Оранжевый дом на краю города

Скажите честно: вы когда-нибудь чихали так, что становились ростом со спичечный коробок? Нет? И не знаете, что за серым забором, под лопухами выше папы, есть целый город, где живут человечки, которые всё делают «потом», хвастаются, обижаются и жадничают — совсем как люди, только очень маленькие? И что туда можно попасть, если понюхать один синий цветок?

А вот Вастик знает. Но узнал он это не сразу. Сначала надо рассказать, кто такой Вастик, где он живёт, почему его папа ходит на работу в разных ботинках и как пластмассовый крокодил попал в хлебницу. Тогда всё станет понятно. Ну, почти всё.

* * *

Есть на свете один город. Не очень большой и не очень маленький — как раз такой, чтобы на одном его конце пекли пироги, а на другом конце это было слышно по запаху. С одной стороны у города — лес. С другой — речка. С третьей — железная дорога, по которой два раза в день проходит поезд и гудит так, что у всех котов в городе встают дыбом усы. А с четвёртой стороны город просто кончается. Там, где кончается асфальт и начинается крапива.

Город этот немножко не такой, как ваш. Вроде бы всё как везде: дома, магазины, садик, светофоры, но приглядитесь. Над крышами по утрам неторопливо проплывает дирижабль «Пышка» — толстый, серебристый, с пропеллером сзади, как у вентилятора. Он развозит газеты и посылки и, пролетая над садиком, гудит три раза — «здрав-ствуй-те!». По главной улице звенит солнцеход — трамвай с солнечными крылышками на крыше. В солнечный день он едет быстро и весело, а в пасмурный — медленно и грустно, и пассажиры его жалеют и иногда даже подталкивают.

Телефонов, которые носят в кармане, в этом городе нет. Совсем. А зачем? Если надо поговорить, подходишь к говорилке. Говорилка висит в прихожей на стене, она чёрная, блестящая, с диском, который крутишь пальцем, и с длинным-предлинным витым шнуром. Пока говоришь, можно обойти с трубкой всю квартиру. Но не дальше кухни: дальше шнур не пускает. А на улицах стоят говорильные будки — красные, с окошками и с табличкой «Говорите коротко». Никто, конечно, не говорит коротко. А если надо узнать что-нибудь очень срочно — спрашивают бабушку Зину. Она быстрее любой говорилки.

Зато в каждом доме из стены торчит медная труба с крышечкой — пневмопочта. Пишешь записку, кладёшь в цилиндрик, суёшь в трубу — фьюить! — и через минуту записка уже у бабушки на кухне. А из булочной по такой трубе можно заказать тёплые бублики, и они прилетают прямо к завтраку, горячие, с маком. Только иногда путают адрес, и бублики прилетают к Аркадию Аркадьевичу, а его газета — к Тюпам. Тюпы газету, конечно, возвращают. А бублики Аркадий Аркадьевич, кажется, нет.

Мультики здесь смотрят не по телевизору, а в мультоскопе. Это деревянный ящик с круглым окошком и ручкой сбоку. Крутишь ручку — мультик идёт. Перестал крутить — мультик ждёт. Поэтому мультики в этом городе очень терпеливые. А дети — очень сильные: попробуйте-ка покрутить ручку целую серию. У бабушки дома стоит самовязка — машинка, которая сама вяжет шарфы, пока все спят. Если за ней не присматривать, она к утру свяжет шарф длиной до соседнего дома или шапку на Пряника. Пряник шапку не носит. Из принципа. А по вечерам по улицам ходит фонарщик Филимон с длинной палкой и зажигает фонари. Фонари давно могут зажигаться сами. Но Филимон всё равно ходит и зажигает. Говорит, что так фонарям приятнее. И никто с ним не спорит.

Погода в этом городе особенная. В книжках пишут, что времён года — четыре: зима, весна, лето, осень. Ха! Так пишут те, кто в этом городе не жил. Здесь их гораздо больше.

