Как я стал художником Ч. 2

Отгуляв летние месяцы и истратив все деньги, что у меня были, я задумался, чем же мне заниматься дальше, азы иконописи я изучил, но еще не настолько, чтобы продать свой труд за материальное вознаграждение, масляную живопись я знал гораздо больше, чем темперную, которую еще не освоил, хотя своего первого Спаса я уже написал под присмотром Сергея в Богородицке в его иконописном классе, и работа темперой мне показалась гораздо проще написания живописных картин маслом.
И вот так размышляя, чем же заняться дальше, я зашел в кинотеатр «Кругозор», где художником работал наш бывший мастер из училища Николай Петрович, он там быстро и ловко разрисовывал афиши кинофильмов на больших планшетах, и, разговорившись, я ему рассказал о своих муках в выборе дальнейшего пути в искусстве.
Он был человек сугубо практичный и посоветовал мне не размышлять долго, а устроиться на работу.
— Вот, Володя, вакансия как раз есть в доме офицеров, раньше там мой знакомый работал, но уволился, хочешь, я позвоню, договорюсь? Ты парень смышленый, работу знаешь, сообразишь, что к чему. Я рассказал ему про то, как поступал в Тверь, про интерес к иконописи.
— Да ну зачем тебе учиться еще, я же вас всему научил, свой кусок хлеба с маслом ты всегда заработаешь, и он засмеялся беззубым ртом.
— Кстати, мама как работает, надо зубами заниматься, поинтересовался наш старый мастер про мою мать-стоматолога.
— В общем, иди устраивайся, скажешь, от меня, а с иконами своими уж сам решай, это никогда не поздно, главное, зарплата чтобы была, но там деньги хоть и небольшие, но и работа не бей лежачего, мастерская твоя, и рисуй что хочешь, заключил разумно Николай Петрович.
 На следующий день я пришел в старинное здание дома офицеров, расположенное на центральной площади Владимира, и устроился на работу.
 Начальник дома офицеров был кривоногий худощавый майор с вихляющей походкой кавалериста, а его зам, тоже майор, крупный мужчина с большой головой и светлыми кудрявыми волосами, спокойный, вальяжный. Он был непосредственным моим начальником.
— Опять как в армии, вспомнил я свою недавнюю службу с тоской и раздражением.
— Ну ладно, посмотрим, что там дальше, может все не так и плохо будет. Узнав, что я только отслужил, и узнав где, повеселел и вызвал какого-то скромного и маленького мужичка с виноватой и испуганной улыбкой.
— Ну, Николаич, вот наш новый художник, в десантных войсках служил, второй год в управлении карты чертил, профессионал, видно сразу, и он засмеялся весело и радушно.
— Надеюсь, сработаемся, по рекомендации от Матвеева пришел, иди показывай мастерскую ему, пусть обустраивается!Шуганый, так я про себя назвал провожатого, привел меня в подвал, там по длинной галерее с низкими полукруглыми сводами я попал в свою мастерскую — довольно большое помещение с маленьким окном, выходящим на центральную улицу. В комнате было не прибрано, кругом были банки с разными красками, разбросаны планшеты с афишами, и стоял тяжелый, сырой и затхлый запах не проветриваемого давно подвала.
— Ну вот, обустраивайся, наводи порядок. На работу к девяти, обед у нас в столовой, и в пять домой.
 Оклад девяносто рублей, да, немного, но и работы тут немного.
 Я буду приносить тебе задания, ты пишешь и рисуешь. Всё просто. В основном объявления писать тушью, ну и иногда на планшетах на улицу афиши.
 Зовут меня Василий Николаевич.
И Шуганый ушел, оставив меня одного. Ну вот так и началась моя работа в Доме офицеров, вернее, ее вообще не было.
 Я прибрался, проветрил мастерскую и стал ждать. Я приходил к девяти, сидел до обеда, потом шел в столовую, потом опять сидел до вечера, ничего не делая.
 Так прошла первая неделя, один раз приходил веселый майор и несколько раз Шуганный, скромно проверяя, на месте ли я, и отводя виновато глаза.
На второй неделе он мне принес ватман и текст объявления, я, истосковавшись по работе, разметил и быстро написал его тушью и отдал ему.
