Мятежный огонь

Идут строем. Мужики голодные, злые. Спали… Уже никто не помнит, когда они спали. Смотреть некуда, только в спину впередиидущего. Скучновато. Вокруг колхозные поля. Точнее то, что от них осталось. У Ромки деревенское детство, ему неприятно смотреть, как гибнет урожай. Колосья пшеницы втоптаны в жирную грязь сапогами и гусеницами военной техники.
Вдруг впереди маячит зрелище: дерутся двое. Нельзя сказать, что очень интересно. Но на безрыбье и кастрюля – соловей. Все смотрят на них, насколько хватает глаз. Вдруг Ромка замечает, что у одного из солдат – хвостик. Девушка! От неожиданности он запинается и получает дулом автомата от идущего сзади бойца. Но Ромка не замечает этого. Вообще, он первый раз видит, что баба дерется с мужиком. Девушка разворачивается и бьет парня ногой в самый центр, в «солнышко». Парень складывается почти пополам и по инерции делает несколько шагов назад, безуспешно пытаясь втянуть в себя хоть немного воздуха. Девушка не трогает его, но стоит в стойке, расставив ноги. Вдруг парень разгибается и с перекошенным от боли лицом, бросается вперед. В прыжке набрасывается на девушку и валит ее на землю, головой о песчаный бруствер. Сидя сверху, бьет свирепо, наотмашь, с отчаянной силой. От неожиданности Ромка останавливается, и снова получает в спину от товарищей. Но он не реагирует и выходит из строя. А через минуту не выдерживает, вскидывает автомат и стреляет поверх головы солдата.
- А ну отвали!
Парень мгновенно скатывается на песок и ложится вниз головой. Опытный, зараза!
- Вали, я сказал!
Парень поднимает голову, видит, что Ромка – свой, и тут же вскакивает. На лице – звериный оскал. Но Ромка спокойно вскидывает автомат. Парень отходит, правда медленно. Очевидно еще что-то прикидывает. Ромка наблюдает за ним и про себя думает: «Только дернись!» В этой жопе мира никто в жизни не разберет, куда делся человек. Наконец, незнакомец отбегает назад, хватает на ходу свое оружие и исчезает с глаз долой, продолжая держаться за живот. Ромку вполне устраивает положение дел. Он опускается перед девушкой. Лицо разбито – это понятно. Надавил на ребра. Она вскрикивает сквозь зубы, слышится хруст. Тут тоже ясно. Ромка переворачивает ее на бок, на затылке – рассечение, глубокое, до мяса. Еще и песок прилип. Он кладет голову девушки себе на колени, подтягивает мешок. Щедро поливает рану спиртом. Она снова вскрикивает сквозь зубы.
- Терпи, терпи!
Потом Ромка достает «швейный набор». Хорошие нитки, хирургические.
- Скажи спасибо, что не жилы носорога. Или как раньше – нитки портновские десятый номер, еще и черные, - бормочет Ромка и начинает зашивать.
Девушка вздрагивает, когда кожи касается игла, тихонько скулит, но не сопротивляется. Наконец, Ромка лепит сверху стерильную салфетку.
- Ну вот, голова, как новая! А теперь пошли, здесь нельзя оставаться.
А ребят уже и след простыл. Ромка кидает в мешок флягу, швейный набор. На плечо – автомат. Тянет девушку за предплечье.
- Ну вставай!
Она поднимается, но как-то неуверенно, тяжело. Ромка подталкивает ее и спутница медленно начинает двигаться с ним вперед. Проходят километра два, и она падает на колени.
- Давай, поднимайся!
Ромка знает, что до своих еще километра три пути. А южные ночи темные. Оказаться здесь одним, да еще ночью – это сразу привет родственникам. Поэтому он без особых церемоний тащит девушку дальше. Та слушается, встает и еще метров шестьсот они преодолевают благополучно. Потом проходит двести. На последнем промежутке – всего пятьдесят. Она падает, но больше не встает. Поворачивается на спину. Тяжело дышит, глядя куда-то вверх.
- Ладно, давай отдохнем минутку, - сдается Ромка и растягивается рядом, - отдохнем и пойдем.
- Надо идти, - объясняет он, хотя сам никак не может отдышаться, - наши уже ушли. Останемся здесь – пропадем.
Проходит минут пять, десять. Девушка прижимается к нему горячей мягкой щекой и затихает. Наконец, парень собирается с мыслями и толкает ее в бок.
- Вставай!
Но спутница не отвечает.
- Ну чего ты там? Эй! – кричит Ромка, но его возглас остается без ответа. Она потеряла сознание. И уже непонятно, как давно. Вот блин! Ромка трогает ее за шею. Жива! Тогда Ромка поднимает ее на руки и тащит сам. Пару раз роняет – хорошо, что кругом песок. Опять тащит. В конце уже падает сам. Сначала на локти. Потом уже просто – плашмя. Но он не сдается. Своих не бросаем! Вот уже и госпиталь. Дойти бы… Доползти… Солдат делает последнее усилие и вваливается на больничную территорию.
- Мужики, я донес, донес! Хрипит он и снова падает.
Врач, курящий у крыльца госпиталя, строго провожает его взглядом поверх очков. Впрочем, никакого крыльца тут нет. Да и сам госпиталь - просто большая палатка.
- Донес! - шепчет Ромка и падает на спину без сил, - донес…
Выходят два санитара, привычным движением подхватывают тело девушки и исчезают. Через полчаса они же выходят курить и видят Ромку, распростертого на песке.