Есть Первое лето — это когда уже тепло, мама разрешила снять куртку, но вода в речке ещё кусается за пятки. Есть Главное лето — это когда жарко, как в кастрюле с компотом, все ходят в панамках и едят мороженое быстрее, чем оно тает. Есть Второе лето — оно приходит в сентябре, когда все уже надели куртки, и говорит: «А вот и я! Снимайте!» Бабушка называет его «бабье лето», но Вастик ни разу не видел, чтобы оно было чьё-нибудь бабушкино.

Потом идёт Мокрая осень, когда дождь идёт так долго, что лужи начинают знакомиться друг с другом. И Хрустящая осень, когда листья под ногами хрустят, как печенье, а утром на траве лежит белый иней — будто кто-то посыпал сад сахарной пудрой.

Потом приходит Первая зима. Она похожа на гостя: приходит, посидит денёк, всё засыплет снегом, все обрадуются, побегут за санками — а она раз! — и ушла и снова грязь. Зато потом приходит Настоящая зима — надолго, с морозами и сугробами выше Тюпы. А в марте, когда все уже сняли шапки и обрадовались весне, вдруг приходит Вторая зима. Высыпает снега по колено, дует ветром и говорит: «Не ждали?» Никто её не ждёт. Но она всё равно приходит. Каждый год.

И ещё есть Грязнуха. Это время между Второй зимой и весной, когда снег тает, всё течёт, и ботинки приходится мыть по три раза в день, а Пряника — по два. Грязнуху никто не любит, кроме луж. Лужи в Грязнуху самые счастливые.

А когда наш рассказ начинается, было Главное лето. Самый его конец. Когда жарко ещё по-летнему, но вечером из сада уже тянет яблоками.

На самом краю города, там, где кончается асфальт, стоит оранжевый двухэтажный дом с зелёной крышей. Папа говорит, что дом немного кривой. Мама говорит, что дом не кривой, а «с характером». А коты ничего не говорят, потому что они коты. Но спят они всегда на том краю крыльца, который пониже. Значит, папа всё-таки прав.

Котов двое. Пряник — рыжий, толстый и важный. Он считает себя главным в доме и ходит по комнатам медленно, как директор, который проверяет, всё ли на месте. Ватрушка — белая, пушистая и хитрая. Она знает, что главная на самом деле она, но никому не говорит, чтобы Пряник не расстраивался.

Пряник весит как два Тюпиных портфеля и ест так, будто его не кормили с самого Первого лета. Он умеет открывать холодильник лапой. А закрывать — не умеет. Вернее, умеет, но не считает нужным: он же директор, пусть закрывают подчинённые.

А Ватрушка умеет исчезать. Только что лежала на диване — и нет её. Ищешь по всему дому — нет. Под кроватью нет, в шкафу нет, в мамином тазике нет. Найти Ватрушку можно только одним способом: открыть банку сметаны. Тогда Ватрушка появляется сама. Раньше, чем крышка успеет щёлкнуть.

В этом доме живёт мальчик по имени Вастик.

Имя у него редкое. Папа говорит, что во всём городе другого Вастика нет, и Вастик этим очень гордится. Ему пять с половиной лет. «Почти шесть», — строго поправляет он каждого, кто спрашивает. Ростом Вастик чуть-чуть выше всех своих друзей — ровно на одну макушку. А щёки у него такие круглые, что бабушка, когда его целует, говорит: «Ну и булочка!» Вастик на «булочку» обижается, но не сильно. Булочки — это же вкусно.

Вастик умеет свистеть, кататься на самокате без рук (почти), плавать по-собачьи и по-лягушачьи (если никто не смотрит) и считать до ста (если никто не перебивает). А ещё он умеет измерять всё по-своему. Например, до садика — две тысячи шагов, или один мультик, если ехать на папиной машине. Сарай — высотой в три Тюпы. А папа весит, как два дедушкиных мешка картошки и ещё чуть-чуть.

