- Как это?
И Михайлова объяснила - в подушки для исцеления положены перья от ангельских крыльев. Их больнице подарил Григорьев. Злой человек. Но и злой иногда творит милость.
Так смог понять Терентьев. А что-то понять не смог – беззубая от старости Михайлова шамкала и многие слова недоговаривала.
-Ты веришь? В ангельские перья в подушках? - спросил Терентьев мать, когда её выписали.
- А что у них там? Чего ещё может давать такой аромат? Верю, сынок. Раньше посмеивалась, теперь верю.  Как не поверить? Чуть было не померла, а вот опять дома. А какие мне сны счастливые снились! 
-Так что же, ангелы - вовсе не птицы?
-Не знаю, сынок. Но от птичьих перьев чуда не случается, не знаю…
В воскресенье той же недели к ним в гости приходила сестра с мужем. За столом говорили о больнице. Кто такие ангелы, они тоже не знали, но муж сестры сказал, что видел поезд для увоза ангелов в Столицу. И добавил:
-Какая тебе разница?! Птицы, ангелы… Работаешь ты за деньги, там тебя кормят, поят. С половины субботы у тебя выходной. Ты сегодня вечером спать лягешь, а мне на смену. Малых детей  не растишь, живёшь вдвоём с мамашей.  Чего ещё надо? А кого там Григорий ловит, и что напихали в подушки – не нашего ума дело. Из чего сделано солнце, знаешь? Нет! Но спать и есть это не мешает? Не мешает. Вот и живи, голову не ломая.
Так обычно отвечал Председатель, когда к нему лезли с вопросами, на которые он отвечать не хотел:
-Вот и живи! Голову не ломая. На это другие имеются. Живи и радуйся!
***
Терентьев жил. Особой радости не чувствуя. Но и без горя.
До того, как в «Заре» появился газ, пил по праздникам водку, теперь дышит газом. Мать жива-здорова. Деньги копятся.   А что друзей нет – не беда, привык Терентьев к одиночеству и молчанию.  И о чём ему со старыми приятелями говорить? Об их жёнах и детях? Нет у Терентьева интереса к детям и жёнам. Самому рассказать? Что? О подземелье? О нём рассказывать нечего.
***
В этом году шестого июня было для Терентьев днём «станционным» - выпало ему заколачивать ящики с камнем и сопровождать их на станцию.
Привезли, встали у здания станции.  Терентьев в него, чтобы узнать у сдатчика, куда подгонять машину для разгрузки. Так, для удобства своей бухгалтерии придумал счетовод Ветлугин: что отправляет колхоз, то в бумагах записывают «сдатчики»; привезённым из Области занимаются «приёмщики». Их по четверо - дневные и ночные. Сегодня работал Дмитриев. Дмитриева на месте не было.
Терентьев вышел и встал у входа покурить. Покурил, поздоровался с проходящим мимо старшим сыном сестры, узнал от него, что привезли весёлый газ. Закурил снова.
Дмитриев не появлялся. Тогда Терентьев решил его найти, потому что тратить время на бесполезное стояние ему не хотелось. Да и машину нужно было отпустить.
Пройдя туда-сюда вдоль вагонов, Терентьев заглянул на склад и направился на второй путь. От основного его отделяла длинная канава с набросанной в неё всякой дрянью и посаженная вдоль канавы широкая полоса сирени. Сирень начала цвести. За нею угадывался паровоз. 
Перепрыгнув через канаву, Терентьев полез в кусты – и обходить не надо и заглянуть в них требовала малая нужда. Избавившись, он стал продираться дальше и замер, услышав голос и смех Председателя.  Встречаться с Председателем Терентьев не намеревался. Шагнув ещё чуть-чуть, он раздвинул ветви и увидел прицепленный к паровозу длинный вагон. Вроде бы, обыкновенный пассажирский, но серого цвета, с решётками на окнах и всего одной дверью.
Дверь была открыта. Возле спущенной лесенки, почти против Терентьева топтались Председатель и человек в костюме с чёрными, как у слепого очками на хмуром лице. Председатель улыбался и был на себя не похож. Именно своей угодливой улыбкой, так ему улыбаются колхозники. А сейчас наоборот - Председатель перед «слепым» никто.
 Чем веселил Председатель слепого, Терентьев не расслышал, потому что со стороны станции подъехала крытая брезентом машина. Прекрасно Терентьеву знакомая - в ней возили на делянки лесорубов.  Из кабины вылез Григорий. Подошёл к «слепому», что-то ему сказал, на Председателя даже не взглянув. Затем снова к машине, чтобы откинуть задний борт, вытащить мешок и крикнуть: «Приехали!».