- А этот тоже, что ли, помер? - громко кричит один из них вглубь палатки. Но, не получив ответа, берут и Ромку. С размахом закидывают на носилки. Ну, теперь точно перекур!
Ромка спит, наверное, сутки. Солдат же спит, где придётся. Вот и пришлось. Просыпается потому что кто-то дёргает его за плечо и орёт в ухо. Это санитарка. Отстань, старая ведьма! Ромка что-то мычит ей в ответ, переворачивается на бок и снова проваливается в долгожданный глубокий сон.
В следующий раз Ромка к своему удивлению, просыпается во время обхода врача. Тот уже собирается уходить, но парень хватает его за рукав.
- Подождите! А она как?
-Кто?
- Дед Пихто, - думает про себя Ромка, но вслух спрашивает: у вас что, так много девушек?
Врач оглядывается его подозрительно, но отвечает: "Сотрясение, два ребра сломаны, а ещё какой-то идиот зашивал ей голову и занёс инфекцию. Так что нормально. Вон она, стоит.
- Где?
Ромка вскакивает на ноги, но врач неожиданно тормозит его за шиворот футболки. Ткань трещит по швам.
- Не пугайте её. И вообще, сначала штаны бы надел!
- Вот е...
Ромка хватает со стула серые штаны и рубаху. Вот теперь он реально похож на идиота. Ну да ладно! Выходит из "госпиталя". Где она? Елки... Ромка неожиданно видит стройные, очень сильные ноги. Сестры выдали ей не больничный халат, а медицинский. Он на её рост выглядит экстремально коротко. Да ещё она встает на цыпочки, тянется зачем-то наверх. Е... Ромке неожиданно хочется закрыть её от всех. Лучше бы халат был до колен. А еще лучше до пят, чтобы никто кроме него не видел этих сильных красивых ног. Она поворачивается. Блин, у неё ещё и стрижка! Сзади короткие пряди, спереди длинные. Лицо от загара смуглое. Широкие плечи, на руках тоже мышцы рельефом. Ну и ну...
Ромка подходит.
- Ты как?
Она сначала не узнает, а потом вдруг улыбается, по-мужски протягивает руку.
- Спасибо!
- Да ладно, бормочет Ромка, - свои люди.
Потом, наконец, вспоминает:
- Зовут-то тебя как?
- Ланка.
- Я Ромка, если что.
После недолгой беседы Ромка выясняет: Ланка здесь совсем недавно. Кто бы сомневался! С такой-то стрижкой! Здесь, на войне, по-простому, машинкой под ноль - и готово! Про профессию не говорит. Да Ромке и не важно. Наслушался уже всего. Ланка из города. Поэтому, Ромка хорохорится, рассказывает про свои, поселковые пейзажи. На самом деле, на этих холмах пасут коров. Но это неважно, никто не узнает. Говорят про свои роты, про командиров. Кто где успел побывать. Ромка называет все местные районы одинаково: «жопа мира», но тут девушка. Он напрягает мозг, вспоминает: там горы, тут степи, а тут бухали с ребятами. Нажрались так, что… В общем, не о том речь…
На следующий день Ромка догоняет Ланку по дороге в импровизированную столовую. Еда, если честно, тоже импровизированная: что насыплют в котел, то считать супом. Или кашей. Если с водой – то суп. Если без – то каша. Все просто. Но выздоравливающие - люди с аппетитом, и тому рады. Тянутся потихоньку с мисками и чашками. Ромка обгоняет кучку солдат, присоединяется к Ланке. Та улыбается. Солдаты сзади громко смеются, и вдруг один из них громко шлепает Ланку по заднице. От неожиданности Ромка останавливается. Ланка тоже на секунду останавливается, а потом с разворота, не глядя, бьет ухажера в лицо. Все, что следует потом: мат, кровь, сломанный нос, Ромка наблюдает почти с открытым ртом. Он никак не может привыкнуть, что девушки могут драться. Раненый, зажав нос рукой, кричит что-то непотребное и непредусмотрительно приближается. Тогда Ланка также спокойно и точно наносит ему удар в нижнюю челюсть и, на этот раз сразу, принимает боевую стойку, потому что события, разворачивающиеся стремительно, принимают угрожающий оборот. Приятели ловят пострадавшего и, нежно уложив на пол, надвигаются на парочку сумасшедших. Но тут, наконец, включается Ромка.
- Эй, мужики, ну вы че? - орёт он и обеими руками отталкивает двоих солдат, - Хорош!
Его голос почему-то оказывает миротворческое воздействие. Или просто банда не хочет завязывать серьезный конфликт. Пыл войны угасает, и назревающая драка переносится на неопределенное время. Все расходятся. Трясёт от всего произошедшего, видимо, только Ромку. А Ланка весела и спокойна. Неожиданно для себя Ромка ревниво оглядывает её. "Хорошо хоть штаны надела". Но и в штанах Ланкины ноги смотрятся завораживающе. Ромка вздыхает и отводит взгляд.
Они опять гуляют, точнее наматывают круги по безопасному периметру. Ланке весело. Рассказывает про детство. Про маму, про гимнастику. Залезает на камень, как на небольшую сцену, показывает «ласточку». И правда очень красиво. Но Ромка и сам не пальцем деланный. Он тоже залезает на валуны, встает в «позу воина». Но стоять на двух камнях не удобно, и при взмахе руками Ромка, с трудом удерживая равновесие, сваливается со «сцены». Ланка смеется, резко задирает голову вверх, но вдруг зажмуривается и медленно, обхватив голову руками, опускается на колени. Волосы закрывают её лицо, и Ромка не сразу соображает: что-то явно идет не так. Он хватает Ланку за плечи. Но от боли она прижимается головой к серым холодным камням. И молчит, стискивая зубы. Вот тебе и женщина – Рэмбо! Но Ромка и сам несколько раз был счастливым обладателем диагноза «сотрясение мозга». Он помнит, как это. Голову сдавливает чугунным кольцом, в висках бьется сердце, темнеет в глазах, и только остро взрываются сполохи света. И боль, пронизывающая боль, от которой нет спасения.