А ещё у Вастика свой словарь. Пылесос у него — «пылеед». Колючий свитер — «кусалка». Линейка — «мерилка». Вчерашний день, который ещё не кончился, — «сегодняшнее вчера». А фигура, которую Вастик нарисовал и которая не похожа ни на квадрат, ни на круг, ни на треугольник, называется «нигдеугольник». Потому что таких нигде нет. Анна Сергеевна в садике сначала поправляла Вастика. А потом стала записывать его слова в тетрадку. Говорит, для науки.

А со взрослыми словами у Вастика вообще отдельная история. Взрослые говорят странно. Бабушка, например, увидит, что Вастик лежит на диване и смотрит в потолок, и скажет: «Опять баклуши бьёшь?» Вастик полдня искал эти баклуши. Под диваном, в шкафу, в коробке с кубиками. Не нашёл. «Я их не бью, — честно сказал он бабушке. — Я даже не знаю, где они лежат». Бабушка засмеялась так, что уронила очки.

А папа, когда хочет, чтобы Вастик что-то запомнил, говорит: «Заруби себе на носу!» Вастик тут же закрывает нос обеими ладошками. Мало ли. Нос у него один, круглый и очень нужный. Рубить его он никому не даст. Даже папе.

А вот читать Вастик пока не умеет.

— А зачем мне читать? — удивляется он. — Мне мама читает. И бабушка читает. Бабушка вообще читает лучше всех: она умеет говорить за волка страшным голосом, а за Колобка — тоненьким.

Мама на это вздыхает. Папа хмыкает в усы. А бабушка поправляет очки и говорит: «Вот вырастет — сам мне читать будет». Пряник с Ватрушкой при этом смотрят так, будто сами читают уже давно, просто никому не признаются.

Папа у Вастика целыми днями рисует на своей чертёжной машине «Логарифм» огромные дома. «Логарифм» стоит у папы в кабинете — большой, как пианино, с рычажками, кнопками и круглым зелёным окошком; когда он работает, он тарахтит, как швейная машинка, и выдаёт чертежи на длинной бумажной ленте. А папа рисует на нём и длинные-предлинные трубы. Те самые трубы пневмопочты, по которым по всему городу летают записки, посылки и бублики. Если какой-нибудь бублик долетел до вас горячим — значит, где-то там есть папина труба. Труб этих так много, что, если их все сложить, наверное, можно дотянуться до Луны. Когда папа думает, он хмыкает в усы. Когда сердится — тоже хмыкает, только по-другому. А когда радуется — хмыкает третьим способом. Вастик уже различает все три. Мама — все пять.

Работы у папы много. Очень много. Так много, что она иногда не помещается в рабочий день и приезжает домой вместе с папой — в портфеле, в телефоне и в папиной голове. Папа каждое утро говорит: «Сегодня приду пораньше». «Пораньше» у папы — это когда Вастик уже почистил зубы, надел пижаму и почти уснул. А «поздно» — это когда Вастик уже видит третий сон, и папа заходит поцеловать его в макушку, и Вастик сквозь сон чувствует, что папа пахнет работой: карандашами, кофе и чуть-чуть трубами.

А ещё папа всё забывает. Не потому что он забывчивый. А потому что у него в голове всё время строятся дома и прокладываются трубы, и для ключей, портфеля и шапки там остаётся совсем мало места. Как на полке, где стоят большие книги: маленькие всё время падают.

* * *

Вот, например, обычное утро в оранжевом доме.

Семь часов. Звенит будильник. Папа говорит будильнику: «Ещё пять минуточек» — совсем как Вастик. Будильник не соглашается. Через пять минуточек звенит снова. Папа говорит: «Самых-самых последних». Мама говорит: «Папа!» Папа встаёт.

Семь пятнадцать. Папа ищет ключи. В прихожей нет. В куртке нет. В брюках нет. Ключи находятся в холодильнике. На полке, рядом с маслом. Как они туда попали, не знает никто. Папа говорит: «Кхм. Наверное, я вчера думал о трубах». Мама говорит: «Ты вчера думал о бутерброде».

