На краю Вселенной. Космопорт
Вечер был самый обыкновенный. Такой обыкновенный, что даже голуби на крыше гаража сидели как-то уныло, будто им не заплатили.
Двор собрался у гаража. Не потому, что было дело. А потому, что теперь так было заведено: вечер, стол, чай, пирог, разговоры. Баба Зина говорила, что это называется «традиция». Заглушкин говорил, что это называется «ужин». Кузьмич говорил, что это называется «пора домой», но всё равно сидел.
— Ну что, — сказал Завтраков, усаживаясь на свой ящик. — Крышу в детдоме доделали. Что дальше?
— Дальше — отдыхать, — сказал Кузьмич. — Я лично собираюсь отдыхать неделю. Может, две. Я заслужил.
— Ты метёлку-то отложи, — сказала баба Зина. — Тогда и отдохнёшь.
— Метёлка — это не работа, — обиделся Кузьмич. — Это… — он поискал слово, — аксессуар.
— Аксессуар у него, — фыркнула баба Зина. — Аркашка у нас аксессуар. А метла — это метла.
Аркашка, который в это время настраивал камеру на штативе, поднял голову.
— Это почему я аксессуар?
— А потому что висишь на шее как украшение, — сказала баба Зина. — Только и делаешь, что снимаешь.
— Так я же летопись веду! — возмутился Аркашка. — Вот, пожалуйста. Три часа восемьдесят гигабайт. Назвал «Как мы крышу крыли». Могу выложить.
— Не выкладывай, — хором сказали Завтраков и Степаныч.
— Почему?
— Потому что там Кузьмич матерится, — сказал Степаныч.
— И Заглушкин с крыши чуть не упал, — добавил Завтраков.
— И я пирог с маком не вовремя вынула, — сказала баба Зина. — Ещё позор какой — на всю страну.
Заглушкин, который сидел на перевёрнутом ведре и прихлёбывал чай, обиженно поставил кружку.
— Я, между прочим, не чуть не упал. Я вовремя упал. По технике безопасности. Там угол наклона был критический, и я произвёл экстренную эвакуацию. По кратчайшему пути.
— По кратчайшему пути в кусты, — уточнил Кузьмич.
— Это была мягкая посадка! — сказал Заглушкин. — Я её планировал!
— Кактус цел? — спросил Денежкин.
Заглушкин осторожно заглянул за пазуху.
— Цел, — сказал он с облегчением. — Спасибо за беспокойство. Хоть кто-то ценит.
Баба Зина разлила чай. Пирог был с капустой — потому что «с маком я вам не доверяю, вы его всё равно не оцените». На столе стояла банка огурцов Денежкина. Рядом — окуни Степаныча, уже почищенные и готовые к жарке, но никто их не жёг, потому что было лень.
Гена сидел чуть в стороне. В кепке, в комбинезоне, с гаечным ключом в руке, которым он не пользовался, а просто держал, как другие держат удочку. Смотрел на небо. На небе ничего не было — так, обычное небо, с одной-двумя звёздами, пробившимися сквозь городской свет.
— Ген, — позвал Заглушкин. — Ты чего такой?
— Какой?
— Задумчивый. Как будто у тебя в кармане что-то жужжит, а ты не признаёшься.
Гена промолчал. Потом сказал:
— У меня в кармане пульт.
— Ну вот. Я же говорил.
— Он не жужжит. Он мигает.
Все обернулись к Гене.
— Мигает? — переспросил Завтраков. — То есть как?
— Обыкновенно. Лампочки внутри. Раньше просто горели. Теперь мигают.
— И давно?
Гена посмотрел на часы. Потом на небо. Потом снова на часы.
— Часа три. Может, четыре.
В наступившей тишине было слышно, как Денежкин тихо положил вилку, которой ковырял в банке с огурцами.
— И ты молчал? — спросила баба Зина.
— Я думал, это ничего не значит.
— А если значит?
Гена не ответил. Он вытащил пульт из кармана и положил на стол.
Все перегнулись. Пульт был самый обыкновенный с виду — серый, с кнопками, ничем не примечательный. Таким обычно переключают каналы, когда скучно. Только на боку у него была маленькая лампочка. И она мигала. Ровно, спокойно, как метроном.
— Похоже на судовой хронометр, — сказал Степаныч. — Видал такие в ремонтном. Только там они тикают, а этот — мигает.
— А что он вообще значит? — спросил Колька.
Все посмотрели на Гену.
Гена помолчал. Потом сказал:
— Это моя связь. С домом.
— С этим? — изумился Заглушкин. — С гаражом?
— С домом, — повторил Гена. — С Kepler-186f.
Двор затих.
— С того света, что ли? — уточнил Кузьмич.
— С того неба, — поправила баба Зина. — Не перебивай.
Кузьмич не стал спорить. Может, потому что понял. А может, потому что пирог был вкусный.
— И что значит «мигает»? — тихо спросил Завтраков.
Гена поднял голову. Посмотрел на Завтракова. На всех остальных. На небо.
— Значит, слышат, — сказал он просто. — И отвечают.
— Кто?
— Они. — Гена показал рукой на небо. Не на звезду, не на точку — просто на небо, вверх, широко. — Они летят. Ко мне.
— А когда?
— Когда долетят.
Двор молчал. Тишина была такая, что слышно было, как где-то в соседнем дворе лает собака. Потом Заглушкин, который никогда не умел молчать дольше трёх секунд, сказал:
— А мы… — Он запнулся. Потом поправился: — А ты… ты готов?
Гена задумался. Надолго. Так надолго, что баба Зина уже начала беспокоиться, не сломался ли он.
Потом он сказал:
— Не знаю. Я ждал этого двенадцать лет.
— И?
— И вот дождался. А что делать — не знаю.
Он взял пульт. Повертел в руках. Положил обратно на стол. И в этот момент мигание изменилось. Стало быстрее. Потом ещё быстрее. Потом пульт тихо щёлкнул и затих.
Все уставились на него.
— Всё? — спросил Денежкин.
— Всё, — сказал Гена. — Они здесь.
— В смысле — здесь?!
Гена не ответил. Он уже смотрел не на пульт. На небо.
И тут двор увидел.
________________________________________
Над Заречным, там, где небо сходится с крышами, там, где обычно зажигается первая звезда, — что-то вспыхнуло.
Не метеор. Метеоры падают вниз. Это двигалось вверх — медленно, будто кто-то очень осторожно чиркнул по ночному небу спичкой и стёр её. Свет был не яркий, не режущий глаза — тихий, тёплый, как свет в окне, когда в доме ждут.
Все высыпали на улицу.
У подъезда дома номер семь стояла баба Зина в пальто поверх халата. У дома номер пять — Никифоров в тренировочных штанах и тапках. У гаража — Кузьмич с метлой, потому что на улицу без метлы он уже не выходил. Из окна второго этажа высунулся Денежкин. Из окна третьего — Аркашка с камерой. Из подъезда номер три вышла Валя в почтовом плаще — она как раз заканчивала вечерний обход. Из-за железной дороги, от своих «Жигулей», прибежал Колька.
И все смотрели на небо.
Свет двигался вверх. Медленно. Красиво. В полной тишине. И вокруг него — как круги на воде — расходились волны.
— Что это? — шёпотом спросил Заглушкин.
— Это сигнал, — сказал Гена. — Он уходит. Они близко.
— Насколько близко?
Гена помолчал.
— Три дня. Может, два. — Он опустил голову. — Я должен их встретить.
— Ты должен их встретить? — переспросила баба Зина. — Или мы должны их встретить?
Гена посмотрел на неё.
— Мы?
— Ну а как ты хотел? — Баба Зина подбоченилась, как она делала всегда перед важными заявлениями. — Мы тебе не просто так пироги ели. Мы тебе — свои. А раз свои, то и гости твои — наши гости. Так?
Гена открыл рот.
— Так? — повторила баба Зина.
— Так, — сказал Гена.
— Ну вот. — Баба Зина поправила платок. — Значит, надо подготовиться. Как следует. По-человечески. А не как эти… — она махнула рукой на небо, — которые летят неизвестно откуда и даже не предупредили.
— Они предупредили, — сказал Гена. — Пульт.
— Пульт — это не предупреждение. — Баба Зина покачала головой. — Пульт — это прибор. А предупреждение — это телеграмма. Чтобы заранее знать и успеть пирог испечь.
Двор молчал. Потом Кузьмич крякнул.
— Ну раз надо… — сказал он. — Значит, надо.
И, повернувшись, пошёл домой — спать. Потому что завтра было много дел.
