Заграница нам поможет

 

 Петр Иванович сидел на кухонном табурете у самого окна. Пальцем вел по глянцевой странице старого журнала, из кладовки который, с антресолей. Бумага под подушечкой скользкая такая, холодная... В кухне духота стояла тяжелая, окна-то распахнуты, да только воздух не шевелился вовсе над садовой дорожкой. А на снимке этом — немецкий дворик. Кусты подстрижены ровнехонько, гравий по линейке и инструмент на стене сарая висит — от самого большого топора до маленькой лопатки, строго по росту.

— Хватит, — пробормотал Петр Иванович.

Глухо так получилось, в пустой комнате. Стул отодвинул резко, ножки с противным скрежетом проехались по линолеуму — оставили две серые полосы. Встал, к стене шаг сделал, где календарь висел. Сорвал листок за прошлый месяц, скомкал в плотный ком и сунул в ведро под раковиной. Оттуда сразу потянуло сырой картошкой да луковой шелухой.

Мария Сергеевна вошла тихонько, в руках — сковорода чугунная, тяжелая, ручка полотенцем обмотана. Поставила на конфорку, спичкой чиркнула. Огонь вспыхнул синим, облизал дно закопченное, и сразу запахло газом да маслом. Глянула на него искоса. А Петр Иванович уже маркером красным давил на бумагу, черкал дни прошедшие. Маркер скрипит, кончик аж разлохматился весь.

— Ты чего затеял-то опять, Петр? — спросила, разбивая яйцо о край сковороды. Белок зашипел сразу, свернулся белым, а края прижариваться стали.

— Порядок нужен, Маша, — бросил, не оборачиваясь. — Завтрашний день распишем. С семи утра. И никаких «потом». У них там все по секундам, а у нас — суета одна. Пора по системе жить, а то распустились совсем.

Маркер на стол бросил. Тот покатился, прямо в лужицу от чая упал. Петр Иванович вытащил платок, вытер его тщательно, сложил вчетверо и обратно в карман брюк сунул.

В семь утра будильник зазвенел. Старый такой, с колокольчиками. Петр Иванович по кнопке ладонью хлопнул еще до того, как тот разошелся. Встал сразу, кровать заправлять — чтобы углы ровно, складка к складке. На завтрак — овсянка на воде. Две ложки отмерил крупы сероватой, в кастрюльку высыпал, соли щепотку. Стоял над плитой, мешал ровно минуту, чтобы без комочков, вглядывался в эту крупу, будто дело государственной важности.

— Пап, ключи где? — сын в дверях показался, сонный совсем. Волосы торчком, на футболке пятно от кофе.

Петр Иванович за столом сидел, на стрелку настенных часов смотрел. Она подергивалась так, рывками секунды считала.

— На полке. Второй крючок слева. Там, где висеть должны, — ответил, не поворачивая головы. Не любил, когда отвлекают.

Сын хмыкнул только и ушел. Петр Иванович поднялся, блокнот взял и во двор вышел. Солнце уже припекало, на смородине роса блестела еще. Достал рулетку металлическую, с треском ленту вытянул. Стал замерять расстояние между кустами. Сорок сантиметров от корня. А в журнале-то — шестьдесят написано! Воткнул в землю колышек деревянный, бечевку привязал — пересаживать надо, хоть поясница от утренней сырости уже ныть начала.

Сосед Михаил у забора стоял, на лопату перся, трубку о каблук выбивал.

— Петрович, ты чего там геодезией занимаешься? — усмехается. — Смородина же не забор, она живая!

— Система, Михаил, — отрезал Петр Иванович и пот со лба рукавом вытер. — Чтобы каждый сантиметр работал.

— Семь раз отмерь, — сплюнул сосед на дорожку. — Поливать надо, вон жара какая, сгорит же все.

Петр Иванович промолчал только. В гараж пошел, в темный угол. Взял молоток старый, ржавый весь, ветошью чистить стал. Нашел гвоздь в стене — криво забит. Вытащил плоскогубцами, уровень приложил и забил заново, ровно, чтобы пузырек строго посередине встал.