Семь двадцать, папа завтракает. Одной рукой ест, другой — рисует на салфетке трубу. В чай он кладёт три ложки сахара, отпивает, морщится, и оказывается, что это был не сахар, а соль. Соль в сахарнице была потому, что вчера Вастик играл в магазин. Вастик об этом молчит. Ватрушка тоже молчит, но смотрит.

Семь тридцать, папа уходит. Хлопает дверь. Через минуту дверь открывается: папа вернулся за чертежами. Хлопает дверь. Через минуту дверь снова открывается: папа вернулся за портфелем. Хлопает дверь. Через минуту дверь открывается в третий раз. Папа стоит на пороге, смотрит на маму и спрашивает:

— А зачем я вернулся?

— За шапкой, — говорит мама и надевает ему шапку.

— Точно, — говорит папа. — Спасибо. Кхм.

И уходит. В одном чёрном ботинке и одном коричневом. Но этого уже никто не замечает, кроме бабушки Зины, которая звонит маме через две минуты. Про бабушку Зину будет дальше.

А вечером папа возвращается и говорит, что весь день ему казалось, будто он что-то забыл. «Не ботинок?» — спрашивает мама. Папа смотрит на свои ноги. Долго смотрит. И хмыкает так, что Вастик тотчас понимает: это четвёртый способ. Смущённый. Вастик его раньше не слышал.

Но есть одна вещь, которую папа не забывает никогда. В субботу утром, если нет никакой срочной работы, папа приходит к Вастику в комнату, садится на край кровати и говорит: «Ну что, рассказать тебе про трубу, которая хотела стать фонтаном?» И рассказывает. Каждый раз новую. Про трубу-фонтан, про дом, который боялся высоты, про лифт, который ездил только вниз. Эти сказки папа сочиняет сам. Прямо из головы. Из той самой, где трубы. Наверное, поэтому там и не помещаются ключи.

* * *

Мама печёт пироги и знает всё на свете: где лежит второй носок, почему небо синее и сколько конфет можно съесть до обеда (одну, а не пять). А ещё мама когда-то была чемпионкой по волейболу. У неё на полке висит медаль. Вастик иногда тайком надевает её и ходит по комнате, как чемпион. Пряник в это время смотрит на него с уважением. Ну, или с подозрением. У Пряника это одно и то же лицо.

Мама всё успевает. Одной рукой она печёт пирог, другой говорит по говорилке, третьей заплетает Вастику… Нет, третьей руки у мамы нет — Вастик проверял, когда она спала. Но иногда очень похоже, что есть.

Бабушка живёт через дорогу, в высоком сером доме, на пятом этаже. Если из комнаты Вастика высунуться в окно (чего мама делать не разрешает), видно её кухню. По вечерам бабушка машет Вастику кухонным полотенцем, а Вастик машет ей в ответ пижамой. Это у них такой секретный код. Что он значит — никто не знает, но обоим нравится.

Бабушка знает тысячу мильон пословиц. Только иногда их немножко путает. «Без труда не выловишь и рыбку из пруда», — говорит бабушка и добавляет: «А с трудом — и рыбку, и пруд». Или: «Семь раз отмерь — и иди обедать». Или: «Не плюй в колодец — пригодится». Что пригодится — колодец или плевок, — бабушка не уточняет. Вастик думает, что колодец. Шуршик — что плевок. Шуршику вообще всё пригождается.

А ещё Вастик давеча сделал одно большое открытие. Взрослые — это не какие-то особенные люди. Это бывшие дети. Просто они очень долго росли и забыли, что были маленькими, но иногда вспоминают. И тогда их можно поймать.

Например, папа. Папа говорит, что сладкое на ночь есть нельзя. А сам ночью, когда думает, что все спят, ест варенье прямо из банки. Ложкой. Стоя у холодильника в одном носке. Вастик видел. Пряник тоже видел. Пряник теперь каждую ночь сидит у холодильника — на всякий случай, вдруг папа уронит.