________________________________________
Утром Заглушкин прибежал первым.
Он стоял у гаража с молотком и кактусом. Лицо у него было такое, как будто он всю ночь не спал, но был очень этому рад.
— Я придумал! — сказал он.
— Что? — спросил Завтраков, выходя с блокнотом.
— Мы должны построить космопорт!
Завтраков остановился.
— Что?
— Космопорт, — повторил Заглушкин с восторгом. — Место, куда садятся корабли. Как аэродром, только для космоса. Только у нас же космоса нет. Ну, то есть неба. Ну, то есть есть, но… — Он задумался. — В общем, надо построить. Чтобы принять как следует.
— А на чём? — спросил Завтраков.
— На пустыре за гаражами, — сказал Заглушкин. — Там же место есть. И Колька мне поможет. И Никифоров.
— А деньги?
— Будут.
— Откуда?
Заглушкин задумался. Потом сказал:
— Мы же «ЗаречПромПомощь». Мы помогаем другим. Теперь другие помогут нам. Не деньгами — руками.
Завтраков посмотрел на него.
— Ты уверен?
— Нет, — честно сказал Заглушкин. — Но это же интересно!
И в этот момент во двор, пробираясь через лужу, вошла баба Зина. С кастрюлей. С пирогами. Потому что она уже всё решила.
— Ну что, — сказала она, ставя кастрюлю на стол. — С чего начинаем?
________________________________________
К обеду выяснилось: «с чего начинаем» — понятие растяжимое.
Кузьмич сказал, что надо сначала расчистить пустырь.
— А от чего? — спросил Заглушкин.
Кузьмич посмотрел на пустырь. Потом на Заглушкина. Потом на метлу.
— От мусора, — сказал он. — И от тебя, если будешь мешать.
Заглушкин не стал мешать. Он пошёл к Кольке — за инструментами. Колька сказал:
— Ты вообще понимаешь, как строить космопорт?
Заглушкин задумался.
— Нет, — сказал он. — Но у тебя же сварка есть. И лестница. Значит, разберёмся.
Колька посмотрел на него. Потом на небо. Потом на пустырь.
— Ладно, — сказал он. — Только скажи: они на колёсах?
Заглушкин задумался.
— Не знаю.
— А если не на колёсах? Тогда нужна площадка ровная. Или что-то вроде?
— Площадка, — согласился Заглушкин.
— Тогда поехали.
И они поехали — на «Жигулях» Никифорова, за досками. Никифоров всю дорогу приговаривал: «Ох, не нравится мне это. Ох, не нравится. Обычно так и заканчивается: приезжают бабы, плачут, говорят, что ты не тот, за кого себя выдавал».
— Кто приезжает? — не понял Заглушкин.
— В кино, — сказал Никифоров. — В кино так всегда. Прилетают, а потом — раз, и уже плачут.
— У нас не кино, — сказал Заглушкин.
— Это мы ещё посмотрим, — ответил Никифоров. — Это мы ещё посмотрим.
________________________________________
А вечером, когда стемнело, во двор пришёл Степаныч.
Он шёл медленно, опираясь на палку — не потому, что было трудно, а потому, что так было солиднее. Увидев двор, замер. Потом сказал:
— А что у вас тут?
— Космопорт, — гордо сказал Заглушкин.
Степаныч посмотрел на пустырь, где уже был расчищен большой прямоугольник. Посмотрел на доски. На Кольку с молотком. На бабу Зину, которая расставляла скамейки. На Гену, который стоял в стороне и не знал, куда девать руки.
Потом посмотрел на небо.
— Ну что ж, — сказал он. — Река большая. А небо — ещё больше.
— Это да, — согласился Заглушкин.
— А пироги будут?
— Будут.
— Тогда я в деле, — сказал Степаныч и сел на скамейку. — Только сразу говорю: я ничего не умею строить. Я умею смотреть.
— Это тоже важно, — сказала баба Зина. — Кто-то же должен следить, чтобы вы не наделали глупостей.
— Вот это — по мне, — сказал Степаныч.
И остался.
________________________________________
Ночь опустилась на Заречное.
Двор разошёлся по домам. Гараж закрылся. Метла Кузьмича осталась стоять у стены — одна, как часовой.
Гена сидел на ящике. Смотрел на небо.
В кармане у него лежал пульт. Тихий. Молчащий. Он больше не мигал.
Где-то там, далеко, летели к нему те, кто его помнил. А здесь, рядом, спали те, кто его принял.
Гена не знал, как это называется. Там, у него, всё было просто: есть ты, есть твой долг, есть твоё возвращение. А здесь — не просто. Здесь — двор. Здесь — пироги. Здесь — баба Зина, которая сказала «садись, гостьей будешь». Здесь — Заглушкин с кактусом. Здесь — Степаныч, который умеет смотреть. Здесь — Завтраков с блокнотом. Здесь — все.
Завтраков вышел на крыльцо. Увидел Гену. Подошёл.
— Не спится?
— Не спится.
Завтраков сел рядом. Помолчали.
— Ген, — сказал наконец Завтраков. — А что ты будешь делать, когда они прилетят?
Гена помолчал. Долго. Потом сказал:
— Не знаю. Я думал, что знаю. Двенадцать лет думал. А теперь — не знаю.
— А чего ты хочешь?
Гена посмотрел на него. На небо. Потом снова на Завтракова.
— Я хочу, — сказал он медленно, — чтобы это было по-нашему.
— По-нашему — это как?
Гена подумал.
— С пирогом, — сказал он. — И чтобы все были вместе.
Завтраков улыбнулся.
— Ну так это просто, — сказал он. — Это мы умеем.
Гена посмотрел на него.
— Умеете, — согласился он. — Это я уже понял.
И в этот момент где-то далеко-далеко, на краю Вселенной, кто-то очень внимательно посмотрел вниз — на маленький двор в маленьком городе, где горел один-единственный фонарь и стояла одна-единственная метла.
И, кажется, улыбнулся.
________________________________________
Конец первой главы.
________________________________________
Заглушкин: «А если они прилетят, а космопорт не готов?»
Кузьмич: «Тогда сядут на пустырь и скажут: „Ну и бардак“».
Заглушкин: «А мы скажем: „Это не бардак, это стройка!“»
Баба Зина: «А потом дадим пирога. И они простят».
Степаныч: «Круги по воде, братцы. Круги по воде».
Кузьмич: «Опять круги. Когда-нибудь мы просто посидим, а?»
Баба Зина: «Посидишь. На пенсии».
Кузьмич: «Так я уже на пенсии!»
Баба Зина: «А метёлку-то не бросил».
Кузьмич: (вздыхает, но не спорит)
Глава 2. «Что сказать»
Утро началось с крика.
— Я не пущу!
Кричал Заглушкин. Он стоял посреди двора, раскинув руки, как будто пытался остановить невидимую машину. В одной руке у него была отвёртка, в другой — кактус. Голова была перевязана свежим бинтом, хотя никто не понимал, зачем.
— Кого не пустишь? — спросил Завтраков, выходя с чашкой чая.
— Их! — Заглушкин показал отвёрткой на небо. — Которые прилетят. Не пущу, и всё.
— А почему?
— А потому что! — Заглушкин задохнулся от возмущения. — Они его заберут! Они прилетят и заберут! И мы останемся без Гены!
Из-за угла гаража вышел Кузьмич с метлой. Вид у него был такой, как будто он уже слышал весь этот разговор — может, даже дважды.
— Кактус убери, — сказал он. — Людей пугаешь.
— Я не пугаю, я защищаю! — сказал Заглушкин. — Это протест. Мирный.
— Мирный протест с отвёрткой?
— А что? — Заглушкин посмотрел на отвёртку. — Это не оружие. Это инструмент.
— Вот и убери.
Заглушкин нехотя опустил руки. Но кактус держал крепко.
— Всё равно не пущу, — сказал он тихо.
— А Гену спросил? — спросил Завтраков.
Заглушкин замер.
— Что?
— Спросил его, чего он хочет?
Заглушкин открыл рот. Закрыл. Открыл снова.
— А какая разница, чего он хочет? — сказал он наконец. — Если его заберут, то заберут.
— Разница есть, — сказал Завтраков. — Большая.
________________________________________
К одиннадцати во дворе собрались все.
Не потому, что кто-то созывал. А потому, что двор теперь был такой — если что-то происходит, все знают. Непонятно как, но знают. Может, баба Зина звонила. Может, Валя разносила. Может, просто чувствовали.
Кузьмич пришёл с ружьём.
