Дневник Авигель. 28. Боксёр по кличке Троллейбус

**02.2018. День 27**

С Б-жьей помощью — канун праздника Пурим.

Собирались в синагогу послушать свиток Эстер — по технической причине (проточка трубы у стиральной машины) не смогли поехать. Почитали сами, муж дал урок Торы по телефону р. Ури Фракину. 
Мало-помалу день относительно мирный.

**Response:**

Вчера, 05.11.2026, Фракин снова официально женился. Он написал мне, что они — он и его новоиспечённая супруга — забежали в муниципалитет Нью-Йорка, зарегистрировали свои половые и имущественные отношения и снова разбежались, каждый по своим делам. 
(Юра — молодец: он не развёлся в России с некой Анной, с которой зарегистрировал брак в Черногории и у которой он до сих пор прописан в её квартире в Москве, но зарегистрировал новый брак в Нью-Йорке с уроженкой Ростова, окрылённый её «виктимностью» и «зависимостью» от юриной заботы и обожания. Что ж, следующий акт постановки «мыльной оперы» «Женитьба» — никакого попкорна не хватит.)

Юра — по делам строительства, она (её называют только «зая». Зая, зайчиха — это то животное, которое не имеет постоянной норы или гнезда и не воспитывает, бросает потомство. Его дело, пусть называет, как ему нравится) — на биржу, где она составляет финансовые сводки и даёт советы: а какие же акции сейчас лучше приобрести, чтобы стать «сказочно богатым»? Сама она, по словам Юры, уже заработала на этих советах и аналитике финансового рынка около полмиллиона долларов. Посмотрим, кто там окажется со временем в заячьей шкурке.

Я по-прежнему даю уроки, и на этой неделе мы вновь учили недельную главу «Хайей Сара» — о том, как правильно приобретать недвижимость, составлять договоры о купле-продаже, свататься, выбирать невесту и вводить её к себе в дом.

Вчера разговаривали с мамой. Вспоминали о тебе. Хотя она, по правде говоря, о тебе вспоминать не хочет. Говорит, что ты якобы не так к ней относилась, «как ей бы хотелось». В который раз упрекнула меня, что я в тот день повёл себя в отношении тебя «не так». Теперь, с расстояния времени и опыта, на «холодную голову», я понимаю, что все эти «не так» были инициированы и спровоцированы, чтобы потом было меня чем упрекнуть и внушить мне чувство вины; упиваться моей подавленностью и растерянностью.

Вспоминаю, как Галина рассказывала, что моя мама «делилась» с ней, что она «хочет, чтобы у меня всегда было чувство вины». Хорошенькое воспитаньеце будущего отца и мужа! Вчера в телефонном разговоре я маме сказал — сказал по-доброму, без упрёков и обвинений, упаси Господь! — что она «выкинула» из моей жизни биологического отца, хорошего порядочного человека. Держала его «на поводке». А меня взяла как экспериментальную игрушку. Вспомнил, как ещё будучи трёх годиков отроду, на кухне, где они сидели на стульях наискосок друг против друга, обмениваясь колкостями и оскорблениями, я бегал от мамы к бабушке со словами: «Мама, не ссорьтесь, бабушка, не ссорьтесь». Сказал, что я и до сих пор страдаю от тех маминых истерик и скандалов, свидетелем которых был в детстве. Мама повесила трубку. Мама всю жизнь права. Она «боролась за правду» на работе, в магазинах, на улице. Она писала бесконечные жалобы на начальников, коллег; её увольняли с работы, а она через суды восстанавливалась и ликовала победу. Она проклинала этих начальников, а потом с восторгом трёхлетней девочки рассказывала, что эти начальники померли или с ними случилось другое какое несчастье. Теперь, когда мы немножко взрослые и изучали физиологию и психологию, я понимаю, что здоровый женский организм мамы требовал просто мужчину. Всё остальное было сублимацией страстного либидо. Маме нравилась роль жертвы, положение «гордого одиночества». Она и сейчас одна в трёхкомнатной квартире, передвигается по ней уже с помощью передвигаемого по полу стула (поскольку два новых роллатора она традиционно гордо отвергла, заклеймив их как непригодные), вспоминает подробности своей долгой (в этом году ей исполнилось 88 лет) жизни и по воспоминаниям составляет и пишет реальные жалобы в прокуратуру.

Как-то мама сказала, что, прожив эту жизнь и оглядываясь назад, она видит только врагов и что только со мной она хочет сохранить добрые отношения. И своего папу, моего дедушку, и свою маму, сестру, покойницу Татьяну она вспоминает недобрым словом. Я пытаюсь маму порой урезонить, мол, представь, что должно было произойти с психикой моей бабушки, твоей мамы, когда она в кузове грузовика, беременная, одна с трёхлетним ребёнком — с тобой — пересекала по льду Ладожское озеро? Когда вокруг рвались снаряды и шли под лёд грузовики, переполненные людьми? А воздух разрывался от коктейля самолётных моторов, рвущихся снарядов, ломающегося льда и последних прощальных безнадёжных криков погибающих, уходящих под лёд людей? Психику человека, пережившего такое, можно назвать нормальной?! В любой цивилизованной стране с людьми, пережившими подобные травмы, работали бы десятки психологов долгие годы, пробуя вернуть их психику к «нормальной человеческой жизни», к здоровому восприятию, вновь поставить на рельсы. В СССР — увы. Все эти несчастные, ментальные инвалиды наполняли общество, нанося друг другу всё больше и больше травм и ран. Подсознательно, не желая этого. Но разнося, заражая всё общество, как вирусом, своими психическими поломками.

