Там, где кончается дорога

Запах. Боже, этот запах. Сушёные травы, старое дерево, ещё что-то... не знаю, как объяснить. Может, так время пахнет, когда его слишком много в одном месте. Я стояла в прихожей, чемодан в руке, и думала — зря приехала. Серьёзно. Три часа электричка, потом попутка, просёлок... и вот ты в дыре, где даже связь не ловит. Мама звонила — я даже не услышала, телефон молчал весь день. Ладно, разберусь потом.

Кстати, я забыла зубную щётку. Придётся бабушкиной пользоваться. Фу. Но я быстро привыкла.

Бабушка умерла в сентябре. Тихо, во сне. Как она и хотела, говорят. Мама позвонила утром — голос странный, не плачущий, а... пустой какой-то. Я приехала, постояла у могилы, поела кутьи (невкусная, кстати), уехала обратно. А через неделю — письмо от нотариуса. Дом, участок, всё по наследству. Надо решать. Продавать или оставлять. Я не знала. До сих пор не знаю, если честно.

Я приехала посмотреть. На три дня, максимум на четыре. Собрать вещи, сделать опись, вызвать риелтора по телефону. Всё просто.

Первую ночь спала плохо. Матрац проминался, подушка пахла нафталином, за окном ветер — настоящий осенний, с дождём. К пяти утра сдалась. Встала, накинула бабушкин халат (он висел в спальне, не удержалась, прости, ба), пошла на кухню. Чай. Мне нужен был чай.

И тут — он.

Стоит у калитки. Мужчина. Высокий, в тёмной куртке, руки в карманах. Смотрит на дом. Не на меня — на дом. Как будто считает окна или вспоминает что-то. Дождь моросит, фонарь не горит (он тут никогда не горел, бабушка говорила, что его ещё в девяностых разбили). Я сначала подумала — показалось. Моргнула. Он стоит.

Потом он повернул голову. Увидел меня. Кивнул. Просто так, по-соседски, и ушёл. Я стояла с чашкой, смотрела, как он... растворился в тумане за огородами. Нет, серьёзно. Растворился. Я моргнула — его нет. Как будто и не было. Чашка в руке стынет. Я даже не заметила, как допила чай.

— Сосед, — сказала вслух. Голос глупый какой-то.

Днём пошла в магазин. Он тут один, на полдороги между нашей деревней и соседней (её уже почти никто деревней не считает — дачи, пара жителей, всё). Продавщица, тётя Нюра, помнит меня.
«Ой, Леночка, выросла какая. Бабушку твою жалко, хорошая была».
Я киваю, беру хлеб, молоко, чай в пакетиках (свой забыла, дура), и тут она говорит:
— А ты с Михалычем познакомься. Рядом живёт, через два двора. Поможет, если что. Мужик хороший.
— Михалыч?
— Ну, по батюшке. Так — Михаил. Один тут, хозяйство небольшое. Дрова, баня, всё своё.

Я кивнула. Хотя знакомиться ни с кем не собиралась. Три дня, может четыре, и уехать. Зачем мне сосед? Но тётя Нюра смотрела так, будто обиделась, и я пообещала. На всякий случай.

Вечером он снова пришёл. Я сидела на крыльце — бабушкино кресло-качалка всё ещё стояло, я на него села машинально, как будто оно меня ждало — и пила чай. Он шёл по дороге медленно, без спешки. Увидел меня, остановился.
— Добрый вечер.
— Добрый.
— Я Михаил. Сосед.
— Я Лена. Внучка.
— Знаю. Прости, что вчера напугал. Рано хожу, привычка.

Он стоял у калитки, не заходил. Руки в карманах, взгляд спокойный. Лицо — обычное, русское, лет тридцать пять, может. Тёмные волосы, чуть длинные, борода лёгкая. Ничего примечательного. Кроме глаз. Они... не знаю. Зелёные? Серые? В сумерках не разберёшь.

— Чай будешь? — спросила я вдруг. Сама не поняла, зачем.
Он помолчал. Потом кивнул.
— Буду. Спасибо.

Не знаю, как объяснить. С ним было тихо. Не в смысле, что молчал — говорил, отвечал, рассказывал про деревню, про грибы (какие сейчас пошли), про крышу (скоро потечёт, надо проверить). Но рядом с ним — тихо внутри. Как будто он забирал всю суету, всё это городское «надо-надо-надо», и оставлял только... момент. Да. Момент.

Он пил чай медленно. Смотрел в окно. Один раз говорит:
— Хороший у тебя дом. Крепкий.
— Бабушка строила. С дедом.
— Знаю.
— Откуда?

Смотрит на меня. Долго.
— Я тут давно живу, Лена.

На второй день — дождь. Настоящий. Не морось, а ливень. Осенний, холодный, бесконечный. Я сидела в доме, разбирала бабушкины вещи (сложнее, чем думала — каждый предмет тянет воспоминание, а я не готова), и вдруг — стук.