— А это зачем? — спросил Завтраков.
— На всякий случай, — сказал Кузьмич.
— Ты из него стрелять-то умеешь?
— Не пробовал, — честно ответил Кузьмич. — Но у меня патроны есть. Соли. На волков.
— Какие волки в Заречном?
— Вот прилетят — может, и волки будут, — загадочно сказал Кузьмич.
Баба Зина, которая всё это время молча стояла в стороне, наконец сказала:
— Ружьё убрал. Немедленно. Мы с гостями воевать не будем.
— А если они не гости?
— Тогда тем более. — Баба Зина посмотрела на него так, что Кузьмич на всякий случай спрятал ружьё за гараж. — Стыд какой. Прилетят люди с неба, а мы их с ружьём встречать будем. Как варвары.
— Это не люди, — сказал Заглушкин. — Это пришельцы.
— Вот и не позорь пришельцев, — отрезала баба Зина. — Они, может, культурные.
— А если нет? — спросил Денежкин, который подошёл с банкой — на этот раз с помидорами.
— Тогда посадим за стол, — сказала баба Зина. — И всё. За столом все культурные.
Наступила тишина.
Потом Аркашка, который всё это время настраивал камеру, сказал:
— А я могу снять! Всё как есть. Для истории.
— Не выкладывать, — хором сказали Завтраков и Степаныч.
— Да не выложу я! — обиделся Аркашка. — Просто сниму. Для себя. И для потомков.
— Для потомков — это если через сто лет, — сказал Степаныч. — Тогда да. Снимай.
Заглушкин сидел на ящике, обхватив голову руками.
— Вы не понимаете, — сказал он. — Вы все не понимаете. Гена — он наш. Он с нами крышу крыл. Он суп ел. Он с пультом этим дурацким по ночам сидит и на небо смотрит. А они — они его заберут. И всё.
— Не заберут, — сказал Завтраков.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что мы спросим.
— Кого?
— Гену. — Завтраков помолчал. — Чего он хочет.
Заглушкин поднял голову. Посмотрел на Завтракова. Потом на остальных. Потом на гаражи. Потом на небо.
— А если он захочет улететь? — спросил он. Тихо-тихо.
Все молчали.
Потом баба Зина сказала:
— Тогда проводим. Как положено.
— Как положено? — переспросил Заглушкин. — Как положено — это как?
— С пирогом, — сказала баба Зина. — И с сараем.
Заглушкин посмотрел на неё. И медленно, очень медленно, опустил кактус. Не потому, что сдался. А потому, что понял: баба Зина не шутит. Она говорит серьёзно. И если Гена захочет улететь, баба Зина правда испечёт ему пирог. И сарай построит. И проводит.
Потому что так теперь было заведено.
________________________________________
Колька, который всё это время молчал, вдруг сказал:
— Так, ну раз мы это… ну, обсуждаем — а где сам-то Гена?
Все обернулись.
Гены не было.
________________________________________
Нашли его на лодочной станции.
Он сидел на перевёрнутой лодке. Рядом сидел Степаныч. Оба молчали. Перед ними лежала река — серая, спокойная, с маленькими волнами от ветра.
Когда подошёл Завтраков, Степаныч сказал:
— А, это ты. Садись.
Завтраков сел на соседнюю лодку.
— Он не разговаривает, — сказал Степаныч. — С утра молчит.
— Совсем?
— С самого рассвета. Пришёл, сел, смотрит. Я ему уху предлагал — не стал. Чаю предлагал — не стал. Только смотрит.
Завтраков посмотрел на Гену.
Гена смотрел на реку.
— Ген, — сказал Завтраков. — Ты как?
Гена не ответил.
— Мы не будем тебя держать, — сказал Завтраков. — Понял?
Гена медленно повернул голову. Посмотрел на Завтракова. И в его глазах было что-то такое, чего Завтраков никогда раньше не видел. Не страх. Не радость. А что-то большое и тяжёлое, как будто человек держал это в себе двенадцать лет и теперь не знал, как выпустить.
— Не будете? — спросил Гена.
— Не будем.
— А если я улечу?
— Поедешь не ты, — сказал Завтраков. — Улетишь. И это твоё решение. Не наше.
— А если я останусь?
— Тогда останешься.
— А если они будут настаивать?
— Тогда мы с ними поговорим, — сказал Завтраков. — По-нашему. С пирогом.
И тут Гена засмеялся.
Первый раз за всё время.
Смех был негромкий, короткий, как будто он сам его испугался. Но это был смех.
— Вы сумасшедшие, — сказал Гена. — Вы все сумасшедшие.
— Это да, — согласился Степаныч. — Всяко лучше, чем нормальные. Нормальные бы меня на реку не отвезли.
Гена снова смотрел на воду.
— Я двенадцать лет ждал, — сказал он. — Каждый день. Каждую ночь. Я смотрел на небо и думал: когда. Когда они прилетят. Потом я понял, что, может, и никогда. И тогда я начал смотреть вниз. И увидел вас.
Он помолчал.
— Я не хочу улетать, — сказал он. — Но я не могу им не сказать. Понимаете? Они летят ко мне двенадцать лет. Они, может, всю жизнь на это положили. И если я просто скажу «я остаюсь» — это будет как будто я бросил их. Как будто всё, что они делали, было зря.
Степаныч молчал.
Потом сказал:
— А ты . — он поднял палец, — не думай, что ты им обязан. Ты никому не обязан. Ты им не долг отдаёшь. Ты просто выбираешь. А они пусть примут. Если примут — хорошо. Если нет — это их беда, а не твоя.
Гена посмотрел на него.
— Ты так говоришь, как будто сам видел.
— Я и видел, — сказал Степаныч. — Я когда с флота пришёл, у меня тоже была история. Только не с неба. С моря. Меня звали на север, на службу. Не по призыву — по желанию. Чтобы, значит, снова в лодку. Надолго.
— И что?
— И я не поехал. — Степаныч посмотрел на реку. — Я остался здесь. И всю жизнь об этом думал: а что было бы, если бы поехал? А потом понял: ничего. Поехал бы — была бы другая жизнь. Остался — вот эта. И эта ничем не хуже. Просто другая.
Он повернулся к Гене.
— Так что не бойся выбирать. Бойся не выбирать.
Гена долго молчал.
Потом сказал:
— Я хочу остаться. Но сначала я должен их встретить. По-человечески.
— По-человечески — это как? — спросил Завтраков.
— С пирогом, — сказал Гена. И улыбнулся.
Завтраков выдохнул.
— Ну, — сказал он, — это мы умеем.
________________________________________
Двор встретил их на холме у станции.
Не потому, что кто-то собрал. А потому, что баба Зина позвонила, а Валя разнесла, а Никифоров подъехал, а Колька прибежал. И вообще, как-то само получилось.
Гена шёл по насыпи, рядом со Степанычем. Он был какой-то другой. Не то чтобы весёлый. Нет. Собранный. Как будто он наконец что-то решил.
Увидев всех, он остановился.
— Вы чего?
— А чего мы? — сказала баба Зина. — Мы ждём.
— Чего?
— Тебя. — Баба Зина подбоченилась. — Ты же решил?
Гена посмотрел на неё.
— Решил.
— И?
— Я остаюсь.
Тишина.
Потом Заглушкин, который пришёл с кактусом, но без отвёртки, сказал:
— А они?
— А они… — Гена помолчал. — Я их встречу. Скажу.
— А если они не поймут?
Гена посмотрел на небо. Оно было ясное, голубое, безоблачное. Где-то там, далеко, летели к нему те, кто его помнил. Но здесь, рядом, стояли те, кто его принял.
— А если не поймут, — сказал Гена, — тогда мы их встретим как следует. С пирогом. Объясним. У нас же теперь «ЗаречПромПомощь». Мы умеем помогать.
Заглушкин поднял кактус.
— Мы умеем, — согласился он.
И двор вернулся в Заречное — готовиться. Потому что до встречи оставалось два дня.
А может, и меньше.
________________________________________
Конец второй главы.
________________________________________
Кузьмич: «А ружьё я всё-таки оставлю».
Баба Зина: «Убери. Это некультурно».
Кузьмич: «А если они первыми начнут?»
Баба Зина: «Пирогом в ответ. Пирогом».
Кузьмич: (вздыхает, убирает ружьё за гараж)
Заглушкин: «А кактус на космопорт можно?»
Завтраков: «Можно».
Заглушкин: «Он не колючий! Он защитный!»
Баба Зина: «Иди паси. Стройка впереди».
Глава 3. «Космопорт»
Стройка началась в шесть утра.