- Нельзя голову вниз! Лучше ляг! Ляг нормально.
Ланка слушается. Но по-прежнему дышит тяжело, вздрагивая от боли. Ромка гладит её по спине, жалеет. Но больше ничего сделать нельзя. Только лежать и ждать милости от природы. Ромка вспоминает маму. Она всегда спрашивает у врача: что ж, никакой таблеточки не дадите? Но нет у нас в стране таблеточек. Ни от головы, ни от задницы. Все импортное, привозное. И, конечно, - этого всего тоже нет. Минут через двадцать Ланка шевелится. Потом садится, облокачивается спиной. Улыбается. Но Ромка знает цену этой улыбки на бледном уставшем лице.
- Ты как?
- Все хорошо.
И этим словам он тоже знает цену.  Испытал на своей шкуре. Но он-то что? Мужик, пушечное мясо. Был солдат - нет солдат. И никто толком не посчитает, сколько их, молодых ребят, поляжет в этот мертвый песок. А она тут зачем, на этой тупой бессмысленной войне?
Но, наконец, Ланка встаёт, и они идут дальше. Она делает вид, что ничего не случилось. Но говорит мало. Часто молчит, будто прислушиваясь к себе.
А фронт все ближе. Говорят об эвакуации госпиталя. Только Ромка понимает: его эвакуировать никто не будет. Руки-ноги есть - вали на фронт, доходяга! Да и Ланку вряд ли оставят. Ребра сломаны? Ништяк! Сотряс? Что ж, бывает… Наконец сообщают: завтра в шесть утра прилетает борт. Тяжёлых в Москву. Полегче – раскидают по тыловым базам. Остальные - шагом марш по ротам!

Долго гуляют. Не хочется спать. Доходят до камней. И, как по команде, ложатся. Под голову - руку. Под задницей песок. Красота! А там-огромное черное небо куполом. От края до края. И звезды ласковыми огоньками…
- О чем ты думаешь? - спрашивает вдруг Ланка.
- Думаю, о том, что нас завтра убьют.
- А если не убьют?
Ромке не хочется врать.
- Да, всякое бывает...
Ланка вздыхает, и вдруг двигается к нему, прижимается к плечу. На автомате Ромка обнимает её, думая о своем. Поздно возвращаются в лагерь. Ромка на прощание соображает: полночи лежал рядом с девушкой и смотрел на небо. Рассказать кому из друзей из прошлой жизни - не поверят. Хотя где она, эта прошлая жизнь? Вышла вся. Закончилась. И где теперь друзей-то этих искать... Ланка протягивает ему руку.
- Пока.
Ромка вздыхает, жмёт её пальцы и идёт к себе. Его уже давно выселили из госпиталя в четырёхместную палатку, чтобы не путался под ногами. В палатке никого нет, только вещи. Ромка легко догадывается: мужики пошли отмечать. Теперь всю ночь будут гульбанить. Ведь «завтра была война». Точнее, будет. Будет война…
Он долго возится, но, как только закрывает глаза, слышит шорох. Резко выхватывает пистолет, почти нажимает на курок. Елки! Полог приподнимается, и в палатку осторожно залезает Ланка.
- Я тебя чуть не застрелил! Чего ты?
Ланка не отвечает, улыбается. Она в том же самом халатике, из-под которого виднеются длинные стройные ноги, так что невозможно смотреть. Но Ланка, видимо, понимает это и... скидывает халатик. Остаётся в таких трусиках, как шорты. Сильное красивое тело. Даже крепкие налитые груди смотрятся как мышцы. А на шее татуировка: цветок лотоса и еще что-то написано. Как он сразу не заметил? Она спокойно подходит. Ромка вскакивает. Болезненно-острое возбуждение накатывает волной. Ещё бы вспомнить, как это делается. Когда же он был с девушкой последний раз? Но Ланка также спокойно обнимает его и целует. Тут не до воспоминаний. Ромка сильно прижимает её к себе, и Ланка вдруг легко запрыгивает на него, так что в руках у Ромки оказываются крепкие «булочки». Она отдаётся ему легко и, не насытившись, с жадностью требует ещё. А дальше - все, как в бреду. Пока, уже с рассветом, они не засыпают оба счастливые: Ромка опустошенный, Ланка - наполненная.
А утром расстаются. Надолго или - навсегда...
***
Теряя на ходу тапочки, Ромка идёт в туалет облегчить организм после сна. Сонный, во рту – прямо как кот насрал. И вдруг противный комок прокатывается от самого желудка наверх. Ромка едва успевает занять "оборонительную" позицию и вчерашний алкоголь вместе с зеленой желчью вырывается наружу. Долго выворачивает. Уже, вроде, и нечем, а все равно рвет. Через полчаса Ромка устало садится на пол прямо у толчка. Как будто мухоморами закусывал... Впрочем, он, похоже, ничем не закусывал. Поэтому так плохо. Он тяжело дышит, но доволен, что наступила пауза. Приваливается головой к холодному кафелю. Прилечь бы сейчас. Места маловато. Ну да не беда. Он распределяет руки и ноги по имеющемуся пространству, прижимается лбом к унитазу и тут же засыпает.