Измучившись от безделья, я принес в мастерскую две старые доски от икон с деревянными шпонками, которые нашел в старой церкви у матери в Воскресенском. Очистив остатки левкаса, я развел гранулы столярного клея, проклеил старое дерево марлей и затем всё заново залевкасил мелом из зубного порошка, разведенным с клеем, всё просушил и ровно зачистил наждачкой.
 Темперы у меня не было, поэтому я подготовленную поверхность проклеил в несколько слоев, создав грунт, пригодный для масляной живописи.
 И начал писать иконы, уходя, пряча их в стол. Так время пошло веселее, на первой иконе я написал Богоматерь Казанскую с Богомладенцем. С ликом я, конечно, поработал долго.
 Я не мог создать плавный переход от света к тени, но потом все же добился своего, используя широкую мягкую кисть и технику сфумато, которую изучил еще в училище.
Икона получилась, и я, отставляя ее в дальний угол, всегда любовался ей, похвалиться мне было некому, я убрал ее в стол сушиться и принялся за вторую доску.
 Сидя прямо под высоким окном, я всегда приоткрывал его, чтобы дышать свежим воздухом, мне его не хватало в этой сырой мастерской, да и естественный свет, струившийся веселым светлым пятном сверху, всегда радовал меня и освещал мою начатую работу.
 Но вместе со светом в мою тихую и безмолвную мастерскую проникали и звуки с улицы: шум машин, цокот каблучков, шарканье обуви по асфальту и гомон проходящих людей.
А в последнее время около моего окна постоянно собирались торговцы-спекулянты, которые бегали с маленькими чемоданчиками за иностранными туристами, которых во множестве привозили на интуристовских автобусах на центральную площадь перед древним Успенским собором, куда они и шли на экскурсию,осматривать остатки древних фресок великого русского иконописца Андрея Рублева.
 И тут рядом с ними возникали ушлые торговцы, предлагая купить у них весь ассортимент сувенирной продукции, так интересной гостям нашего города.
 У них в этих чемоданах чего только не было, из их разговоров я понимал, что каждый специализировался на чем-то своем, кто-то впаривал банки с черной икрой и русской водкой, остальные предлагали расписные матрешки, лаковые мстерские шкатулки и блокнотики, которые скупали в магазинах и торговали туристам втридорога.
 Я знал всю их бухгалтерию, с интересом слушая их разговоры, кто что за сколько купил и за сколько продал.
 Каждый день они подсчитывали барыши в долларах, марках, фунтах, лирах и франках около моей открытой форточки.
 Я писал светлый лик Спаса, а сверху на меня лилась их валютная бухгалтерия. Их было человек пять или даже больше, наверное, они, ожидая автобусы, считали, смеялись и курили, бросая бычки мне под окно.
 Я не выдавал себя, и даже когда у них зеленая купюра упала в нишу под моим окном и они, натужно матерясь, доставали ее палками и никак не могли этого сделать, чуть не изорвав ее.
 И лишь с четвертой попытки вытянули ее, а я, погасив свет и отойдя вглубь мастерской, смотрел с интересом на их безуспешные потуги по спасению валютной выручки.
 Я уже знал их всех по голосам и по обуви, которую всегда видел, когда смотрел вверх через грязное запыленное стекло.
А когда заканчивал работу и выходил на улицу, то они уже покидали свое излюбленное место около моего окна, поэтому я никогда не мог их застать на месте.
 Иногда их гоняла милиция, отнимала чемоданчики с товаром и конфисковывая валюту, иногда приходил их старший, они его Славой или Кайнухой, видимо, по кликухе, называли, он забирал у них валюту и выдавал рубли.
Целая налаженная схема, думал я, нанося последние мазки на лик с грустными печальными глазами, глядящий на меня с иконы и созданный моими руками.
 За месяц я написал два объявления и написал две иконы, получил зарплату, сначала аванс тридцать рублей, а потом зарплату шестьдесят.
 Это было примерно по курсу черного рынка валюты в 4–5 рублей за доллар где-то около 20 долларов, именно такая бумажка мне слетела под окно недавно, и торгаши так упорно ее доставали.
 По их разговорам, один из торговцев получил ее за маленькую мстерскую шкатулку, которую купил в сувенирном магазине в рядах за 10 рублей.