Или мама. Мама — чемпионка по волейболу. Мама не боится ничего: ни грозы, ни темноты, ни соседской собаки, ни папиного «кхм». Но если в ванной на потолке сидит паук — маленький, с ноготок, — мама кричит так, что слышно у бабушки на пятом этаже и зовёт папу. А папа приходит со шваброй, долго целится, говорит паучку «извините» и выносит его в банке на улицу. Потом папа гордый, как будто победил дракона. А паучок, наверное, тоже гордый — что его вынесли в банке, как короля.

А бабушка, которая всегда говорит «не бегай по лужам», однажды, когда думала, что никто не видит, сама перепрыгнула через лужу. С разбегу. В пальто. С авоськой. И попала одной ногой прямо в середину и засмеялась. Вастик это видел из окна. И с тех пор знает: внутри у каждого Большого прячется махонький. Просто у некоторых он прячется очень глубоко. Как Пельмень за хозяйской ногой.

Теперь про соседей. Соседи у Вастика — особенные. Каждый — со своим характером, как дом.

Справа от оранжевого дома живёт Аркадий Аркадьевич Важнецов. Он самый важный человек на всей улице. Он работает Начальником Отдела. Какого отдела — никто не знает. Может быть, даже он сам, но Начальником.

Аркадий Аркадьевич ходит медленно, прямо, высоко подняв подбородок — так, будто несёт на голове невидимый торт и боится его уронить. В одной руке у него портфель. В другой — газета. Перед каждым словом он говорит «кхм». «Кхм. Доброе утро». «Кхм. Погода». «Кхм. Кот». Даже Пряник, когда видит Аркадия Аркадьевича, на всякий случай садится ровнее.

А ещё у Аркадия Аркадьевича есть такса по имени Пельмень. Пельмень такой же важный, как его хозяин. Он длинный, на коротеньких лапках, и ходит рядом с хозяином тоже медленно, тоже высоко подняв нос. Со стороны кажется, что по улице едет маленький важный поезд из одного вагончика. Но стоит Пельменю увидеть Пряника — вся его важность куда-то пропадает. Он прячется за хозяйские брюки, и дальше Аркадий Аркадьевич идёт важно, а сзади у него из-за ноги торчит испуганный пельменный нос.

Каждое утро у калитки Аркадия Аркадьевича стоит одна и та же лужа. И каждое утро Аркадий Аркадьевич, высоко подняв подбородок, наступает в неё. Прямо серединой ботинка. Останавливается, смотрит вниз. И говорит: «Кхм. Непорядок». И идёт дальше. А назавтра — снова. Вастик с Тюпой однажды подсчитали: за одно Главное лето Аркадий Аркадьевич наступил в эту лужу шестьдесят три раза. А ведь мог бы просто обойти. Но тогда бы пришлось опустить подбородок. А начальники подбородок не опускают.

Через дорогу, на первом этаже бабушкиного дома, живёт бабушка Зина. У бабушки Зины есть бинокль. Настоящий, морской. И окно, из которого видно всю улицу. Поэтому бабушка Зина знает все новости раньше, чем они случаются. Однажды она позвонила маме и сказала: «Ваш Вастик сейчас полезет на яблоню». И Вастик действительно полез. Через минуту. Он сам ещё не знал, что полезет, а бабушка Зина уже знала.

А ещё бабушка Зина предсказывает погоду. Лучше, чем радио. Радио говорит: «Завтра солнечно» — а завтра льёт. А у бабушки Зины коленка. Если коленка ноет — будет дождь. Если локоть чешется — придут гости. А если нос чешется — значит, Аркадий Аркадьевич сейчас опять наступит в лужу. Нос у бабушки Зины не ошибается никогда.