В чувства его приводит то, что мать долбится в дверь и кричит чего-то. Спросонья Ромка различает только два слова "нажрался" и "поганец". Каждый удар по двери автоматически прилетает ему в голову. Как будто на башку надели ведро и молотят по нему скалкой. Ромка морщится.
- Ма, прекрати...
Все тело задеревенело. Разгибаясь с трудом, лениво потягивается. Наконец, щёлкает задвижкой и автопилотом идёт на кухню. Долго и жадно пьёт из трехлитровой банки холодную воду. И бредет к себе в комнату.
- Ты выйдешь с Машкой или нет, я спрашиваю?
- Ма, выйду. Попозже...
Через минуту Ромка уже спит беспробудным сном.
Очухался только к вечеру. Зевая, натянул майку задом наперед и вышел во двор проветрится. А там, на лавке, уже, конечно, во всю дымят парни. Подкатила бутылка, завязался обычный мужской треп. Конечно, говорят с мужиками о боевых заслугах. Если спросить, каждый из них стрелял, как минимум, из ракетной установки. И, конечно, попадал в спичечный коробок. Хочется пострелять, но не из чего.
- Мужики, не ссы! - кричит Ромка, через окно залезает к себе в комнату и приносит пистолет.
Раздаётся бурное одобрение. Парни рассматривают оружие, гладят блестящий ствол, примериваются. Поскольку целей нет, решили пострелять в кур. Ромка, конечно, даёт другу фору. Тот целится в большую белую курицу и промахивается.
- Ах, батюшки! - кричит хозяйка, - Уроды! Головорезы! Шпана!
Но, как только Ромка обращает на неё внимание, тут же захлопывает окно. Вслед за ней захлопывает ставни и двери ещё полдеревни. Куры с квохтаньем разлетелись и разбежались по всему двору. Одна с перепугу взлетела аж на сарай. Ромка целится, и курица падает на землю.
- Уроды! Убийцы! - снова вопит из окна хозяйка.
Но пострелять хочется всем. На третьей или четвёртой курице Ромке становится скучно. Надо "заправится". В местном магазине очередь: завезли свежий хлеб. Все хотят свежего хлеба. Но, увидев братву, очередь моментально растворяется. Самые смелые не хотят уходить, жмутся к стенкам с авоськами. Тёть Даша уже выучила потребности парней наизусть. Со стуком ставит на прилавок две бутылки и кладёт неровный кругляш кровяной колбасы. Парни переговариваются и, скидываясь по мелочи, оплачивают товар. Тёть Даша грозно наблюдает за ними. С презрением кидает мелочевку в кассу. Говорят, у неё самой под прилавком спрятано охотничье ружье. Выпив и закусив, парни веселеют. Появляется идея идти на речку. Ромка быстро закидывает пистолет домой и бежит вслед. Парни на ходу скидывают футболки, путаясь в штанинах, - и штаны. Возле мелководья стоит стадо. Коровы все, как одна, повернули головы, и смотрят на идиотов в трусах, которые бегут к воде. Один из них с размаху хочет залезть на корову, как на лошадь. Та опускает голову, выставляет вперед обломанные рога и мычит. Пастух кричит что-то, грозится плеткой, но братва не обращает на него внимания. Дёргают коров за хвосты, баламутят воду. Коровам не нравится такое соседство и потревоженное стадо разбредается по округе. Пастуший собакен - Ава, захлебываясь от лая, кидается на мужиков. Один хватает большой круглый голыш и метко запускает. Ава визжит от боли и убегает. Парни ликуют. Но Ромке уже снова надоело: и речка, и коровы. Он вылезает из воды. Скучно. Нужно «заправится». Он готов сожрать или выпить все, что угодно, только бы забыть. Но не получается.
А самое страшное время – ночи. В темноте, наедине с воспоминаниями. Часто по ночам Ромка кричит. Кричит дико. Ругается, воюет с кем-то, бьется головой о кровать. Мать, босая, в ночной рубашке, вьется над ним. Плачет, пытается его дозваться, но это непросто. Ромка же и во сне молотит кулаками. Часто снится, как несутся в грузовике по Моздоку. Борта повидавшей виды машины дрыгаются, того и гляди вылетишь прямо на дорогу. Вокруг - обгоревшие скелеты домов.
- Мужики, жрать охота! – говорит кто-то и, вопреки приказу, они сворачивают с большой дороги на мелкую, проселочную. Заходят в дом. В углу трупы. По внешнему виду очевидно: лежат не первый день. Видимо, хозяин и хозяйка. Бойцы ныряют в подвал, обшаривают окрестности. Веник (Вениамин) остается наверху. Рука мужчины лежит на новеньком автомате. «Чего добру пропадать!» - думает Веник и подходит к трупу. Запах просто сносит крышу. И он натягивает на нос гимнастерку. С отвращением сбрасывает руку хозяина. Ему кажется – к пальцам прилипла отслоившаяся с трупа кожа. Солдат брезгливо вытирает руку о штаны, тянется к оружию покойника, и тут же грохочет взрыв. Ударной волной выносит остатки дверей и окон. Мужиков в подвале подзасыпало, но дом добротный. Крича, переругиваясь, они вылезают. От первого этажа осталась большая дыра. Ромка наступает на кусок чьей-то руки и инстинктивно откидывает его носком сапога. Потом понимает, что субстанция, в которой он стоит, подозрительно похожа на раздавленные внутренности.
- Мужики, валим отсюда!
Пока вылезают из дома, под ногами все время что-то хрустит, или ноги скользят по чему-то мерзкому.