Не потому, что кто-то так решил. А потому, что Заглушкин не спал. Он встал в пять, сварил чайник, надел комбинезон, взял кактус и пошёл на пустырь. И когда Кузьмич вышел в шесть — с метлой, потому что привычка, — Заглушкин уже стоял там, смотрел на пустое поле и держал в руках чертёж.
Кузьмич подошёл. Посмотрел на чертёж. Потом на Заглушкина. Потом снова на чертёж.
— Это что?
— Космопорт.
— А почему он круглый?
— Потому что тарелки круглые.
— Какие тарелки?
— Ну, — Заглушкин замялся, — летающие. Они же тарелки. Значит, садиться должны на круг. Логично?
Кузьмич посмотрел на чертёж. На чертеже был нарисован большой круг, внутри него — квадрат, внутри квадрата — треугольник, а в углах — маленькие крестики.
— А это что? — спросил Кузьмич, ткнув пальцем в крестики.
— Это цветочки.
— Какие цветочки?
— Для красоты. — Заглушкин посмотрел на Кузьмича с надеждой. — Ну чтобы не просто бетон. Чтобы красиво.
Кузьмич долго молчал. Потом сказал:
— Бетона у нас нет.
— А что есть?
— Доски. Гвозди. Метла. И я.
Заглушкин задумался.
— Доски — это хорошо, — сказал он. — Доски — это даже лучше. Экологично.
________________________________________
К восьми на пустыре было уже человек десять.
Никифоров пригнал «Жигули» и сгружал доски. Колька раскладывал инструменты: молотки, пилы, уровень — который, по его словам, «немного врёт, но мы его перевоспитаем». Валя пришла с термосом и сумкой почты, которую она решила разносить позже. Денежкин принёс банку помидоров — «на перекус». Аркашка установил камеру на штатив и объявил, что будет снимать «процесс».
— Только не выкладывай, — сказал Завтраков.
— Да не выложу я! — в который раз обиделся Аркашка. — Я же для потомков!
— Вот и снимай для потомков. Потомки подождут.
Пришла баба Зина. С кастрюлей. Поставила на стол. Осмотрела пустырь.
— Так, — сказала она. — Это что?
— Космопорт, — сказал Заглушкин гордо.
— А это что? — Баба Зина показала на кривой прямоугольник, который уже начал вырисовываться из досок.
— Взлётная площадка.
— А почему она кривая?
— Потому что доски кривые.
— А почему доски кривые?
— Потому что старые.
— А почему старые?
Заглушкин задумался.
— Потому что мы их нашли на свалке.
Баба Зина посмотрела на него. Потом на Кузьмича. Потом на небо.
— Так, — сказала она. — Значит, слушайте сюда. Прилетят к нам гости с неба. Издалека. Может, они вообще первый раз в жизни куда-то прилетают. И что они увидят? Кривую площадку из старых досок?
— А какая разница? — спросил Заглушкин.
— Такая! — Баба Зина всплеснула руками. — Если человек приходит в гости, а у тебя на столе кривая скатерть — что он подумает?
— Что скатерть кривая?
— Что хозяин — неряха!
Заглушкин пристыженно замолчал.
— Значит, так, — сказала баба Зина. — Площадку переделать. Ровно. Красиво. И чтобы цветочки были. Настоящие. Не нарисованные.
— Где ж я цветы возьму? — спросил Заглушкин.
— У тёти Шуры.
Все обернулись.
— У тёти Шуры? — переспросил Завтраков. — У той самой?
— У той самой, — кивнула баба Зина. — У неё палисадник — загляденье. И она мне должна. Я ей в прошлом году банки с огурцами давала. Три штуки. Так что пусть отрабатывает.
Заглушкин посмотрел на Завтракова. Завтраков посмотрел на бабу Зину.
— А она… — начал Заглушкин, — ну, это… не пошлёт?
— Пошлёт, — уверенно сказала баба Зина. — Но потом даст. Я её знаю.
________________________________________
К обеду пришёл мэр Кукушкин.
Он появился неожиданно, как всегда. В тесном пиджаке, с галстуком, сбившимся набок, с папкой под мышкой. Остановился на краю пустыря. Посмотрел на доски. На людей. На кастрюлю. На Аркашку с камерой.
— Так, — сказал он. — А что здесь происходит?
— Космопорт, — сказал Заглушкин.
Мэр посмотрел на него.
— Что?
— Космопорт. Мы строим. Принимать гостей.
— Каких гостей?
— С неба.
Мэр помолчал. Потом открыл папку. Посмотрел в неё. Папка была пустая — как всегда. Закрыл.
— Так, — сказал он. — А разрешение есть?
Все замерли.
— Какое разрешение? — спросил Завтраков.
— На строительство. На землю. На всё.
— Иван Семёнович, — сказал Завтраков. — Это пустырь. Здесь ничего нет. Только трава.
— Вот именно, — сказал мэр. — А теперь будет космопорт. А разрешения нет. Это как называется?
— Помощь? — предположил Заглушкин.
— Это называется самоуправство, — сказал мэр. — И это, между прочим, статья.
Кузьмич, который всё это время молча стоял с метлой, вдруг сказал:
— А ты, Иван Семёнович, когда в отпуск едешь — разрешение берёшь?
Мэр посмотрел на него.
— При чём тут отпуск?
— А при том. Гости к нам летят. Не по расписанию. Мы их ждём. Строим. А ты пришёл и — разрешение. Ты бы ещё у Степаныча спросил, разрешено ли ему на реке сидеть.
Мэр задумался. Папка под мышкой как-то сама собой приоткрылась и снова закрылась.
— Гости, значит, — сказал он. — С неба.
— С неба, — подтвердил Заглушкин.
— А почему я не знал?
— А тебе никто не говорил, — сказала баба Зина. — Потому что ты всё равно занят. У тебя же дела. Важные.
Мэр посмотрел на неё. Вздохнул.
— А если они прилетят, а разрешения не будет?
— А мы их посадим за стол, — сказала баба Зина. — И всё. Скажем: извините, разрешения нет. Но пирог есть. Проходите.
Мэр задумался. Потом посмотрел на пустырь. Потом на пирог. Потом на папку.
— Так, — сказал он. — Значит, так. Официально разрешения нет. — Он помолчал. — Но… если это будет не космопорт, а, скажем, общественное пространство с элементами… — он поискал слово, — благоустройства. То можно.
— Можно? — переспросил Заглушкин.
— Можно, — сказал мэр. — Но чтобы цветочки были. И табличка. «Благоустройство общественной территории». Иначе я не смогу оформить.
Заглушкин просиял.
— Будет табличка! — сказал он. — И цветочки! Баба Зина уже договорилась с тётей Шурой!
Мэр вздрогнул.
— С тётей Шурой?
— У неё цветы хорошие, — сказала баба Зина. — Ты же не против?
— Против? — Мэр посмотрел на бабу Зину. — Я — за. Только чтобы она сама разрешение дала. Письменно.
— Тётя Шура письменно ничего не даёт, — уверенно сказала баба Зина. — Она даёт устно. И цветами. И хватит.
Мэр долго смотрел на неё. Потом махнул рукой.
— Ладно. Благоустройство. Цветочки. Табличка. — Он закрыл папку. — Но если что — я не знал.
— Ты не знал, — согласилась баба Зина. — Ты вообще ничего не знаешь. Иди домой, Иван Семёнович. Устал ты.
Мэр ушёл.
А пустырь остался. И на нём — доски, люди, кастрюля и кактус.
________________________________________
К вечеру пришла тётя Шура.
Сначала никто не поверил. Заглушкин даже перекрестился — хотя сроду этого не делал. Кузьмич схватил было метлу, но передумал и поставил её обратно. Аркашка направил камеру. Баба Зина подошла к краю пустыря и встала, скрестив руки на груди, как генерал.
Тётя Шура остановилась. Осмотрела собравшихся. Её глаза в щёлочках стали ещё уже.
— Ну? — сказала она. — Я пришла. Что надо?
— Цветы, — сказала баба Зина.
— Какие?
— Любые. Красивые. Для космопорта.
Тётя Шура помолчала.
— Для чего?
— Для космопорта, — повторила баба Зина. — Прилетают к нам гости. С неба. Надо встретить.
Тётя Шура посмотрела на небо. Оно было ясное. Потом на пустырь. Потом на Заглушкина.
— А этот что тут?
— Он главный, — сказала баба Зина.
— По цветам?
— По всему.
Тётя Шура снова смотрела на Заглушкина. Долго. Заглушкин стоял ни жив ни мёртв.