Правда, старший их забирал у них валюту один к одному, очевидно, имея на этом неплохой процент, они все подчинялись и боялись его, я слышал, что кто-то из торговцев хорошо отторговался на сотку баксов богатым фирмачам и утаил купюру, но другие заложили его, хотя близко не стояли, а видели всё издалека.
 Конечно, они стуканули старшему, у которого я видел в окно только ноги в синей джинсе и фирменных белых кожаных «Найках» и слышал его спокойный и немного нервный голос.
 Того, кто не сдал ему сотку, он, по разговорам торговцев, проучил, как надо было поступать, и больше его на точке никто не видел.
После получения шести червонцев я встретил соседа по мастерской, худого долговязого столяра с большим носом и длинными грязными волосами, мы с ним иногда разговаривали в коридоре, когда я случайно его встречал в полутемном коридоре.
 Я его пригласил в мастерскую и показал ему написанные мной иконы, он сразу восхитился и предложил это дело обмыть, он тоже получил зарплату и был в хорошем настроении, да и мне жгли карман эти шесть красных советских червонцев.
 После работы у митрополита, где я получил за месяц около тысячи рублей, и разговорах о заработках у торговцев за окном, для меня эта сумма, конечно, была смешна и даже оскорбительна, о чем я и поведал долговязому собутыльнику, когда мы неторопясь распивали первую поллитру беленькой в моей мастерской, которую купили в кооперативном магазине сзади торговых рядов за половину моей зарплаты, скинувшись пополам.
Слово за слово, мы обсудили мои иконы, потом начальство, посмеялись над Шуганным и решили еще выпить.
 Но водку в то время было не так просто купить, был уже теплый осенний вечер, но нас спас мордатый наглый таксист на стоянке рядом, продав нам за вторую половину моей зарплаты вожделенную поллитру.
 Мы распили и ее, это была откровенная отрава, не знаю, что там было намешано, после нее я потерял память и, когда более-менее пришел в себя глубокой ночью, пешком еле добрался до дома, потом лежал весь день, не выйдя на работу.
 Лишь на следующий денья кое-как после обеда добрался до своей мастерской, где меня уже поджидал возмущенный Шуганый с большеголовым майором и приказом о выговоре и лишении новогодней премии.
 После этого я посидел, подумал, упаковал иконы и пошел в отдел кадров и уволился. Потом эти иконы я возил митрополиту показать, но он у меня их не купил и заказал двенадцать икон с праздниками.
— Вот напишешь праздники, то куплю по сотне, — сказал он мне тогда. Я вернулся из Тулы домой и сразу принялся за работу, подготовив доски к работе. А эти первые иконы я подарил матери в храм в нашем селе, Казанскую потом украли. Мать очень о ней сожалела потом, а мне было радостно.
— Значит, хорошо написал, если воры польстились на нее, — думал я тогда, совершенно не расстраиваясь. Меж тем время наступало неспокойное, продукты в магазинах пропадали, вводилась талонная система, огромную империю лихорадило, распад ее уже был предрешен, а я каждый день сидел в своем старом доме и писал многофигурные, сложные по композиции праздники темперой на яичном желтке, как научил меня Сережа из Богородицка.
Буквально за месяц я осилил эту сложную и кропотливую работу, выписав десятки фигур с сияющими нимбами вокруг глав.
 Это был мой первый такой большой заказ, и я поэтому старался очень сильно, читая молитвы и с утра и до глубокой ночи просиживая в мастерской и прерываясь только на сон и скромную трапезу.
И вот заказ выполнен, силы мои были уже на исходе, глаза слезились от напряжения. Я упаковал иконы и отвез их в Тулу к Владыке, расставив их в трапезной архиерейского дома, и он молча походил около них, потеребил бороду, подумал, покритиковал.
 А потом сказал: «Ну, Володя, пиши иконы, будем покупать у тебя» и выдал мне пачку красных червонцев, по сотне за каждую икону, как и обещал, а их всего было двенадцать по количеству праздников, а Святую Троицу я ему подарил за то, что он так милостиво ко мне отнесся и выдал деньги, за которые мне бы пришлось работать в Доме офицеров больше года.
 Я ещё несколько раз возил ему иконы, и он покупал их у меня, потом, зайдя в один Тульский храм, я видел, как верующие люди крестятся перед моими иконами и благоговейно, с душевным трепетом прикладываются к ним.
 Меня это так поразило, что я, выйдя из церкви, долго думал, значит, я состоялся как художник, научился секретам мастерства.