Лезут в грузовик молча. Валет (Валентин), оборачиваясь, вскидывает автомат и посылает в сторону дома очередь. Очередью срезает молодую яблоню – единственное живое существо, сохранившееся в этом дворе.  Когда возвращаются к своим, парни, не досчитавшись бойца, спрашивают:
- А Веник где?
Получают ответ в рифму и отстают…
Как-то ночью Ромке кажется, что лезут в окно. Он выпрыгивает из кровати. Кто-то шуршит, скребется в материнской спальне. Ромка стреляет. Жалобно дзинькает стекло, и с него с диким воем спрыгивает кошка. Мать, разбуженная выстрелом, садится в кровати, с ужасом смотрит на Ромку. Тот продолжает целиться, только мать не поймет, в кого: в нее или в тень на потолке. Глаза бешеные, кровью налились, и взгляд такой, как будто это вообще не он. Не ее сын. С тех пор мать закрывается на ночь на щеколду. Она думает, что Ромка никогда не выбивал двери ногами.
Утром мать затеивает уборку. Она толкает швабру под кровать, и оттуда со звоном выкатываются бутылки. Раз, два, да тут целый стекольный завод!
- Ма, отстань, сам уберусь, - прогоняет ее Ромка и снова собирается во двор.
- Хоть картошки принеси! – кричит мать сердито.
- Хорошо, ма!
Парень хватает корзинку и исчезает. Его нет двадцать минут, нет час, два… На следующий день мать сама идет в сарай. Внутри темно. Она заходит и тут же спотыкается об лежащее на полу тело сына. Под головой опрокинутая корзинка с рассыпавшейся картошкой. Тут же, под ногой, дзинькает бутылка.
- Я иду, ма, - бормочет Ромка, переворачивается на бок и подкладывает обе ладони под щеку.
От злости мать с грохотом запахивает двери сарая, так, что сверху падает лопата. Но Ромка не слышит. Он уже крепко и спокойно спит.
***
Ромка спит, но не спится. Крутится на скрипучей постели и так, и эдак.
-Ты чего опять?
Но Ромка не слышит. Когда мать входит, он порывисто кидает в рюкзак носки, трусы.
- Ты куда?
- Я забыл кое-что. Кое-кого.
- Где?
- Там, мама.
Мать садится на кровать и хватается за сердце. А Ромка быстро, не стесняясь матери, скидывает с себя старые треники и запрыгивает в штаны. Гимнастку прямо поверх майки-алкоголички. На самое дно рюкзака заворачивает в свитер и прячет пистолет. На прощание целует морщинистую щеку.
- Мне пора, Ма. Одолжи денег!
- В шкатулке. А остальные на книжку положила.
Книжка - это долго. Ромке не подходит. Он сворачивает в трубочку все, что находит, суёт в карман.
- Пока, Ма! Спасибо!
Кричит через весь дом и быстро сбегает по лестнице. Одна ступенька опасно скрипит и проседает под его ногой. Починить бы, да не досуг. Ладно, вернуться бы живым. «Все поделаем, ма», - думает Ромка, и его кроссовки уже молотят проселочную дорогу.
***
- Найдите! – просит Ромка.
Дежурный штабист смотрит на него, как на сумасшедшего.
- Ждите, напишем.
Ромка вскакивает со стула, хватает штабиста за ворот гимнастерки.
- Куда же вы напишите, если я тут стою?
Тот багровеет от гнева, но Ромка наседает.
- Брат, найди! У нее имя такое красивое: Светлана.
Ну как же так? Да и сколько девушек в армии? Не врачей, не сестер, а именно в боевых частях…
Дежурный почему-то больше не спорит.
- Ладно, зайдите завтра.
«Завтра» Ромку устраивает. Он выходит на улицу с чистой совестью, вдыхает пыльный городской воздух. Доходит до сквера и удобно устраивается на лавочке. Рюкзак на груди. Свитер - под головой. Страж правопорядка неодобрительно косится на него, но не подходит, не трогает. Чувствует: комиссованный.
На следующий день дежурный штабист сам выходит к Ромке.
- Нашел! В госпитале, в Моздоке. Инженер связи.
- Мужик, брат, спасибо! Инженер, так инженер!
И Ромка несется назад. В холле останавливается перед зеркалом. Морда опухшая, под глазами синяки. Внутри, в требухе, не хватает кой-чего по списку. Но не страшно. Живой же! И он чуть ли не по перилам съезжает вниз.
С уазика Ромка бежит прямо на посадочную полосу.
- Мужики, выручайте! – кричит, - у меня там девушка! Девушка в госпитале!
Летчики курят, молча оглядывают его с головы до ног.
- Да свой я, мужики, моздокский!
Наконец экипаж соглашается.
- Ладно, только тихо.
- Да я могила, братцы.
Ромка первым залезает в вертолет и пристегивается. Парни любят геройствовать. Так один герой и вывалился через открытый люк.
До госпиталя добирается уже на попутках. Подвозят свои, подвозят чужие. Делятся  тем, что есть. Вот сало, шоколад.
- Хлеба только нет, брат!
Сало с шоколадом… Ладно, солдатский желудок еще и не то переварит. А тут такие деликатесы!
- Мужики, спасибо! Удачи вам!
Ромка спрыгивает с борта, прямо на ходу.
- Парень, далеко не ходи, подорвешься! – кричат из кабины, и машина ревет себе дальше по дороге, дребезжа, шатаясь на поворотах.
Врачей в госпитале много. Налаживается жизнь! Повышается уровень обслуживания трудящихся! Точнее, воюющих. Ромка, не разбирая, останавливает первого попавшегося. Тот слушает, но качает головой.