Через два дома живёт семья Тюпы. Они все круглые — и папа, и мама, и бабушка, и сам Тюпа, и даже их собака. Когда они идут по улице все вместе, они похожи на набор матрёшек, которые вышли погулять. В их доме всегда пахнет пирогами, а Тюпина бабушка кормит всех, кто проходит мимо. Почтальона, например. Почтальон поэтому приносит почту Тюпам самым последним: после всех остальных домов. Потому что, когда он доходит до Тюп, он уже не может идти дальше. Он сытый.

Рядом с Тюпами — дом Шуршика. Папа Шуршика, дядя Гена, ничего никогда не выбрасывает. Всё — в гараж. Потому что «пригодится». У него в гараже три велосипедных колеса без велосипеда, дверь без дома, руль без машины, сорок банок без крышек и сорок крышек без банок. А машина у дяди Гены стоит на улице. Уже пять лет. Потому что в гараже для неё места нет: там всё, что пригодится. Шуршик — весь в папу. Только гараж у него в карманах.

В доме с синими ставнями живёт Кнопка со своим дедушкой — Капитаном. Капитан когда-то плавал по морям на огромном корабле. Теперь он на пенсии и плавает только в ванне. Но командует так, будто это океан. «Свистать всех наверх!» — кричит он, когда зовёт к обеду. «Полный вперёд!» — когда Кнопка идёт в садик. «Человек за бортом!» — когда у него падает в суп ложка. Кнопка научилась командовать у дедушки. Только она маленькая, поэтому командует маленькими командами. Но очень громко.

А в самом конце улицы живёт дачник Огурцов. Он выращивает огурцы и измеряет их линейкой. Каждое утро. И записывает в тетрадку. А помидорам говорит «здравствуйте» и называет их по имени-отчеству. «Здравствуйте, Помидор Помидорович. Как спалось?» Помидоры молчат. Но растут, говорят, лучше всех на улице.

* * *

У Вастика трое лучших друзей.

Кнопка — маленькая, как кнопка, и командует всеми, как генерал. Она старше Вастика на целую весну и считает, что это очень много. Кнопка знает, где растёт самая сладкая малина, как свистеть в травинку и почему нельзя есть снег. Хотя снег она ест.

А ещё Кнопка болтает. Без остановки. Слова у неё бегут так быстро, что наступают друг другу на пятки, и к концу предложения уже непонятно, с чего оно началось. И проигрывать Кнопка не умеет. Совсем. Если Кнопка проиграла, значит, это была не игра, а тренировка. Или ветер мешал. Или солнце светило не с той стороны. Или Тюпа слишком громко жевал.

Тюпа — кругленький, добрый и всё время что-то жуёт: то булку, то яблоко, а когда ничего нет — собственный рукав. Тюпа ни с кем никогда не ссорится, потому что когда жуёшь, ссориться неудобно. Рот занят.

Но больше булок Тюпа любит сладкое. Конфеты, пряники, варенье, сгущёнку, мармелад и вообще всё, что в фантике. Он любит сладкое так сильно, что зубов у него во рту всего на два больше, чем у его прабабушки. А у прабабушки — один. Зато какой! Прабабушка им орехи колет. Тюпа говорит, что зубы выпадают, потому что он растёт и вместо них вырастут новые, большие. Мама Тюпы говорит, что потому что конфеты. Кто из них прав — неизвестно. Но новые зубы у Тюпы и правда растут. Медленно. Наверное, ждут, когда он доест последнюю конфету. А конфеты у Тюпы не кончаются никогда.

Шуршик — самый тихий. Его почти не слышно, только шуршат карманы. В карманах у Шуршика всё на свете: камешки, пробки, жёлуди, гайка, фантик и однажды даже живая лягушка. Лягушку Шуршик потом отпустил, но долго ещё рассказывал, что она была «очень хорошая, только мокрая». «Пригодится», — говорит Шуршик про всё, что находит. И знаете что? Всегда пригождается.