Задрался полог, и на землю тяжело спрыгнул армеец. Выпрямился, поправил фуражку, надвинув её почти на глаза.
Григорий снова крикнул. Зло и громче:
- Вылезай!
Показалась светловолосая голова.  Лицо худое и молодое, но не ясно, парень это или девка. Ближе к парню.
-Быстрей! – прохрипел Григорий. 
Выпрыгнув из кузова, Ангел на ногах не удержался, и упал. Но легко поднялся, встав рядом с армейцем спиной к Терентьеву и оказавшись очень высокого роста.
Упал от того, что руки его были связаны за спиной, и одет он был для прыжка с высоты неудобно. Так, как рассказывали, - в длинный и широкий голубой балахон. Теперь не голубой, а серо-грязный и полностью чёрный на спине - чёрная от засохшей крови спина.
Председателя у вагона не было. Куда он делся, Терентьеву было всё равно.
Приняв от Григория мешок с крыльями, человек в очках его несколько раз понюхал.  Григорий развязал руки Ангелу, сунул верёвку в карман штанов и приказал:
-Залезай в вагон! Там теперь твои начальники. Живо!
Ангел подошёл к лесенке, взялся за поручи и… Обернулся, чтобы посмотреть вначале на солнце, а после на Терентьева.  Прямо Терентьеву в глаза.
Всего несколько мгновений.  В течение которых Терентьеву казалось, что он и Ангел стоят друг ко другу почти вплотную, и время остановилось.
Потом Ангел забрался в вагон. За ним забрались очкастый с мешком и армеец.
Дверь вагона закрылась, машина лесорубов увезла Григория.
А Терентьев всё стоял, не двигаясь. От того, что сердце его всё сильнее и сильнее давила жалость - ещё немного, и он задохнётся.

***
Полный горя, обиды и муки Ангельский взгляд остался с Терентьевым и в Терентьеве навсегда.
И навсегда осталось в памяти Терентьева то, что через свои тёмные, большие и прекрасные глаза Ангел ему сказал. Ангелы говорят не языком и звуком, а взглядом.
Если бы у Терентьева спросили, что же Ангел сказал, он бы ответить не смог – слова не могут передавать чувства. И не могут передать то, что Терентьев понял и понять ещё должен.
Понял Терентьев то, что он и другие люди не знают, что такое Жизнь. Она – свобода, любовь и радость. То, как существует Терентьев и другие люди Жизнью, считать нельзя. Теперь и Ангел лишь существует, потому что люди обманом отняли у него свободу и радость любви, без которых он скоро умрёт.   И простить за это он не может, как прощают дикого зверя, когда тот набрасывается. Зверь человеческого разума не имеет. 
После встречи и разговора с Ангелом Терентьев понял, что главный человек в «Заре» не Председатель, а Григорий-охотник. И не ради колхозников не для того, чтобы они имели одежду, обувь и мебель протянута в «Зарю» железнодорожная ветка.  Ради Ангелов и ради камня. Для того, чтобы их как можно скорее увезти. А заодно увезти из колхоза зерно, картошку, молоко и мясо. 
***
 После встречи и разговора с Ангелом Терентьев замолчал. Рудник и до этого сделал его немногословным, но он хоть как-то разговаривал с матерью, сестрой, с теми, кого встречал в клубе.  Теперь же не говорил ни с кем - только «да» или «нет», когда нельзя было не отвечать.
В клуб Терентьев больше не стремился, не мог он быть весёлым зная о том, что Ангел, если он ещё жив, страдает. И в магазин с матерью ходить перестал - не дай бог, встретит там Георгия или его жену. Григогрия он возненавидел. До дрожи и бешеного сердечного стука.
Воскресенья, если не шёл дождь, Терентьев проводил на реке.  Встанет, поест, возьмёт с собой побольше курева, хлеба и идёт сидеть на скамейке. Смотреть на реку, плоты, которые всё тянут и тянут за собой буксиры, на лес за рекой, небо над лесом и думать о том, что ему сказал Ангел.  Как бы с Ангелом споря, не соглашаясь с тем, что Терентьев и другие люди не живут, а существуют.
Как же не живут? Живут. Свободно, радостно и с любовью. Свободен ли Терентьев? Конечно, свободен!  Сидит, курит папироски и будет сидеть, сколько захочет, ни у кого на этот счёт разрешения не спрашивая. А захочет – пойдет гулять в поля, домой вернётся или к сестре заглянет. 