- Можете навестить, но… Она не говорит и ничего не помнит.
- Почему?
- А я почём знаю?
- А это вообще она? Точно она? Ее жетон?
- Не знаю, я не экстрасенс. Будете навещать или нет?
Мда, медицина не точная наука...
- Буду, буду конечно.
Осторожно заходят в палату. Врач тыкает узловатым пальцем на койку. Сердце Ромки подпрыгивает, ударяется о грудную клетку и замирает от волнения.
Она! Она! Татуировка на шее: цветок лотоса и какие-то буквы. Он тогда забыл спросить, что написано. Лежит, свернувшись клубочком. Ромка осторожно подходит. Глаза пустые. Смотрит на него и, как будто, насквозь. Рядом с ней на койке тощий солдатик, с перевязанной головой. Одни уши торчат. Ромка кидает на его койку рюкзак.
- Двигайся, брат!
Тот не понимает.
- Вали, говорю, на соседнюю койку, - нетерпеливо говорит Ромка и садится едва ему не на голову.
Долго сморит. Потом не выдерживает, и осторожно гладит её пальцы. Ланка от неожиданности садится в постели. Волосы отрасли. Длинные.
- Какая же ты красивая...
Она и правда очень красивая. Только бледная, белая, как галька на морском берегу. И под глазами синяки.
-Ну ничего, шепчет Ромка, гладя её по щеке. Это ничего. Ты только держись, милая...
Из лечения только снотворное. От него Ланка быстро поворачивается к стене и закрывает глаза. А Ромке не спится: знакомые места, знакомые запахи. Память бередит душу. Воспоминания болезненны.
Вспомнил взрыв. Бабахнуло так, что чуть не обосрались. В уши, как будто, воды налили – ничего не слышно. В глазах рябит. Спас броник. Точнее то, что от него осталось. А Ряху (Андрея) порезало. Из ноги хлещет, как из крана. Ромка быстро перетягивает рану жгутом, вкладывает бумажку.
- Лежи, брат!
А сам ползёт посмотреть.
Через несколько часов Ромка понимает, что пора снимать жгут. А то останется без ноги. А, если снять, вообще помрёт. И что делать? Прямо медицинская загадка. Ромка ползёт к раненному.
- Ты живой?
Тот молчит, но видно, как дышит широкой волосатой грудью.
- Потерпи, брат, уже скоро, - обещает Ромка.
На третий день появляется какое-то отупение. Ряха уже не стонет, затих. В окоп заглядывает чья-то рожа.
- Мужики, курить есть?
Ромка дергается, приходит в себя, но наполовину. Голос, который просит курить, звучит, как будто, из трубы. Ромка меняет положение тела и чувствует запах гноя. Он отвратителен, и идет откуда-то рядом, так что забивает ноздри. Ромка морщится, пытаясь повернуть нос так, чтобы не чувствовать его. Преодолевая боль, ползет к Ряхе, достает из его аптечки обезбол. Сослуживцу он уже не нужен. На секунду задерживает дыхание и втыкает иглу максимально близко от раны. Это – как резать себя после укуса змеи. Снова ложится, пытаясь поудобнее разместить измученное тело. И вдруг понимает, что запах гноя идет прямо из-под его собственной повязки. Вот черт! Он приподнимает гимнастерку и пытается раскрутить бинт. Он весь в гное и крови и давно присох к ране, почти врос в нее. Ромка стискивает зубы, дергает бинт и… теряет сознание.
Когда он приходит в себя в следующий раз, запах просто невыносим. Так пахнет только гниющее... Много гниющего... От запаха Ромку начинает рвать. Благо, что нечем. Он лежит на спине - задохнуться, как здрасьте. Но организм упорно пытается отторгнуть яд, и тело Ромки издаёт странные булькающие звуки. Второе, что он понимает: кто-то стаскивает с него сапоги.
- Мужик, Б***, отвали...
Ромка слабо шевелит ногой, но это не спасает его от мародерства. А сейчас кто-то тормошит его, дёргает за рукав. От этого движения из глубины тела снова накатывает, и Ромка, со стоном повернув голову, избавляется от ненужного.
- А этот ещё живой, - удивляется кто-то, - сука, всю гимнастерку заблевал!
Его хватают под мышки и волокут.
- Этот живой!
Врач одним движением разрезает окровавленную суконку и обе штанины, смотрит.
- Ты откуда его взял?
- В морге.
- Ну и неси его обратно! Он до утра не дотянет.
Ромка слышит весь разговор и очень хочет поучаствовать.
- Мужик, дотяну! Подлатай только, - хочется сказать ему, но из горла слышится только едва заметно сипение.
Свет то загорается, то гаснет. Ромка не понимает, что это не свет, а его сознание. Это жизнь в нем то загорается тусклым немым огоньком, то гаснет усталой свечой.
Кругом раненые. Кто-то рядом плачет, зовёт маму. До рвоты пахнет кровью, потом, гноем и всеми отправлениями организма.
Утром начинается беготня. Все бегают и спотыкается об Ромку, потому что он лежит на полу, на самом проходе. От этого движения снова загорается упрямый живой огонёк.
- Да уберите вы его отсюда! Он ещё вчера вечером помер!
Но Ромка не соглашается.
- Я полежу, мужики. Полежу здесь. Только подлатайте, - хочет сказать он.
Кто-то снова хватает его под мышки и волочит. Ромка понимает, куда: обратно в морг. И тогда, собрав остатки сил, Ромка стонет громко, насколько может.
- А этот ещё живой! Удивляется кто-то.
