Запоздалая исповедь
Запах лаврового листа
Иногда поздней осенью, когда за окном панельной девятиэтажки моросит та самая бесконечная, серая, как немытая вата, петербургская изморось (хотя мы всегда жили в Твери — какая разница, если сырость одна на всех), а на кухне закипает кастрюля с пельменями, я вдруг ощущаю его. Этот запах. Не пельменей, нет, — запах лаврового листа, который Вера всегда бросала в бульон, чтобы «отбить запах магазинного мяса». И в это мгновение, словно по мановению невидимой палочки, время сворачивается в трубочку, и я снова вижу ту осень, тот день, ту кухню с клеёнкой в мелкий синий цветочек и его, Сергея, сидящего напротив меня с этим его дурацким, таким открытым, таким доверчивым лицом.
Он был женихом Веры. Моей старшей сестры. Той самой Веры, которая сейчас, спустя сорок три года, сидит в кресле у окна, укрытая пледом, и её глаза, всё ещё поразительно голубые, но уже потухшие, как лампочки в подъезде, смотрят сквозь меня, сквозь стены, сквозь всю нашу длинную, сросшуюся, как сиамские близнецы, жизнь. Она не помнит. Она забыла даже, как её зовут, не говоря уже о нём.
А я помню. Я помню всё. И этот запах лавра, который для меня навсегда смешался с другим — сладковатым, тошнотворным — запахом крысиного яда, купленного в хозяйственном магазине на улице Трёхсвятской и спрятанного в кармане моего старого драпового пальто.
Мы были сёстрами, но не подругами. Вера — старшая, правильная, с косой до пояса, отличница, комсомолка, будущий врач. И я — Наташа, младшая, вечно в тени её косы и её пятёрок, с вечным чувством, что меня недолюбили, недодали, обошли. Сергей появился в нашем доме, когда я училась на третьем курсе педагогического, а Вера заканчивала медицинский. Он был геологом — приезжим, с обветренным лицом и руками, которые пахли не одеколоном, а бензином и полынью. Он приносил Вере ветки багульника, а мне — шоколадные конфеты «Мишка косолапый». И я, глупая, думала, что это знак. Что это мне, а не ей. Что он просто стесняется.
Тот вечер я помню по минутам. Вера ушла на дежурство в свою больницу — она тогда работала в приёмном покое, — а Сергей остался у нас: поезд в его экспедицию отменили из-за снегопада. Я сварила бульон. Куриный. С лавровым листом. Он сидел на кухне, пил чай с сушками и рассказывал про какой-то разрез, про то, как они нашли жилу, и в его глазах горел тот самый свет, который я так хотела видеть обращённым на себя. Я слушала и думала: «Ну почему она? Почему не я? Ведь я тоже умею слушать, я тоже умею варить бульон, я тоже…» И в эту самую минуту, когда он отвернулся, чтобы достать из кармана куртки карту, я, словно в тумане, словно не я, а кто-то другой, живущий во мне, маленький и злой, достала из кармана пальто тот самый пакетик и высыпала его содержимое в его чашку. Он выпил. Он даже не поморщился. Он улыбнулся мне и сказал: «Спасибо, Наташка. Вкусный чай. Ты у нас настоящая хозяйка».
А через два дня его не стало. Врачи сказали: острая сердечная недостаточность. Молодой, здоровый мужчина. Бывает. Вера плакала так, что у неё случился нервный срыв, и её положили в ту же больницу, где она работала. А я… я ходила за ней с больничными супчиками в контейнерах, поправляла одеяло, гладила по руке и шептала: «Тише, тише, Верочка. Я с тобой. Я всегда буду с тобой». И это была правда. Я действительно всегда была с ней. Все эти годы. Мы так и не вышли замуж. Ни она, ни я. Она — потому что не смогла забыть Сергея. Я — потому что не могла оставить её одну. Или потому что не могла оставить её одну с этой тайной, которая, как опухоль, росла во мне, но почему-то не убивала, а делала меня сильнее, делала меня необходимой.
Мы жили в той же квартире, где всё случилось. Я делала ремонт, покупала новые обои, но на кухне всегда оставляла ту самую клеёнку с синими цветочками. Вера сначала удивлялась, потом привыкла. Она вообще ко многому привыкла. Она стала медленной, тихой, она больше не читала лекций о морали, не учила меня жизни. Она просто жила рядом. И я, глядя на её седеющую косу, на то, как она аккуратно раскладывает свои таблетки по утрам, чувствовала странное, почти извращённое удовлетворение. Я победила. Я забрала его у неё, но я же и осталась с ней. Я была её сестрой, её сиделкой, её единственной семьёй. Я была её проклятием и её спасением одновременно.
Шли годы. Мы пережили девяностые, когда нам не платили зарплату, а я продавала на рынке её старые серебряные серёжки. Мы пережили двухтысячные, когда появились деньги на новые окна и на поездку в Сочи, от которой она отказалась, потому что «там слишком много солнца, я не могу». Мы состарились. Её память начала угасать: сначала по мелочам — где очки, какой сегодня день. Потом она забыла, что была врачом. Потом забыла нашу маму. Потом забыла меня. Но я всё равно была рядом. Я кормила её с ложечки, выносила за ней судно, читала ей вслух её любимого Чехова, хотя она уже не понимала слов.
И вот вчера, когда «скорая» уехала, а фельдшер, молодой парень с усталыми глазами, сказал мне: «Готовьтесь, бабушка. День-два, не больше», — я вдруг поняла, что не могу. Не могу отпустить её туда, в эту серую изморось, с этим грузом. Я села рядом с её креслом, взяла её руку, сухую и лёгкую, как птичья лапка, и заговорила. Я рассказала ей всё. Про бульон, про лавровый лист, про пакетик, про то, как он улыбнулся мне в тот последний раз. Я говорила быстро, задыхаясь, словно боялась, что она умрёт раньше, чем я закончу. Я ждала, что она откроет глаза, что в них вспыхнет ужас, ненависть, что она закричит, позовёт соседей, проклянёт меня. Я была готова ко всему.
Но она не открыла глаза. Она даже не пошевелилась. Только её губы, эти сухие, бескровные губы, вдруг дрогнули и разомкнулись. И она прошептала — тихо, почти неслышно, но я услышала: «Я знала, Наташа. Я всегда знала. Я просто ждала, когда ты сама скажешь».
Свидетельство о публикации №226110601472