Так моё детство в квартире на проспекте Огородникова прошло под звук скандалов, состоящих из упрёков, оскорблений и обвинений двух близких и родных мне женщин; и ещё одной, эпизодически появляющейся «в гостях», тётки Татьяны (мир её душе!), также разведённой, всегда «рвущейся в бой» за правду и справедливость. Так прошло моё детство и юность с таким «воспитанием» — детство растущего мальчика, будущего мужа и отца, который должен будет стать примером сдержанности, хладнокровия, степенности, солидности и благоразумия для своих будущих супруги и детей, примером, которого он сам никогда не видел.

Если бы я мог «открутить», «отмотать» время назад, моя дорогая Авигель! Как бы я сказал и сделал всё совсем по-другому! Как бы я буквально и с самого начала носил тебя на руках! «Наслаждался молодой женой», как ты правильно и где-то в своих «постах» заметила! Я пытаюсь анализировать — почему я тогда был иногда так жесток по отношению к тебе? У меня родилась гипотеза, имеющая право на существование: я чувствовал, что ты с самого начала была неискренна, преследовала какую-то цель, выгоду, пусть и через меня; оттого и были эти «качели» — я то притягивал тебя к себе, то отталкивал и всё время ожидал подтверждения твоих чувств и слов. Я был для тебя, к сожалению, средством, не целью. Помнишь, когда я тебе уже сделал предложение и мы начали встречаться, ты проговорилась, что переписываешься в одной из социальных сетей с «качком-героем», гастролёром, заглянувшим в питерскую синагогу из Москвы. К тебе было не подкопаться, но моя интуиция не подвела. Выяснилось, что я в своей «беспочвенной ревности» был прав — ты регулярно обманывала нас с детьми, имея в своих контактах на смартфоне десятки мужчин, с которыми тайком от нас переписывалась, флиртовала и даже занималась «виртом»; через твою историю я познакомился и с этим словом, и с грязнущим понятием, стоящим за ним, — ты вербально занималась сексом в самых мерзких и отвратительных извращениях с незнакомцами по интернету. Ты нам изменяла. Душой. Что, может быть, во сто раз хуже. Ты была такая и до нашего знакомства, была и на протяжении нашего супружества, и осталась такой, и стала ещё хуже (судя по сообщениям и записям, доходящим к нам через анонимных пользователей, которых ты называешь «хэйтерами», ненавистниками по-русски, которых у тебя тысячи и чем ты явно гордишься) после твоего подлого предательского ухода.

Поэтому и были у нас, дорогая моя, трения и раздоры, поскольку ты изначально воспринимала меня как врага, а не вторую половинку. Я хотел верить. Я не хотел никого из окружающих слушать. Я твердил: «Так хочет Г-дь, а Он хочет и делает только Добро!» Это Его Святая Воля. Авигель — моя жена и мать моих детей, и я люблю её и буду любить со всеми достоинствами и недостатками, со всеми её болячками и хворями, как родного и близкого мне человека. Ты оставила мне троих существ, от которых я каждый день по несколько раз слышу: «Я люблю тебя, ты самый лучший, ты самый дорогой!» И я знаю, уверен, что эти их заверения и признания на миллион процентов искренние, которые проверять и сомневаться в них не надо. Усилием воли смываю, стираю я все досужие мысли и умозаключения и концентрируюсь только на безграничной благодарности к Творцу и тебе, дорогая Авигель, за этих существ, которых ты привела в этот мир. Спасибо. Такие вот «эмоциональные качели», милая моя. 
Шаббат шалом!

**Боксёр по кличке «Троллейбус»**

— Как твои дела? Занимаешься? Здорово! Я тоже тренируюсь, — говорил я из телефонной будки зелёного цвета, находящейся в роттердамской Мерве-гавани.

Как его звали? Я не запомнил. «Троллейбус» носил он кличку. Кто нас познакомил? Некто Фима. Авантюрист-аферист из Израиля, который пробавлялся мошеннической деятельностью, собирал с русскоязычных простаков в Святой земле тысячи долларов, инструктировал их, что и как сказать, и направлял в Нидерланды как беженцев в поисках убежища. Пранк и цинизм высшего пилотажа! Что делал этот «Троллейбус» в Нидерландах? Вероятно, прятался от российского правосудия, как прятались в то время многие из различных и многих ОПГ, у которых руки по локоть были в крови. Убийцы и рэкетиры. Чем он меня подкупил, что я так часто выходил с ним на связь, тратя время на разговоры? Он рассказывал, что он — боксёр, что встаёт рано с утра, тренируется, а потом плавает в волнах Северного моря. Я никогда не занимался боксом, только японскими единоборствами, но он мне всегда импонировал — тяжёлый вес, full-contact. Он снимал небольшой домик в Европорте, отдалённом районе Южной Голландии, занятой только гаванями и причалами. Одиноко. Романтично. Он как-то пригласил меня в гости, и я с готовностью и радостью отозвался на приглашение — приехал. С ним вместе жила очень молодая женщина. Она родила ему маленькую девочку, дочку, которую назвали Кристиной. Не знаю, жена она ему была или только сожительница, но, насколько я понял из его рассказов, все документы, по которым они здесь находились, у них были на фальшивые имена, так что какая теперь разница? В то небывало коррупционное время всё это сделать было очень нетрудно. Рассказ не об этом.