А дальше - темнота. Не тоннель, ни ад, ни рай. Просто темнота, как в глубоком колодце. И также, как в колодце, холодная неживая тишина. Холодно. Если холодно, значит я жив? - спрашивает Ромка, но нет ответа. Он, как будто, идёт. Только не поймёт, куда? Где тут начало, где конец, братцы? И вдруг понимает: а здесь нет ни начала, ни конца. Он, как точка во Вселенной. И в нем одном, в его растерзанном теле, собраны воедино и начало, и конец. И жизнь, и смерть. Но жить лучше, - думается ему. Хотя с такой жизнью помереть бы уже, отмучаться...
- Ты посмотри, а этот ещё живой! - удивляется кто-то.
- Живой, - бурчит врач.
И снова упрямо загорается огонёк одинокой свечи. Его треплет сквозняком и холодным ветром, но он горит и больше не гаснет.
- Эй, - слабо зовёт Ромка. И неожиданно перед ним возникает сестра.
- Очухался, милый? - она смеется.
- Руки, ноги есть? - первое, что спрашивает Ромка.
- Есть, - бодро докладывает она, - живот тебе разворотило, солдатик. Кушать пока нельзя.
При мысли о еде Ромку опять начинает рвать. Сестра резво подставляет лоток. Рвотные позывы забирают остатки сил, и Ромка снова отключается. Просыпается он снова не в морге. Это хорошо.
- Сестра, милая, мне нужно...
- Чего тебе?
- Ну это... в туалет.
- Какой тебе туалет, солдатик, - опять смеется.
И тут же кричит: «Вера Ванна, принесите ему утку!»
Санитарка приносит утку.
- Давай, родной, не один здесь!
Что, прямо при ней? Ромка стыдится и краснеет. Надо же, только что чуть не помер, а теперь перед бабой стыдно. Но организм требует. Ромка использует утку по назначению и, не глядя, отдает.
- Ишь ты, какой нежный! - громко говорит санитарка, и все женщины смеются.
А Ромка расплачивается частичкой своей мужской гордости…
За три месяца от его мужской гордости остаются одни лохмотья. Оказывается, он вообще ничего не может сам. Но Ромка держится. В трудные минуты смотрит на соседа по койке. Тот вообще без рук. И таких, укороченных, полная палата. Поэтому Ромка не жалуется, молчит. Боль, лихорадка, бред – все смешалось в его голове, и он уже не отличает реальность от галлюцинаций.
А однажды приснилась мать. Деревня, проводы. Мать крестит его на глазах у всех, плачет. Ромке неловко, и он, отстраняя ее от себя, весело кричит: «Да ладно, ма, живы будем, не помрем!» И прыгает в машину. А теперь кажется, доведись ему попасть домой, ноги бы обнял. Упал бы у порога родного дома. Если уж помирать, то пусть хоть здесь закопают, в жирную густую деревенскую землю. Чтобы осталась могилка - след на планете. Только мать жалко: обещал же ей живым вернуться. И что-то упрямое дерзкое шевелится внутри: обещал же! И Ромка скрипит зубами от боли, от беспомощности, от обиды.
- Ты чего? – шепчет сосед, - больно?
Больно, брат! Внутри больно. В душе!
Но упрямый живой огонек с тех пор горит все сильнее и ярче. Жить! Только жить! Вернуться домой, к матери, к родному порогу. И Ромка медленно, с натугой, идет на поправку…
Ромка вспоминает все это и вздыхает, переворачивается на другой бок. Вернулся, с того света вернулся. И забухал, как черт. На тачке гоняли пьяные, сносили заборы, крали кур, стреляли собак. Но все бесполезно. Стоит только закрыть глаза, и перед глазами война. Угольно-черная. Кроваво-красная. Война, которой нет ни конца, ни края. Ее нельзя забыть. Значит, придется помнить. И жить…
Только перед самым рассветом, Ромка, наконец, закрывает глаза. Зевая, с головой накрывается простыней. Он так и не разделся.  Но сон наваливается, как мамонт, обнимает темнотой. Вдруг кто-то набрасывается на него всем телом, обеими руками вцепляется в горло. Ромка открывает глаза, хрипит. Ушастый! Он пытается разжать его пальцы, но ушастый вцепился мёртвой хваткой. Темнеет в глазах... И тут кто-то с силой бьёт соседа по голове. Воспользовались передышкой, Ромка сбрасывает с себя ушастого, выскакивает с кровати. Хрипит, кашляет, хватаясь за горло. Это Ланка! Стоит с ножкой от табуретки наперевес. А ушастый уже тут как тут, вскакивает, бросается на Ланку. Но та наносит ему такой сокрушительный удар, что солдат падает, как подкошенный. Но она бьёт снова. А глаза бешеные, как у зверя.
- Хватит! - кричит Ромка, но Ланка не слышит.
Перепрыгивает через кровать и снова бьёт. Ромке кажется, он слышит, как хрустят кости. Он ловит Ланку за руки, и едва сам не получает по голове. Тогда он хватает её сзади за талию и оттаскивает от ушастого. Валит на кровать. Она вырывается, зло, молча. Ромка с трудом удерживает её. Сильная! Какая-же она сильная! Ромка кричит на весь госпиталь. Наконец, приходит помощь. Санитарка резко включает свет. Ланка зажмуривается и отпускает свое оружие. Ромка разжимает объятия и, тяжело дыша, сам отползает на койку. Ну и дела у вас тут, товарищи выздоравливающие... Санитарка долго ругается. Потом приходят заспанные санитары и утаскивают ушастого. У него вся голова в крови. Ромка старается не смотреть. А Ланка ложится обратно. Глаза наливаются пустотой. Так же сворачивается калачиком, затихает в кровати.