— Ну, — сказала она, наконец. — Цветы у меня есть. Бархатцы. Хорошие. Две грядки. Могу отдать. Но не просто так.
— А как? — спросил Заглушкин.
— А так. — Тётя Шура выпрямилась. — Я вам цветы. Вы мне — гвозди. И сантехника. У меня кран течёт. И дверь скрипит. Двадцать лет скрипит. Достала.
Заглушкин открыл рот.
— И вот ему, — тётя Шура показала на Кузьмича, — чтоб не матерился при детях. А то слышала я.
Кузьмич поглядел на неё. Потом на бабу Зину. Потом на небо.
— Я не при детях, — сказал он.
— А при ком?
— При вас.
Тётя Шура фыркнула. Но не ушла.
— Ладно, — сказала она. — Цветы принесу. Завтра. В горшках. Чтобы не поели. И кран чтобы починили. А не то заберу обратно.
— Починим, — пообещал Заглушкин.
— И дверь.
— И дверь.
— И чтоб без ругани.
Кузьмич вздохнул.
— Без ругани, — сказал он.
— Ну вот, — сказала тётя Шура. — Тогда и поговорим.
И ушла. А когда она ушла, Заглушкин тихо спросил:
— Она правда вернётся?
— Вернётся, — сказала баба Зина. — Она же сказала.
________________________________________
Ночью выяснилось, что доски кончились.
Сидели у гаража, пили чай, смотрели на пустырь. На пустыре стоял космопорт — вернее, то, что от него осталось: кривой прямоугольник, обложенный досками, и лампочки, которые Заглушкин снял с ёлки и приспособил на столбы. Лампочки мигали. Было красиво. И абсурдно.
— Досок нет, — сказал Колька.
— А сколько надо? — спросил Завтраков.
— Ещё столько же. Может, больше.
Все молчали.
Потом Заглушкин сказал:
— У меня есть идея.
— Какая? — спросил Завтраков.
— Мы же «ЗаречПромПомощь». Мы помогали. Другим. Всем.
— Ну?
— Так пусть теперь другие нам помогут.
Все посмотрели на него.
— Ты в своём уме? — спросил Кузьмич.
— А почему нет? — Заглушкин встал. — Мы же помогали. Детдому — помогали? Помогали. Врачу — помогали? Помогали. Почтальону — помогали? Помогали. Мужику с третьего этажа — помогали? Помогали. Шуре Крючкиной — помогали? Помогали. Так почему теперь не попросить?
— А кто поможет-то? — спросил Денежкин.
— Все, — сказал Заглушкин. — Завтра с утра пойдём и попросим. Не деньгами — руками. Досками. Гвоздями. У кого что есть.
Тишина.
Потом баба Зина сказала:
— Ладно.
Все посмотрели на неё.
— Ладно, — повторила она. — Заглушкин прав. Это не попрошайничество. Это продолжение помощи. Мы помогли — нам помогли. Круг. Степаныч же говорил: круги по воде.
— И это тоже? — спросил Кузьмич.
— И это тоже, — сказала баба Зина. — Круги — они везде. Всюду. И в небе, и на воде. И в досках тоже.
Кузьмич хмыкнул. Но не спорил.
А Гена сидел чуть в стороне. Смотрел на мигающие лампочки. И молчал.
Но молчал как-то по-другому.
Не как человек, который не знает, что сказать. А как человек, который наконец знает — и просто ждёт утра.
________________________________________
Утром пошли.
Заглушкин — к Кольке. Колька — к знакомым. Завтраков — к детдому. Баба Зина — по соседям. Валя — по адресам. Кузьмич — к тем, кому обычно не ходил. Ашот — к своим.
К обеду принесли доски. Много. Кто-то дал гвозди. Кто-то — старую скамейку. Кто-то — ведро краски. Тётя Шура принесла цветы в горшках — бархатцы, оранжевые, в количестве двенадцати штук. И ещё одну горшечную розу — «это вам за то, что без ругани».
К вечеру космопорт был готов.
Он был кривой, но тёплый. Он был из старых досок, но с цветами. Он был на пустыре, но с табличкой: «Благоустройство общественной территории „ЗаречПромПомощь“». И на табличке, в углу, кто-то — кажется, Аркашка — нарисовал маленький кактус.
Гена стоял перед ним.
Долго.
Потом сказал:
— Это мой космопорт.
— Наш, — поправила баба Зина.
— Наш, — согласился Гена.
И в этот момент пульт в его кармане тихо, очень тихо, щёлкнул.
Все посмотрели на Гену.
Гена посмотрел на небо. Оно было уже вечернее, закатное, с первыми звёздами.
— Всё, — сказал он. — Сегодня.
Двор молчал.
Потом Заглушкин сказал:
— Тогда — за стол. Ужин. А потом…
— Потом? — спросил Кузьмич.
Заглушкин посмотрел на небо.
— Потом встречать, — сказал он.
________________________________________
Конец третьей главы.
________________________________________
Кузьмич: «А если они на нашу площадку не влезут?»
Заглушкин: «Влезут! Я её круглой сделал!»
Кузьмич: «А если у них корабль квадратный?»
Заглушкин: (пауза) «Это их проблемы».
Баба Зина: «Заглушкин!»
Заглушкин: «Ну а что? У нас всё по-человечески. Кто не влез — пусть паркуется на пустыре».
Степаныч: «Круги по воде, братцы. Круги по воде».
Кузьмич: «Опять ты со своими кругами».
Степаныч: «А ты приглядись. Может, и не круги это вовсе».
Кузьмич: «А что?»
Степаныч: «А вот доживём — увидим».
Глава 4. «Встреча»
Ужин был тихий.
Не потому, что не о чем было говорить. А потому, что все слова уже были сказаны. Днём — про доски и гвозди. Вечером — про то, как встречать. А теперь, за столом, говорить было нечего. Оставалось только есть и смотреть друг на друга.
Баба Зина поставила на стол всё, что было. Пирог с капустой. Пирог с яблоками. Уху Денежкина. Огурцы. Помидоры. Окуней Степаныча — наконец-то пожаренных. Чай. Варенье. Хлеб.
— Как на праздник, — сказал Кузьмич.
— А это и есть праздник, — сказала баба Зина. — Гости приезжают. Так положено.
— Гости, — повторил Кузьмич. — С неба.
— С неба.
— А мы их встречаем уху.
— Не ухой, а столом. Уха — это приложение.
Кузьмич не стал спорить.
Заглушкин сидел на своём ведре. Кактус он поставил рядом — на землю, аккуратно, чтобы не мешал. Отвёртку убрал в карман. Голова была перевязана свежим бинтом, хотя никто не понимал, зачем. Может, для солидности.
— А как мы поймём, что они прилетели? — спросил он.
— По пульту, — сказал Завтраков.
— А если пульт сломается?
— Тогда по свету. Как в тот раз.
— А если света не будет?
— Заглушкин, — сказала баба Зина. — Ешь пирог.
Заглушкин взял пирог.
Гена сидел на своём обычном месте. В кепке. В комбинезоне. С гаечным ключом, который он положил рядом с тарелкой — как кладут вилку. Он ел молча, но не так, как обычно. Не как человек, который всё понимает и молчит. А как человек, который ждёт.
Пульт лежал перед ним на столе. Он больше не мигал. Но и не потух. Внутри него горел ровный, спокойный свет. Как будто кто-то далеко-далеко держал палец на кнопке и ждал.
— Ген, — сказал вдруг Завтраков. — А ты… ну, это… как его зовут-то? Ну, того, кто летит?
Гена оторвался от тарелки.
— Капитан, — сказал он. — Тэл. И женщина. Её зовут Кира.
— Тэл и Кира, — повторил Завтраков. — Это по-каковски?
— По-нашему.
— А по-простому?
Гена задумался.
— По-простому… Тэл — это как Толик. А Кира — это Кира.
— Так и надо было сразу, — сказал Кузьмич. — А то «капитан», «капитан». Мы что, в армии?
— В той армии никто не служил, — сказала баба Зина.
— Ну мало ли.
Заглушкин вдруг сказал:
— А она красивая? Ну, Кира эта?
Все посмотрели на него.
— Что? — Заглушкин пожал плечами. — Мне интересно.
Гена посмотрел на Заглушкина. Долго.
— Не знаю, — сказал он наконец. — Я её никогда не видел.
— Как не видел?
— Нас не показывают друг другу до полёта. Так положено. Чтобы не… — он поискал слово, — не привязаться.
Заглушкин задумался.