 Если бы я рисовал, как Остап Бендер на пароходе сеятеля, то никто бы и не оценил моего творчества и не заплатил мне за это деньги, на которые я жил.
 Но, освоив технику написания икон и достигнув определенного уровня, через некоторое время мне это показалось довольно скучным занятием.
 В иконописи ведь нет места свободному творчеству, вся эта духовная живопись подлежит исполнению определенных канонов и исполняется в несколько этапов, да и подготавливать сами доски, клеить и левкасить, та еще задача.
 Довольно долго и трудоемко, а я всё это делал сам.
 Зимой я устроился в ресторан Всполье недалеко от дома ночным сторожем, там материнская родственница работала завпроизводством, меня там кормили, а это было немаловажно, времена наступили голодные, всё по талонам, пустые государственные магазины и громадные очереди кругом, а в кооперативной торговле всё есть, но в несколько раз дороже. А тут сыт, кушаю вкусную ресторанную еду, любуюсь дамами в вечерних нарядах и прочей праздной публикой, знаком с музыкантами из ансамбля, шустрыми официантами и толстой и развратной администраторшей Татьяной.
 Ночью я закрывал ресторан и сидел до утра, маясь от безделия, хотел было рисовать, даже нашел отдельное помещение, но иногда развеселые работники оставались отмечать щедрые чаевые далеко за полночь, мешая мне своим громким смехом и полуночными воплями, и я оставил эту идею.
 Да и само время и место никак не располагало к вдумчивому и кропотливому труду, глаза слипались, вдохновения никакого.
За два или три месяца, пока я исполнял функции ночного сторожа, я вообще ничего не брал кисточку в руки и разводил свои на краски на палитре, меня это очень тяготило.
 Сытость моя — это еще не всё, ради нее просиживать я тут больше не хотел, да и когда я ушел раньше времени утром, оставив ресторан с черного хода открытым, полная породистая директриса, раздраженная моим своеволием и, видимо, пришедшая на работу и обнаружив такое безобразие, спрятала телефонный аппарат и сказала, что его украли, вычтя при последующем увольнении его стоимость.
 Ну и ладно, я опять свободен от оков и могу заниматься только творчеством, не надо больше бессмысленно просиживать штаны за порцию салата и кусок мяса с гарниром.
 Свою дальнейшую жизнь я уже представлял довольно четко, только творить и работать на ниве искусства!Без без бригадира с красным носом,дающего задания,без туповатых майоров не знающих что такое иконопись,а знающих только яркую и кричащую наглядную агитацию,без директоров и администраторов приказывающих как надо и как не надо..Я сам теперь себе хозяин и господин,сам устанавливаю сколько мне работать и сколько отдыхать,только свобода и творчество!
Так в дальнейшем всё и вышло, в этом плане я счастливый человек, что задумал, того и добился, а в наступившие 90-е годы в период распада огромной империи под названием СССР и последующим за этим переходным периодом я только и выжил продержался достойно, потому что владел ремеслами в совершенстве,не гнушался никакой работы и был свободен и независим и никогда больше не работал на государство и на дядю, но это уже совершенно другая история и этому посвящен другой рассказ про Арбат и Измайловский вернисаж...

Сфумато (от итальянского sfumato — «затуманенный, неясный, расплывчатый», что восходит к латинскому fumus — «дым, туман») — это приём в живописи, при котором художник смягчает контуры, размывает границы между формами, светом и тенью, создавая эффект лёгкой дымки или воздушной вуали.

Левкас — это специальный грунт, который традиционно наносят на деревянную основу (например, иконную доску) перед нанесением живописи или других декоративных элементов. Слово происходит от греческого, что означает «белый», «светлый».

 Темпера (от лат. temperare — «смешивать», «смягчать») — это водяные краски, которые изготавливают из сухих порошковых пигментов. Их ключевая особенность — связующее вещество в виде эмульсии, которая после высыхания становится нерастворимой в воде.

Масляная живопись — это техника создания живописных произведений с помощью красок, в которых связующим веществом служит растительное масло. Пигменты (цветные порошки) смешиваются с высыхающими маслами — чаще всего льняным, но также используются ореховое или сафлоровое. Иногда в состав добавляют природные смолы и бальзамы (копал, даммара), чтобы усилить блеск и насыщенность цвета.