На второй день Ромке надоедает такое лечение. Лежишь весь день, как бревно. И здоровый станет психом. И он тормошит Ланку.
- Вставай!
Та не понимает. Но Ромка настойчив. От солнечного света Ланка щурится, закрывает лицо рукой. Он тянет её за руку. Она не очень идёт, сопротивляется. Он, как будто, тащит козу на веревке. Приводит ее к тем камням, прикладывает её руки к серым немым исполинам. А здесь цветы рвали, помнишь? Ромка снова пытается найти цветок, но находит только какой-то серый одуванчик. Ничего, и одуванчик сойдёт. Он даёт ей понюхать цветок, вкладывает в ладони. А здесь вишни цвели! Но наблюдают они только обломанные кусты. Ладно, это плохой пример. Он ведёт ее дальше.
- Ланка, ты помнишь? Посмотри! Нет, сюда посмотри!
Вот оно: роскошное южное небо черным бархатом – от края до края. И звезды острыми огоньками. И тишина. Как будто нет войны. Нет людей. Не стреляют Грады, не бьют минометы. Нет смерти. А есть неумолимый бесконечный ток жизни.
- Это же наше небо, Ланка!
Она смотрит завороженно.
- Вспомнила?
Она тяжело дышит. И вдруг обильные слезы горячие текут из её глаз. Ромка обнимает её.
- Плачь, плачь, девочка. Только вспоминай, милая...
Теперь Ланка не хочет возвращаться в палату. Тормозит на каждом шагу. Ромка улыбается. Ничего, завтра опять пойдем гулять…
Ромка с трудом загоняет подругу в кровать, и сам засыпает, вымотанный, но довольный. Но в темноте палаты, в упрямой памяти, снова оживают призраки прошлого. Ночь. Очень хочется есть. Тушёнка уже кажется манной небесной. Ромка пытается вспомнить ее вкус, жует пустым ртом. А вокруг - сочная густая трава. Много травы... И Ромка с жадностью смотрит на неё. Они уже семь дней в осаде. От голода просто сходишь с ума. Наверное, он теряет сознание. Приходит в себя от того, что друг хлещет его по щекам. Ромка грубо отталкивает его.
- Отвали! – кричит он и… просыпается. Это Ланка бьёт его по щекам. Пытается заглянуть в глаза. Смотрит внимательно... Значит, он опять дрался во сне.
- Милая!  Я тебя не задел?
Ромка хватает её за руки, за плечи. Но Ланка пятится назад, в свою койку, сворачивается клубочком...
На следующий день Ромка сам едва поспевает за Ланкой. Она останавливается возле каждого пенька, каждой ветки. Молча поворачивается к нему, как будто спрашивает: это тоже наше? И Ромка, напрягая память, рассказывает: да, здесь сидели, смеялись, здесь радио слушали. Подходят к большой воронке. А тут, особо, и рассказывать-то нечего. Долбанули так, что...  Кто придумал выражение "Костей не соберешь", он точно был отсюда, из Моздока. Кто тут рядом стоял - так и не собрали. Песком засыпали. Но Ланке тут тоже не нравится. Она идет дальше, и вдруг они видят поле. Целое поле голубых васильков. Пахнет медом и свежескошенной травой, гудят пчелы и толстые неповоротливые шмели. Пчелы ловко ныряют головой внутрь цветка. Шмели повисают на нем, выставив мохнатый задик. Цветок чуть не сгибается пополам от тяжести, но, все же, отдает драгоценную каплю живительного нектара.
Ланка снова поворачивается к Ромке. Как будто, спрашивает: А это наше?
- Вспомнила?
Нет, не вспомнила. Но доверчиво смотрит на него. И глаза уже не пустые. И тогда Ромка обнимает Ланку, целует мягко, одними губами. Прижимает к себе, гладит гибкое послушное тело. Память - пустяки. Главное, что она рядом.
- Конечно наше. Весь мир наш. Наш с тобой, милая!
***
Ну что, Родина, ведь тебе нужно только живое мясо! Дохлое - списать. Полудохлое - спрятать с глаз долой. Всех этих уродов, безногих, безруких, с прострелянной башкой, расчеловеченных. Чтобы нормальные люди не видели. Не помнили. А лучше - вообще не знали....
***
ПТСР (посттравматическое стрессовое расстройство) — это тяжелое нарушение психики, которое возникает после пережитого мощного травмирующего события (катастрофы, насилия, боевых действий, потери близкого). Лечить ПТСР необходимо потому, что это сбой в биологических системах организма и работе мозга, а не просто «плохое настроение» или слабость характера. Без профессиональной помощи расстройство может не пройти само, а лишь усугубиться, перерастая в глубокую депрессию, панические атаки, зависимости или даже суицидальное поведение. Более 80% участников боевых действий с ПТСР не обращаются за квалифицированной психологической или психотерапевтической помощью.


Рецензии
«Мятежный огонь» — яркий и очень живой рассказ о войне, товариществе и человеческой стойкости. Особенно запоминаются Ромка и Ланка: сильные, смелые и по-своему уязвимые. В тяжёлых обстоятельствах между ними постепенно появляются доверие, забота и взаимопонимание. Автор удачно сочетает напряжённые сцены с тонким юмором и бытовыми деталями, поэтому герои кажутся настоящими. Несмотря на суровую обстановку, в тексте чувствуется тепло и вера в человека. Читается с большим интересом

Андрей Слуков   07.11.2026 18:37   •   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.