— А ты привязался?
Гена посмотрел на него. Потом на всех остальных. Потом на пульт.
— Привязался, — сказал он.
И в этот момент пульт загорелся.
________________________________________
Свет был неяркий. Не вспышка. Не взрыв. Просто медленно, как утренняя заря, пульт налился тёплым белым светом. И через несколько секунд где-то вдалеке, над пустырём, небо ответило.
Двор встал.
Медленно, не сговариваясь. Как будто кто-то подал знак. Все обернулись на восток — туда, где за крышами домов начиналось поле.
Над полем что-то светилось.
Не звезда. Не падающая звезда. Что-то другое. Большое, тихое, круглое. Оно шло вниз — очень медленно, очень осторожно, как будто боялось упасть не туда. Свет был мягкий, медовый, обволакивающий.
— Красиво, — сказала баба Зина.
— Ага, — сказал Кузьмич. — Прямо как в кино.
— В каком кино?
— В том, где прилетают.
Тётя Шура, которая тоже была за столом — сидела в углу в тёмном пальто, — вдруг сказала:
— Бархатцы бы им понравились.
Все посмотрели на неё.
— Что? — сказала она. — Цветы — они везде цветы. И там, и тут.
И это было так неожиданно — и так по-тёти-Шурино — что Заглушкин засмеялся. Нервно, коротко, как будто выпустил из себя воздух.
— Ну что, — сказал Завтраков. — Пойдём?
Пошли все.
Не гурьбой. Не толпой. А как-то само получилось: впереди — Гена с пультом. За ним — Завтраков с блокнотом, который он почему-то открыл, но не писал. За ним — баба Зина с кастрюлей (потому что куда без кастрюли). За ней — Кузьмич с метлой (потому что метла — это уже часть его). Заглушкин с кактусом. Аркашка с камерой, но без штатива — не успел. Денежкин с банкой. Никифоров с фонарём. Колька с тряпкой на всякий случай. Валя с сумкой. Ашот с золотым зубом, который поблёскивал в свете. Тётя Шура с горшком бархатцев в руках.
И Степаныч. Последним. С палкой. Не торопясь.
________________________________________
Космопорт ждал.
Он был кривой. Он был из старых досок. На нём были цветы и мигающие лампочки. Табличка «Благоустройство общественной территории» висела немного косо.
И он был готов.
Свет опускался прямо на него. Медленно. Мягко. Как будто кто-то очень большой и очень осторожный ставил чашку на стол и боялся пролить.
И вот — посадка.
Не было ни грохота, ни пыли, ни ветра. Просто свет стал плотнее, потом — тише, потом — погас. И на площадке стоял корабль.
Маленький. Гладкий. Серебристый. Похожий на перевёрнутую ложку. Он был не больше автобуса. И совсем не страшный.
Двор молчал.
Потом Кузьмич сказал:
— Ну вот. А я ружьё не взял.
— И правильно, — сказала баба Зина.
________________________________________
Люк открылся.
Он открывался медленно, как будто боялся испугать. И из него вышли двое.
Мужчина. И женщина.
Мужчина был высокий, спокойный, в комбинезоне, как у Гены, только чистый и новый. На груди — нашивка. Не «ТАРЕЛКИНЪ-АВТО», а что-то другое, ровное, нездешнее. Лицо у него было гладкое, без морщин. Молодое. Слишком молодое. И глаза — как у человека, который очень давно не удивлялся.
Женщина была похожа на него. Такая же гладкая. Такая же спокойная. И тоже — слишком молодая.
Они стояли у люка. Смотрели на двор. Двор смотрел на них.
Молчание было долгим. Очень долгим. Таким долгим, что даже Заглушкин не выдержал и сказал:
— Здрасьте.
Мужчина посмотрел на него. Потом на Гену.
— Ты готов? — спросил он.
Голос был ровный. Ни злости, ни радости. Просто вопрос.
Гена сделал шаг вперёд. И сказал:
— Я остаюсь.
Молчание.
Потом мужчина чуть склонил голову. Не кивнул — просто склонил. Как будто понял. Или как будто ждал этого.
— Почему? — спросил он.
— Потому что здесь мой дом, — сказал Гена.
— Здесь? — Мужчина обвёл рукой пустырь. — Это?
— Это.
Женщина посмотрела на двор. На стол. На пирог. На бархатцы в руках тёти Шуры.
И вдруг спросила:
— А что это?
Все обернулись.
Она смотрела на стол. На пирог. На кастрюлю с ухой. На банку с огурцами.
Баба Зина вышла вперёд.
— Пирог, — сказала она. — С капустой. А это — с яблоками. А это — уха. А это — огурцы. Денежкины.
Женщина смотрела на неё.
— А это? — Она показала на космопорт.
— Это? — Баба Зина оглянулась. — Это благоустройство общественной территории.
— Благоустройство? — Женщина нахмурилась.
— Ну, — баба Зина поправилась, — космопорт. Мы его построили. Для вас. Чтобы вам было куда садиться.
Женщина посмотрела на мужчину. Мужчина посмотрел на женщину.
Потом женщина сказала:
— Мы… не ожидали.
— А чего вы ожидали? — спросила баба Зина.
Женщина задумалась.
— Не знаю. Наверное… площадки. Или… ничего.
— Как это — ничего?
— Ну, — женщина запнулась, — мы же просто прилетели. За ним.
— И что? — Баба Зина подбоченилась. — Гости — это гости. Гостей встречают.
Мужчина и женщина переглянулись.
И тут Заглушкин, который всё это время стоял ни жив ни мёртв, вдруг сказал:
— А вы голодные?
Все посмотрели на него.
— Что? — сказал Заглушкин. — Они же летели. Долго. Наверное, устали. И проголодались.
Женщина посмотрела на него. И вдруг — очень медленно, как будто забыла, как это делается, — улыбнулась.
— Немного, — сказала она.
Баба Зина всплеснула руками.
— Так чего же мы стоим! — сказала она. — Садитесь. Все садитесь. За стол. Уха стынет.
________________________________________
За столом уместились все.
Не сразу, не без толкотни. Кто-то сидел на ящике, кто-то на ведре, кто-то на перевёрнутой лодке. Заглушкин уступил своё место женщине — Кире — а сам сел на кактус, но не признался. Кузьмич сидел рядом с метлой, прислонившейся к столу. Баба Зина разливала уху. Тётя Шура поставила бархатцы в центр стола — вместо вазы.
Капитан Тэл сел напротив Гены. Кира — рядом.
Первые минуты были неловкими. Все ели молча. Даже Заглушкин.
Потом Кузьмич сказал:
— А у вас там… как? Ну, на этом… как его…
— На Kepler-186f, — подсказал Гена.
— Во. Там. Как?
Тэл посмотрел на него.
— Спокойно, — сказал он. — Ровно. По распорядку.
— По распорядку — это как?
— Всё по времени. Подъём, работа, отдых, сон. Всё по плану.
Кузьмич хмыкнул.
— И что, всегда так?
— Всегда.
— И не надоедает?
Тэл задумался. Так, как будто этот вопрос ему никогда не приходил в голову.
— Наверное, — сказал он наконец. — Наверное, надоедает. Но мы к этому привыкли.
— А зачем?
Тэл посмотрел на него.
— Что — зачем?
— Ну, — Кузьмич пожал плечами, — по распорядку-то. Если надоедает.
Тэл молчал.
Потом сказал:
— Потому что так правильно.
— А если неправильно?
— Не бывает неправильно. Есть распорядок.
— А если что-то вне распорядка?
Тэл посмотрел на него. И вдруг — очень медленно — перевёл взгляд на стол. На пирог. На уху. На бархатцы. На Заглушкина, который жевал пирог с закрытыми глазами. На бабу Зину, которая подкладывала добавку. На Кузьмича с метлой. На Степаныча, который сидел в стороне и улыбался.
— Вот это, — сказал Тэл. — Это вне распорядка.
— И как? — спросил Кузьмич.
— Не знаю, — сказал Тэл. — Я первый раз.
Кира смотрела на Гену.
— Ты правда хочешь остаться? — спросила она.
— Да, — сказал Гена.
— Почему?
Гена посмотрел на неё. Потом на всех за столом.
— Потому что здесь я не по распорядку, — сказал он. — Здесь я — ТАРЕЛКИНЪ-АВТО. С кепкой. С ключом. С друзьями. Это не в плане. Это просто… есть.
Кира смотрела на него. Долго.
Потом сказала:
— Мы думали, ты вернёшься.
— Я знаю.