А ещё Шуршик — соня. Он может уснуть где угодно: в мультоскопе на середине мультика, на горке, в солнцеходе, а однажды даже в очереди за мороженым. Проснулся он, когда мороженое уже кончилось. С тех пор Шуршик носит в кармане маленький будильник — между гайкой и жёлудем. Будильник, конечно, тоже пригодится. Только Шуршик его пока ни разу не слышал: засыпает раньше, чем тот зазвенит.

А у самого Вастика тоже есть один недостаток. Маленький, но вредный. Вастик не умеет ждать. Совсем. Минута ожидания для него — как тысяча мильон лет. Пять минут — как вечность. А «подожди до завтра» — так долго, что за это время можно успеть вырасти. Когда мама печёт пирог, Вастик заглядывает в духовку каждые полминуты и спрашивает: «Уже?» Пирог от этого, кажется, печётся ещё медленнее. Из вредности.

За оранжевым домом растёт старый сад. За садом стоит серый забор. А за забором начинается пустырь, где лопухи выше папы. Если стоять среди этих лопухов, то кажется, что ты в лесу. Только лес зелёный, мягкий и пахнет пылью и летом.

— За забор не ходи, — говорит мама.

Поэтому, вестимо, Вастику туда ужасно хочется. Так хочется, что иногда даже чешется. Не нос, как у бабушки Зины, а где-то внутри.

* * *

Однажды вечером мама сказала:

— Вастик, убери, пожалуйста, игрушки.

Игрушки лежали везде. Машинки — под диваном. Кубики — на диване. Динозавры — в тапках. А один пластмассовый крокодил почему-то оказался в хлебнице, и как он туда попал, не знал никто, даже бабушка Зина.

— Потом, — ответил Вастик.

— Потом — это когда?

— Ну… потом, — объяснил Вастик. И выскользнул в сад — проворно, пока мама не успела сказать, когда наступает «потом».

В саду пахло яблоками и тёплой травой. Солнце садилось и было похоже на большой апельсин, который положили на забор. И вдруг Вастик заметил, что в заборе, прямо за старой яблоней, одна доска отошла. А в щели, там, в лопухах, что-то мигало. Синенько-синенько. Будто кто-то включил крошечный фонарик.

Вастик оглянулся на дом. Мама ведь сказала «не ходи за забор». А он и не пошёл. Он пролез. Это совсем другое дело.

Среди лопухов рос один-единственный цветок василёк — ярко-синий, как кусочек неба, и он светился. Вастик наклонился понюхать его, а цветок пощекотал ему нос.

— А-а-апчхи!

И мир вдруг стал огромным. Травинки превратились в деревья. Божья коровка оказалась размером с автобус, и у неё на спине можно было пересчитать все семь пятнышек, каждое — с тарелку. А сам Вастик стал ростом со спичечный коробок. Ну, может, чуть-чуть выше. На одну макушку. Как всегда.

— Ой, — сказал Вастик очень маленьким голосом.

— Не «ой», а «добро пожаловать», — ответил кто-то сверху.

Над ним, в гамаке из паутинки, лежал человечек в шляпе из жёлудя. Лежал он так удобно, будто не вставал с самого утра. А может быть, с прошлой недели. А может быть, с Первого лета.

— Ты кто? — спросил Вастик.

— Я Потомкин, — зевнул человечек. — Самый главный в Лопухове по делам «на потом». У меня даже табличка есть. Вон, видишь? «Министерство Потом». Я её давно собирался повесить. Потом. Поэтому она пока лежит.

— А что ты делаешь?

— Ничего. Мне поручили починить мост через Большую лужу. Я его починю.

— Когда?

— Потом, — сказал Потомкин и закрыл глаза.

В этот момент снизу донеслось:

— Ой! Ай! Буль-буль!

Вастик раздвинул травинки и увидел Большую лужу. Для крошечного Вастика она была как море. Через неё вплавь, держа над головой корзинки, сумки и даже один пирог, перебирались крошечные жители Лопухова. Один житель плыл на спине и держал на животе кастрюлю с супом — очень осторожно, чтобы не расплескать. А посередине лужи торчал старый мост. Вернее, половинка моста.