Михаил на крыльце. Мокрые волосы, капли на ресницах, в руках — банка варенья.
— Малиновое. Твоя бабушка любила. Возьми.
— Ты откуда знаешь, что я дома?
— Дым из трубы.

Я засмеялась. Он тоже. Зашёл, стряхнул воду, сел за стол. Мы пили чай с малиновым вареньем — оно было густое, тёмное, настоящее, с целыми ягодами, которые приятно лопались на языке — и он рассказывал про бабушку. Оказывается, знал её. Помогал по хозяйству, дрова носил, крышу чинил.
— Она хорошая была. Тихая.
— А ты?
— Что я?
— Ты какой?

Молчит долго. Дождь барабанит по крыше.
— Я разный.

На третий день должна была уехать. Чемодан собран, риелтору позвонила (приедет через неделю). Всё по плану. Но утром проснулась — и поняла. Не хочу. Не хочу уезжать. Не хочу продавать дом. Не хочу в город, в метро, в офис, в эту гонку бесконечную, которая никуда не ведёт.

Вышла на крыльцо. Туман — низкий, густой, молочный. Деревья в нём как призраки. И Михаил там. Стоит у калитки, как в первый раз.
— Ты уезжаешь?
— Должна.
— А хочешь?

Не ответила. Подошёл ближе.
— Лена. Послушай.
— Что?
— Я не человек.

Засмеялась. Он — нет.
— Серьёзно?
— Серьёзно. Я леший. Ну, не совсем. Полулеший. Мать — человек, отец... отец был лес.

Смотрю на него. Стоит спокойно, без улыбки, без шуток. Глаза — наконец разглядела — зелёные. Настоящие зелёные, как листва в июне.
— Ты шутишь.
— Нет.
— Тогда докажи.

Протянул руку. Коснулся старой яблони у забора — той, что бабушка считала мёртвой (не цвела лет пять). И яблоня... нет, не расцвела. Это было бы слишком, как в дешёвом кино. Но на одной ветке, прямо на моих глазах, появился лист. Зелёный, живой, не осенний.

Я села на ступеньку. Просто села. Ноги перестали держать.
— Охренеть.
— Вот так обычно и реагируют.

Я смотрела на него, он смотрел на меня. Дождь капал с крыши. Где-то вдалеке лаяла собака. Всё было как обычно, кроме одного — яблони с зелёным листом в октябре.

Говорили долго. Рассказывал. Про то, что хранит этот лес — не весь, только вокруг деревни. Про то, что нельзя уходить далеко. Про то, что видел, как бабушка была маленькой, как выходила замуж, как хоронила деда.
— Ты её любил?
— Как человека любят лес. Тихо. Без слов.
— А меня?

Молчит. Дождь начался снова.
— Лена. Мне нельзя.
— Почему?
— Потому что я не старею. А ты будешь. Потому что я привязан к этому месту. А ты — нет. Потому что...
— Потому что что?
— Потому что я боюсь.

Встала. Подошла. Взяла за руку. Тёплая, живая, с мозолями — как у человека, который работает руками.
— А я не боюсь.

Четвёртый день. Не уехала. Риелтору сказала — передумала. Мама позвонила, удивилась, потом «ну как знаешь». Михаил пришёл вечером. Сидим на крыльце, пьём чай, смотрим, как темнеет.
— Покров скоро.
— Что?
— Покров. Четырнадцатое октября. Старый праздник. Считалось, в этот день земля встречается с небом. Первый снег, последний лист. Граница тонкая.
— И?
— И в этот день можно сделать выбор. Остаться или уйти. Навсегда.

Смотрю на него.
— Ты предлагаешь?
— Я предлагаю подумать.

Думаю до сих пор. Чемодан стоит в прихожей, нераспакованный. Риелтор звонил ещё раз — не взяла. Мама пишет в вотсап, отвечаю коротко. Михаил приходит каждый день. Иногда утром, иногда вечером. Не говорим про выбор. Просто живём. Он помогает чинить крышу (правда, течёт), я готовлю ему еду (ест как человек, всё ест, даже мясо, хотя я спросила один раз — сказал «я не олень»).

Вчера принёс букет. Осенний — кленовые листья, рябина, какие-то сухие травы. Красивый.
— Это что?
— Так. Увидел, собрал.
— Ухаживаешь?

Засмеялся. Редко смеётся, но когда смеётся — хорошо.
— Может быть.

До Покрова четыре дня. Я не знаю, что решу. Может, уеду. Может, останусь. Может, это всё бред и я просто устала от города, придумала себе сказку. Психолог бы сказал — эскапизм. Мама сказала бы — опомнись.

Но яблоня зелёная. Сама видела.
И руки тёплые. И варенье вкусное. И тихо с ним. А в городе шумно. Всегда шумно.

Ладно. Посмотрим, что будет четырнадцатого.
А пока — чай с малиной. Дождь за окном. И он где-то там, в лесу, ходит. Чувствую. Не знаю как, но чувствую.
Странно всё это.
Но хорошо.
Вот.