Нет. Не о такой свободе говорил ему Ангел. И Терентьев это чувствует: выходные, праздники свободой не назовёшь — это отдых тела. Тогда отпуск. А что, отпуск? Время ничегонеделанья, и всё на этом. Вроде бы, можно куда-нибудь поехать. В Столицу, другие города. Но никуда не поедешь – слишком хлопотно. Что вообще «быть свободным»? Это значит делать то, к чему лежит душа. Добровольно, не по принуждению или выгоде. Лежит душа Терентьева к добыче камня? Не лежит. И комбайнёром становиться ему не хотелось. А кем бы он хотел быть, будь его воля?  Он не знает. Как не знает, куда буксиры годами тянут плоты. Как не знает, куда увезли Ангела, что   делают из камня, почему камень светится и лишает мужской силы и желания.
Любовь…
-Любишь мать, Терентьев?
-А как же? Люблю! – ответит он.
Но это не любовь, а привычка. Кого же тогда он любит? Никого, некого ему любить.
А Родина, Терентьев? Родину должны любить все. Какую Родину? Которая в газетах и журналах? Эту не любит – фотографии любить нельзя.  Свою «Зарю», которая часть Родины? За что ему любить колхоз? За школу-интернат, когда только и ждал, чтобы домой? За то, что платят деньгами, а не трудоднями? За свет и радио в доме? За свет и радио спасибо. Теперь и мы, как в городе.  Но в электричестве, колхозной столовой, больнице можно видеть не заботу о колхозниках, а условия для лучшего отдыха: хорошо отдыхаешь – обязан отлично работать! Этим обычно Председатель и попрекал: «До Революции люди об этом мечтать не смели, а вы…» 
А река, поля, скалы? Да, любит. Но река и поля - не колхоз. И до колхоза река была рекой, поле – полем. Да, и не о той любви говорил Ангел. Любовь – это то, что всегда в сердце. В сердце Терентьева ненависть к Григорию и презрение к Председателю.
Радость… Нет и не было в жизни Терентьева радости. Настоящей, когда всё словно светом залито: снег, дождь, вечер тёмный, а как- будто солнце сияет. Так человеку радостно и хорошо. Ладно, нет радости, а веселье? Пьяное веселье – дурь. Надышался и готово - смеющийся над картинками дурачок. Или сидеть над рекой, детство вспоминая.  Потом опять колупать камень, считая дни, ждать, чтобы снова газом надышаться.
Какая же это жизнь?  Это не жизнь.
***
С середины июля почти до конца августа зарядили дожди, и по выходным Терентьев из дома не выхолил. Лежал и делал вид, что читает журналы, которые так в читальню и не вернул. Лежал и сквозь страницы смотрел Ангелу в глаза, которые забыть не мог. Видя в его взгляде всё больше и больше, проникаясь тоскливым отвращением ко всему, что его окружало.
От непрерывного дождя пшеница и рожь полегли. Коровы превратили пастбища в навозное месиво, и их уже некуда было выгонять.  Надои снизились. Заготовка сена замерла. Прополка тоже. Вода в колодцах стала мутной, всюду по колено лужи.  Дороги превратились в кашу из грязи, в ней вязли трактора и грузовики. Работы на станции растягивались вдвое, и «Заре» грозил крупный штраф за задержку вагонов. От этого Председатель стал злым, как дьявол, и к нему лучше было не подходить.
От дождей не страдала только картошка и работы на Руднике. Стекающая в шахты дождевая вода всасывалась камнем, отчего он стал только ярче светиться.  Да и откалывался он легче. Так, во всяком случае Терентьеву казалось.  Или же ему легче было от того, что, сосредоточившись на работе, на правильности ударов по камню, он переставал думать. Переставал чувствовать окружающий обман, который до встречи с Ангелом принимался Терентьевым за должный жизненный порядок.
Но всё же, непогода коснулась и рудниковых. Завтраки, обеды и ужины из-за пробуксовки машины опаздывали, поэтому ели почти холодное. И не на воздухе, как бывало летом, а в грязной и неудобной столовой при бараке, где приходилось тесниться, чтобы всем хватало места за столами.
И вдруг - так внезапно и резко изменилась погода – тучи порвались, и выглянуло солнце. И принялось жарить, отдавая людям, скоту, испорченным дождями полям и пастбищам накопившийся долг по свету и теплу. День всё блестело и капало, день стоял туман, а потом будто дождей не бывало.