— Почему вы не идёте по мосту? — закричал им Вастик.

— Его Потомкин чинит! — отвечали жители хором. — Уже третье лето! Первое, Главное и Второе!

Вастик посмотрел на Потомкина, который тихонько похрапывал в гамаке. И почему-то вспомнил свои игрушки. Машинки под диваном. Динозавров в тапках. Крокодила в хлебнице. И ему стало неуютно — будто в ботинок попал камешек. Маленький, но очень колючий.

— Ну уж нет, — сказал Вастик. — Не потом. Сейчас!

Он притащил щепку, потом палочку, потом ещё одну. Жители Лопухова выбрались из лужи — мокрые, но с корзинками — и стали помогать. Даже тот, что с супом. Суп он сначала поставил на берег, а потом все про него забыли, и его выпила проходившая мимо мушка. Но это было уже потом.

Последнюю дощечку Вастик уронил себе на ногу, сказал «ой» и сделал вид, что так и было задумано. Её приладили как раз тогда, когда солнце покраснело и собралось спать.

— Ура-а-а! — закричало Лопухово.

Потомкин приоткрыл один глаз.

— Ну вот, — молвил он довольно. — Я же говорил, что мост починят.

— Это не ты починил! — возмутился Вастик.

— Зато я верил, — сказал Потомкин. — Это тоже работа. Очень тяжёлая. Попробуй-ка три лета подряд верить, что кто-нибудь придёт и всё сделает.

И снова заснул.

Тут синий цветок опять пощекотал Вастику нос.

— Апчхи!

* * *

И Вастик снова оказался большим — по колено в лопухах. А из дома уже звала мама:

— Ва-а-астик! Ужинать!

Вастик пролез обратно через щель, прибежал в дом — и, пока мама грела суп, сделал то, чего не делал никогда. Он сам убрал игрушки. Все. Машинки — в гараж. Кубики — в коробку. Динозавров — на полку. Крокодила — из хлебницы.

Когда мама вошла в комнату, она застыла на пороге.

— Кто это сделал?

— Я, — сказал Вастик. — Сейчас. Не потом.

Мама так удивилась, что положила ему на тарелку два пирожка вместо одного. А папа так удивился, что съел один из них сам — от неожиданности.

Только Пряник был недоволен. Он всё это время спал на полке среди машинок, и Вастик в спешке поставил его в гараж вместе с ними. Пряник просидел в гараже до ужина и вышел оттуда с таким видом, будто его оштрафовали.

А на следующее утро бабушка Зина позвонила маме и сказала: «Кхм. У вас за яблоней в заборе доска отошла. Вастик туда лазил». Мама посмотрела на Вастика. Вастик поглядел на маму.

— Я не лазил, — сказал Вастик. — Я пролез. Это другое.

Мама почему-то засмеялась и не стала чинить доску.

А когда Вастик потом выглянул за забор, на самом большом лопухе крошечными буквами было что-то написано. Вастик долго смотрел на буквы. Буквы смотрели на Вастика.

— Мама! — закричал он. — Что тут написано?

— А ты попробуй сам, — улыбнулась мама.

И Вастик попробовал.

Первая буква была похожа на ворота. Вторая — на палочку с флажком. Третья — на палочку, которая держит колечко. «П… Р… И…» — прочитал Вастик. Дальше было трудно, и буквы были ужасно мелкие. Но Пряник, который пришёл следом и сел рядом в лопухах, посмотрел на Вастика очень одобрительно и громко сказал «мяу». А Пряник, между прочим, директор. Он кого попало не одобряет.

Вастик улыбнулся. До ушей. Потому что «ПРИ…» — это уже начало. А начало, как говорит бабушка, — это полдела. Правда, бабушка путает пословицы. Но эту, кажется, сказала правильно.