Женщиной и этим ребёнком «Троллейбус» совсем не интересовался, не занимался, не говорил о них и с ними при мне, во всяком случае. Чем он жил там, в гаванской глуши? Покупал какие-то металлы у экипажей российских судов, пытался продавать им старые подержанные машины.

В один из моих визитов (их было немного, два-три от силы) он встретил меня с восторгом на лице и, не давая прийти в себя с дороги, не предложив сесть, затараторил взахлёб свой рассказ, после которого у меня на всю жизнь при воспоминании о нём возникает тошнота и чувство, как будто я вляпался в нечто мерзопакостное.

— Ты знаешь, ты знаешь, — распинался «боксёр», соревнований с которым я никогда не видел, — у этого капитана такая жена, такая жена! 
— Ну? 
— Ну-ну! Куй гну! — скривил в брезгливой усмешке свой рот «Троллейбус». — Я её мужу, то бишь капитану, говорю: у меня для вас очень хороший автомобиль есть. Только это далеко отсюда, а вам же судно оставить нельзя! У вас — вахта. Давайте я с вашей женой съезжу, покажу ей. Она вам расскажет — понравился, не понравился, — тогда решите: покупать — не покупать. 
— Что дальше? 
— Что дальше, что дальше? Что ты сам-то думаешь? Этот идиот своей башкой мотает, мол, хорошо, соглашается. 
— Машина им понравилась? 
— Ты чё?! Совсем идиот, что ли? Какая машина? Я для этого всю комедию ломал? — захохотал «Троллейбус», разинув ослиное горло. 
— Не понимаю. 
— Потому что ты тупой. Ладно. Слушай. Короче, везу я эту тёлку подальше от порта, а сам ей рассказываю, козе, какая она, мол, принцесса, такая вся божественная, и небесная, и воздушная… 
— А что она? 
— А она ломается, как целка, сучка, — мол, я для мужа верная. Я только с мужем могу. Он у меня единственный. Я — его жена. Я верная. Я не могу. — Просится отвезти её обратно. 
— Отвёз? 
— Ты чё — дурак, что ли? 
— Что же тогда? 
— Что? Что? Поставил её, суку, раком и засадил по самые помидоры. Отфелькиндорил, что называется, — «Троллейбус» залился каким-то горловым козлиным смехом, вновь оголив свою серо-розовую пасть с жёлто-серыми зубами.

Наступило моё молчание. Что он ждал от меня? Радостных аплодисментов? Одобрения? Обниманий и пожиманий его потных ладоней? Я не воспитан для таких театральных постановок. Я молчал. «Троллейбус», очевидно, ожидал иной реакции. Её не последовало. Тогда, думая, что он недостаточно рассказал, чтобы вызвать эффект, продолжал:

— Ну это было тяжело. Ты не представляешь, как это было тяжело! 
— Что тяжело? Её трахать? 
— Дебил!!! Уломать. «Я не такая… бла-бла-бла — жду трамвая», — «Троллейбус» презрительно сплюнул на траву, вновь перекосив и так кривой рот. — Все они — суки. — Задумчиво произнёс он, посмотрев вдаль. — Все потаскухи, все дают. И эта ****ь, пока её муж там капитанит, она вот перепихивается в тачке с первым встречным. — «Троллейбус» снова сплюнул на землю розовой пеной. — Все они такие. 
— Ох и долго я её уламывал! Комедию сучка играла — «я верная мужу, я не могу, это неправильно, так нельзя». Подмахивала и стонала, как профессиональная проститутка.

— Ты знаешь, я поеду. У меня во Флаардингене сегодня дела. Встреча официальная. Тренироваться ещё будешь, — прервал я пресловутого боксёра и попробовал уйти от этой сомнительной темы. 
— А… — лениво протянул он, — ну вали. Заезжай как-нибудь. Звони. Может, вместе как-нибудь съездим на корабль…

Мы никуда вместе не съездили. Я никогда больше ему не позвонил. Мы больше никогда не виделись. Я забыл его имя и счастлив этому. Но когда я вспоминаю эту историю, я неизменно испытываю приступ неодолимой рвоты и молюсь Творцу Благословенному, чтобы Ему угодно было хранить наших дочерей и жён в чистоте и непорочности от таких вот прохожих «троллейбусов».

06.11.2026 
Гаага, Абарбанель