Ели опять улице, вытащив туда скамьи, столы и ящики, на которых устраивались, чтобы друг другу за едой не мешать. Завтракали и ужинали, особо не рассиживаясь, но обедали не торопясь, смакуя и попутно на греясь солнышке.
-Глянь-ка, Федя, никак Григорий с бабой… - сказал Елизаров сидящему против него Мухину. – На промысел пошли.
Мухин, а с ним и Терентьев посмотрели, куда кивнул Елизаров – на блестящую от солнца еловую поросль по обеим сторонам дороги из колхоза. С левой стороны от неё начинался сосновый лес.  У Рудника густой, но редеющий по мере подъема на скалы.
-Где? – спросил Мухин.
- Ушли уже. Чего им здесь надо?
-Так залило всё на просеке, где ихняя избушка.  Вот они…
Терентьев не дослушал. Не мог он слушать и слышать ничего, кроме шального сердечного стука.
Положив ложку, встал с чурбака, на котором сидел, хлебая борщ, и немного постоял. Пока не почувствовал, что может нормально дышать. Затем медленно пошёл в сторону сколоченного за бараком нужника. Там же, за бараком, стоял сарай с непригодным для работы инструментом: лопаты со сломанными черенками, затупленные камнем кирки, тачки с отвалившимися колёсами. Хлам этот копился до тех пор, пока бригадир не говорил Председателю, чтобы его увезли на ремонт или замену.   
Взяв в сарае кирку, Терентьев пошёл за Григорием.
В направлении движения он не ошибся, и скоро увидел мелькающие между стволами спины Григория и его жены. Григорий вопреки теплу в брезентовой куртке, жена его в длинном платье, поверх которого пиджак. Голова обмотана платком, на Григории кепка. Он несёт набитый мешок, жена кошёлку.
-Григорий, погоди! – хрипло крикнул Терентьев.
Григорий остановился, оглянулся ища того, кто его позвал.
Ещё можно было повернуть назад, можно было себя одолеть, но не удалось – злоба, клокочущая в Терентьеве, оказалась сильнее.
Когда Терентьев подошёл, Григорий сбросил с плеч мешок, сплюнул, сощурился и недовольно спросил:
-Что хочешь?
Терентьев сглотнул, чтобы горло говорило.
-А ведь ты гад, Григорий… - просипел он.
Затем взмахнул киркой и отработанным годами ударом засадил ржавое кайло Григорию в грудь, с хрустом проткнув её насквозь. 
Григорий даже не потянулся руками к ране, сразу завалившись на спину. Терентьев выдернул из мёртвого Григория кирку и бросил рядом:
-Гадом теперь меньше.
Жена Григория выронила свою кошёлку и замерла с открытом от ужаса ртом.   
-Будешь кричать людей, - тихо сказал Терентьев её отверстому рту, - вернусь и убью и тебя. С-сука поганая.
Он развернулся и пошёл делать то, что собирался однажды сделать.
***
К реке, к скамейке, на которой сидел Терентьев, можно было прийти и с Рудника. Лесом, барак и шахту минуя.
На скамье сидел долго – курил, давясь дымом, смотрел на плоты и ждал, пока в теле уймётся дрожь. К убитому Григорию не было и капли жалости, жалко мать и сестру, которых опозорил.
Когда папиросы кончились, Терентьев спустился с берега к реке. Потрогал воду – тёплая. Но когда он вошёл в реку, и вода налилась ему в сапоги,  она оказалась холодной.
Плыть в одежде и с пудовыми ногами было очень тяжело. И всё же Терентьев доплыл – помогло несущее на плот течение. Вцепившись ослабевшими от плаванья руками в скользкое бревно, он глотнул воздуха и нырнул, затолкнув себя под черноту плота как можно дальше.
На поверхность, к брёвнам плота он уже не поднялся – сила воды понесла его сразу ко дну. Когда сосредоточенная в глотке воздуха жизнь иссякла, Терентьев испытал страшный миг звенящего, рвущего лёгкие удушья…
После которого оказался в залитой золотым светом бесконечности. Полной Свободы, Любви и Радости. Терентьев стал подниматься. С каждым взмахом своих могучих крыльев всё выше и выше, навсегда удаляясь от мира людей, теряя о нём память. Чувствуя шелковистую мягкость голубых риз, громко смеясь от восторга и счастья.


август – ноябрь 26