— Мы готовились. Двенадцать лет.
— Я знаю.
— И что теперь?
Гена помолчал.
— А теперь, — сказал он, — ешьте уху. Она вкусная.
________________________________________
Уха была вкусная.
И пирог. И огурцы. И бархатцы пахли — не сильно, но тепло. И лампочки на космопорте мигали. И где-то далеко-далеко, на краю Вселенной, было тихо.
Потом Тэл спросил:
— А можно… ещё раз прилететь?
Все посмотрели на него.
— В смысле? — переспросил Завтраков.
— Ну, — Тэл замялся, — у вас тут… тепло. Я бы хотел… — он поискал слово, — ещё.
Кузьмич хмыкнул.
— А чего спрашиваешь? — сказал он. — Прилетай. Место есть. Космопорт вон стоит.
— И цветы, — добавила тётя Шура. — Бархатцы. Я ещё принесу.
Кира посмотрела на Гену. Потом на бабу Зину. Потом на Заглушкина.
— А кактус? — спросила она. — Что это за растение?
Заглушкин просиял.
— О! — сказал он. — Это долгая история. Можно я расскажу?
Баба Зина вздохнула.
— Только недолго, — сказала она. — А то он до утра может.
И Заглушкин начал рассказывать.
________________________________________
Корабль улетел через час.
Не потому, что торопились. А потому, что так было правильно. Гости — они гости. Пришли, посидели, поели, поговорили. И ушли. Но обещали вернуться.
Тэл и Кира стояли у люка. Гена — рядом. Двор — чуть поодаль, чтобы не мешать.
— Ты уверен? — спросил Тэл.
— Уверен, — сказал Гена.
Кира посмотрела на него.
— Мы будем прилетать, — сказала она. — Правда.
— Я знаю.
— И ты нам расскажешь. Про всё. Про двор. Про пирог. Про…
— Про кактус, — подсказал Гена.
Кира улыбнулась.
— Про кактус.
Люк закрылся.
Свет стал плотнее. Потом — тише. Потом — погас.
И корабль ушёл в небо — так же медленно, так же осторожно, как пришёл.
Двор стоял и смотрел.
Потом Заглушкин сказал:
— Ну что, всё?
— Всё, — сказал Гена.
— И ты остался?
— Остался.
— Насовсем?
Гена посмотрел на него.
— Насовсем, — сказал он.
Заглушкин выдохнул.
Потом обнял кактус. И пошёл домой.
________________________________________
Ночью двор сидел у гаража.
Уже без стола. Без ухи. Без пирога. Просто так. Потому что не хотелось расходиться.
Гена сидел на своём ящике. Пульт лежал рядом. Он больше не мигал. Просто лежал.
Баба Зина сказала:
— Ну и хорошо.
— Хорошо, — согласился Завтраков.
— И пусть прилетают, — сказала баба Зина. — Мы не против.
— Мы — за, — сказал Кузьмич. — Место есть.
— И цветы, — добавила тётя Шура.
Гена смотрел на небо.
Там, в темноте, мерцали звёзды. Одна из них — Kepler-186f. Она больше не звала. Она просто светила.
Гена взял пульт. Посмотрел на него. Потом — положил на стол. И больше не взял.
— Всё? — спросил Заглушкин.
— Всё, — сказал Гена.
— А если они опять прилетят?
— Тогда встретим.
— С пирогом?
— С пирогом.
Двор сидел и молчал.
И где-то далеко-далеко, на краю Вселенной, кто-то очень внимательно смотрел вниз — на маленький двор в маленьком городе, где горел один-единственный фонарь и стояла одна-единственная метла.
И улыбался.
________________________________________
Конец четвёртой главы.
________________________________________
Заглушкин: «А они правда вернутся?»
Гена: «Вернутся».
Заглушкин: «А кактус им понравился?»
Гена: «Понравился».
Заглушкин: «Я знал! Я всегда знал, что кактус — это главное!»
Кузьмич: «Кактус — это кактус».
Баба Зина: «А вот и нет. Кактус — это уже не кактус. Кактус — это кактус с историей».
Кузьмич: (долго молчит) «Ну да. Наверное».
Степаныч: «Круги по воде, братцы».
Кузьмич: «Опять!»
Степаныч: «А ты приглядись. Может, и не круги это вовсе».
Кузьмич: «А что?»
Степаныч: (улыбается) «А вот дожили — и увидели».
Глава 5. «Космопорт»
Прошла неделя.
И ничего не случилось.
То есть случилось, конечно, много всего. Кузьмич починил кран тёте Шуре — и она даже не ворчала, а сказала «спасибо», от чего Кузьмич смутился и ушёл мести пустырь. Заглушкин принёс в гараж ещё одну кактусную ветку и сказал, что это «отросток для потомков». Аркашка смонтировал «Как мы строили космопорт» — но не выложил, а положил на полку. Валя разнесла почту, Денежкин засолил новую банку, Никифоров поменял крючок на воротах, а Степаныч сидел на реке и смотрел на воду.
А Гена… Гена просто был.
Утром выходил во двор. Здоровался. Брал гаечный ключ. Шёл в гараж. Что-то чинил. Возвращался. Пил чай. Смотрел на небо — но уже не так, как раньше. Не как человек, который ждёт. А как человек, который просто проверяет: всё ли на месте.
И всё было на месте.
Пульт лежал на столе. Иногда мигал — тихо, коротко. Как будто кто-то очень далёкий проверял: как дела. Гена смотрел на него. Улыбался. И шёл дальше — к бабе Зине, к Заглушкину, к своим делам.
Двор смотрел на это и радовался. Тихо. По-своему. Потому что так и должно быть. Когда всё хорошо — это не событие. Это фон. А событием это становится только потом, когда вспоминаешь.
— Хорошо, — сказала как-то баба Зина, глядя, как Гена возится у гаража. — Вот хорошо. И пусть так будет.
— Так и будет, — сказал Завтраков.
— Ты уверен?
— А почему нет?
Баба Зина посмотрела на него.
— Потому что Заглушкин.
И в этот момент из-за гаража выскочил Заглушкин.
________________________________________
— Новость! — крикнул он, размахивая отвёрткой. — У меня новость!
— Тише, — сказала баба Зина. — Так и до инфаркта недалеко.
— Новость важнее! — Заглушкин подбежал, задыхаясь. — Мэр идёт! С папкой!
Все замерли.
— С папкой? — переспросил Завтраков.
— С папкой!
— Пустой?
— Откуда я знаю! — Заглушкин всплеснул руками. — Я не смотрел! Я просто видел папку! И мэра! И галстук, который набок!
Двор переглянулся.
Мэр с папкой — это уже было. Много раз. И каждый раз заканчивалось по-разному. Но чтобы мэр шёл сам, с галстуком набок, — это было ново.
— Так, — сказала баба Зина. — Чайник ставьте. И скатерть.
— Какую скатерть? — спросил Денежкин.
— Хорошую. Ту, с цветочками.
— Это же мэр.
— А что, мэр — не человек? — Баба Зина подбоченилась. — Мэр — это человек, у которого папка. Но человек. Значит, скатерть.
________________________________________
Мэр пришёл через десять минут.
Он действительно был с папкой. И галстук действительно съехал набок. Но папка на этот раз была не пустая. Она была толстая. Из неё торчали бумаги.
Кукушкин остановился у стола. Посмотрел на скатерть с цветочками. На чайник. На пирог. На двор. Потом на папку.
— Так, — сказал он. — Значит, так.
— А как? — спросила баба Зина.
— А вот так. — Кукушкин положил папку на стол. — Я официально. Я с документами.
Двор молчал.
— Значит, так, — повторил мэр. — Вы тут это… ну… — он показал рукой на пустырь, — построили.
— Построили, — согласился Заглушкин.
— Благоустройство. Общественная территория. Всё как надо. — Мэр открыл папку. — Но.
Все напряглись.
— Но, — продолжил мэр, — есть мнение. Высокое. Что ваша… ну… деятельность. Это… — он поискал слово в бумагах, — положительный опыт. Который надо… распространять.
— Как это? — не понял Заглушкин.
— А вот так. — Мэр закрыл папку и посмотрел на двор. — Я тут подумал. И не только я. Есть мнение. Что «ЗаречПромПомощь» — это не просто двор. Это… — он снова поискал слово, — движение.
— Движение? — переспросила баба Зина.
— Ну да. Движение. Общественное. Городское. Как это… — мэр щёлкнул пальцами, — волонтёры. Только лучше. Потому что с пирогами.
Двор молчал.