Рядом на верстаке валялся старый садовый секатор со ржавыми лезвиями. Петр Иванович взял его, с усилием сжал ручки — они заедали, пружина от старости ослабла и скрипела. По инструкции из журнала такой инструмент подлежал немедленной утилизации. Он повертел его в руках, поглядел на тупые лезвия, вздохнул и бросил в жестянку с мусором. Потом попытался пристроить на стену ручную пилу, но гвоздь под её тяжестью сразу согнулся. Пришлось снова брать молоток, чертыхаться вполголоса и забивать все по новой, потому что порядок требовал жертв, а рассохшиеся доски в сарае никак не хотели держать железо с первого раза.

После обеда в магазин пошел. Шел быстро так, шаг чеканил. Внутри пахло привычно — хлебом кислым, колбасой дешевой да махоркой. Тетя Валя за прилавком деньги пересчитывала в тетрадке.

— Молоко давай, — говорит Петр Иванович.

— В холодильнике бери, вон дверь, — не поднимая головы, отмахнулась она.

Открыл дверцу, пакет достал. Мокрый такой, в испарине весь. Со списком сверил: молоко есть, хлеб есть, а масло забыли записать. Развернулся к кассе, да ногой за ящик пустой зацепился. Ящик с грохотом набок, бутылки звякнули, одна пивная выкатилась и вдребезги о бетон. Поплыл запах кислый, солодовый. Петр Иванович присел осколки собирать, палец порезал до крови, но даже не поморщился — о штанину вытер и все.

— Ну куда спешишь, Петрович? — вздохнула тетя Валя, откладывая исписанную ручку и глядя на него поверх очков в треснутой оправе. — Всю жизнь не переделаешь. Раньше вон спокойнее был, на гитаре бренчал с ребятками, а теперь всё куда-то бежишь, всё по линейке норовишь. Мужик какой-то у ящика с хлебом хмыкнул в усы: «Немецкий порядок на старости лет захотел, видать, пенсию евро прислали». Петр Иванович пропустил это мимо ушей, сжав зубы. Он молча бросил мелочь на потертый деревянный прилавок, взял мокрый пакет и быстро вышел на улицу, на духоту эту.

За полчаса до этого Петр Иванович сидел за кухонным столом при тусклом свете одинокой лампочки. Перед ним лежали листы с графиками уборки и прополки, расчерченные красным маркером. В комнате стояла тишина, только за стеной монотонно гудел старый холодильник. Мария Сергеевна тихо подошла со спины, поставила перед ним кружку с остывающим чаем. — Опять чертишь, Петя? — тихо спросила она, заглядывая в бумаги. — Глаза ведь сломаешь в полумраке. Жизнь-то не в тетрадке написана. — Ты не понимай, Маша, — буркнул он, не поднимая головы. — Порядок должен быть во всем, иначе развалится всё к чертям. Она вздохнула, ничего не ответила, отошла к окну. А через пять минут в прихожей уже загремели ботинки Николая.

Вечером Николай заявился, без стука даже. В чехле гитару тащит. На коврике в прихожей сразу следы серые от ботинок остались.

— Здорово, хозяева! Заскочил вот…

Петр Иванович у стола стоял, где графики разложены были. — Николай, по расписанию сейчас чтение. Не мешай. — Да брось ты! — засмеялся тот, чехол на диван кинул. — Маш, а пожрать есть чего? Голодный, как волк.

Мария Сергеевна из кухни вышла, руки о фартук вытирает. Посмотрела на мужа, на Николая. Подошла к столу, графики эти сгребла в сторону и сковороду с картошкой жареной прямо на чертежи поставила.

— Не все по линейке меряется, Петя, — тихо так сказала.

Николай по струнам ударил. Звук этот заполнил комнату всю, в серванте зазвенело. Петр Иванович на жену посмотрел — улыбается она. И плечи у него сами опустились, пальцы разжались.

Сидели до полуночи. Ели прямо со сковороды, чай пили из кружек с отбитыми ручками. Петр Иванович смотрел на Николая, на пальцы его, на жену смеющуюся, и понимал: картошка эта и шум этот простой дороже любого немецкого порядка.

Утром колышки из земли выдернул молча, бечевку смотал, а рулетку в самый дальний ящик швырнул. График со стены сорвал, скомкал и в ведро выбросил. В доме тихо тикали часы. Вышел на крыльцо, закурил, глядя, как солнце поднимается. Завтра надо просто огород копать — руками, без всяких линеек, как всегда жил.


Рецензии