Потом Кузьмич сказал:
— Так. А в чём подвох?
— В чём? — Мэр посмотрел на него. — В чём подвох?
— Ты же не просто так пришёл. Ты с папкой. Значит, что-то хочешь.
Мэр помолчал. Потом вздохнул. И это было впервые — по-настоящему, по-человечески.
— Хочу, — сказал он. — Я, знаете, за эти годы много чего видел. И бумаги, и отчёты. И каждый раз — одно и то же. Приходит проверка — всё плохо. Приходит комиссия — ничего не работает. А у вас — работает. Без проверок. Без комиссий. Просто работает. Потому что вы — вместе. И я подумал… — он посмотрел на бумаги, — а если так — везде?
— Везде? — переспросил Завтраков.
— Везде, — сказал мэр. — Я предлагаю. Я, Иван Кукушкин. Голова. Мэр. Официально. Зарегистрировать «ЗаречПромПомощь» как городскую программу. Чтобы вы помогали не только в Заречном. Но и везде. По всему городу.
Двор молчал.
Потом Заглушкин сказал:
— А кактус? В программе? Учтут?
Мэр посмотрел на него.
— Кактус?
— Кактус. На гербе. У нас будет герб?
— Не знаю, — честно сказал мэр. — Но если надо — будет.
— Надо, — твёрдо сказал Заглушкин.
________________________________________
Потом двор обсуждал.
Долго. Часов пять. Наверное, до ночи. Кто-то сидел, кто-то стоял, кто-то ходил кругами вокруг стола — как Заглушкин, когда волновался.
— Раз движение — надо устав, — сказала баба Зина.
— И кактус на герб, — сказал Заглушкин.
— И метлу, — сказал Кузьмич.
— И канал, — сказал Аркашка.
— Аркашка, — сказал Завтраков. — Ты уже кактус. Не жадничай.
Аркашка надулся, но не спорил.
— Я так думаю, — сказал Степаныч, — что это не просто так. Это уже не помощь. Это… как круги. Один помог — другой помог — третий. И вот уже весь город. А потом — дальше.
— Дальше — это куда? — спросил Кузьмич.
— А вон, — Степаныч показал на небо. — Круги — они же не останавливаются. Они идут. Идут и идут. И где-то там…
— Ты опять? — вздохнул Кузьмич.
— Не опять. А всё время, — сказал Степаныч. — Потому что так и есть.
Гена сидел в стороне. Молчал. Смотрел на пульт.
— Ген, — позвал Завтраков. — А ты что думаешь?
Гена поднял голову.
— Я думаю, — сказал он медленно, — что если это движение — тогда оно не должно быть только у нас.
— В смысле?
— У нас был космопорт. — Гена показал рукой на пустырь. — А у других — нет. У других — просто двор. А движение — оно везде должно быть. Чтобы у каждого был свой космопорт.
Двор молчал.
Потом Заглушкин сказал:
— Это… красиво.
— Это не красиво, — сказал Гена. — Это правильно.
И все согласились.
________________________________________
Утром двор собрался у гаража.
Не для того, чтобы что-то решать. Уже решили. А для того, чтобы написать.
Завтраков сел за стол с блокнотом. Рядом — баба Зина, которая следила, чтобы он писал правильно. Заглушкин — с кактусом, для вдохновения. Кузьмич — с метлой, для солидности. Аркашка — с камерой, для истории. Степаныч — сбоку, чтобы смотреть. Гена — рядом с Завтраковым.
— Так, — сказал Завтраков. — Пишем. «ЗаречПромПомощь». Программа городской помощи. Цель…
— Помогать, — сказала баба Зина.
— Это я и так знаю. Формулировка нужна.
— Пиши: «помогать всем, кому можно помочь».
— А кому нельзя?
— А кому нельзя — не помогать, — сказала баба Зина. — Чтобы не навредить. Это в третьей новелле было.
Завтраков записал.
— Дальше, — сказал он. — Средства.
— Руки, — сказал Кузьмич.
— Гвозди, — сказал Заглушкин.
— Пироги, — сказала баба Зина.
— Кактус, — сказал Заглушкин.
— Кактус — это не средство, — сказал Завтраков.
— Это символ, — гордо сказал Заглушкин. — И средство. Универсальное.
Завтраков вздохнул и записал.
— Дальше. Участники.
— Все, — сказал Степаныч. — Все, кто хочет помочь.
— Это не участники, это… — Завтраков задумался. — Это девиз.
— Тогда пиши девизом.
Завтраков записал: «Помогать всем, кому можно помочь. При помощи рук, гвоздей, пирогов и кактуса. Все, кто хочет помочь».
— Хорошо, — сказал он. — А теперь главное. Зачем?
Двор задумался.
Долго.
Потом Гена сказал:
— Чтобы у каждого был свой космопорт.
Все посмотрели на него.
— Не в смысле — для кораблей, — пояснил Гена. — А в смысле — чтобы каждый мог кого-то встретить. Как нас. Прилетели — а мы их встретили. С пирогом. И с крышей. И с метлой. Вот это космопорт. Место, где тебя ждут.
Завтраков записал.
Потом посмотрел на написанное. Прочитал вслух.
— И это всё? — спросил Кузьмич.
— Это всё, — сказал Завтраков.
— Как-то мало.
— А ты хочешь много?
— Ну, — Кузьмич почесал затылок, — обычно бумаги — это много. А у нас — мало. Так не годится.
— А я так думаю, — сказала баба Зина, — что мало и надо. Потому что если много — то не прочитаешь. А если не прочитаешь — то и не сделаешь. А у нас главное — сделать.
Двор согласился.
И Заглушкин вдруг сказал:
— А можно я подпишу?
— Как?
— Кактусом. Вот здесь. В уголке. Отпечаток.
Все посмотрели на кактус.
— Он же колючий, — сказал Денежкин.
— Он не колючий! — обиделся Заглушкин. — Он мягкий! Ну, почти. По сравнению с другими.
— По сравнению с какими?
— Неважно.
Завтраков вздохнул.
— Пусть подпишет.
И Заглушкин подписал. Аккуратно, сбоку, в уголке, отпечатком кактуса. Получилось криво. Но с душой.
________________________________________
Вечером пришёл мэр.
Он уже не был с папкой. Он был просто так. С галстуком, который на этот раз был на месте.
— Ну? — спросил он.
Завтраков протянул ему лист.
Мэр прочитал. Долго. Потом посмотрел на двор.
— Это… — сказал он. — Это устав?
— Устав, — сказал Завтраков.
— А почему так мало?
— Потому что главное — сделать.
Мэр помолчал. Потом кивнул.
— Ладно, — сказал он. — Я за. Официально. Зарегистрируем. И табличку, как положено. И герб.
Заглушкин просиял.
— С кактусом?
— С кактусом, — сказал мэр. — И с метлой.
Кузьмич гордо выпрямился.
— И с пирогом, — добавила баба Зина.
— И с пирогом, — согласился мэр.
И ушёл.
А двор остался — сидеть за столом.
________________________________________
Ночью было тихо.
Гена сидел на ящике. Смотрел на небо. Рядом — Заглушкин с кактусом. Завтраков с блокнотом. Баба Зина с чаем. Кузьмич с метлой. Степаныч на краю. Аркашка с камерой, но не включённой. Денежкин с банкой. Никифоров с фонарём. Колька с тряпкой. Валя с сумкой. Тётя Шура — с горшком бархатцев. Все.
Гена смотрел на небо.
Там, на краю Вселенной, светилась одна маленькая звезда. Kepler-186f. Она больше не звала. Она просто светила.
Гена достал пульт.
Двор замер.
Гена посмотрел на пульт. На кнопки. На лампочку. Потом — на небо. Потом — на всех. На бабу Зину. На Кузьмича. На Заглушкина с кактусом. На Степаныча. На Завтракова.
И положил пульт на стол.
— Всё, — сказал он.
— Всё? — переспросил Заглушкин.
— Всё. — Гена улыбнулся. — Он больше не нужен.
— А если они прилетят?
— Прилетят — встретим. Без пульта. По-нашему.
— С пирогом?
— С пирогом.
Баба Зина встала. Подошла. Погладила Гену по кепке.
— Вот и хорошо, — сказала она. — Вот и правильно.
— А табличку менять будем? — спросил Кузьмич. — Ну, там же «благоустройство». А теперь вон — программа.
— Завтра, — сказала баба Зина. — Всё завтра. Сегодня — отдыхаем.
Двор согласился.
И все сидели, смотрели на небо и молчали. Не потому, что нечего было сказать. А потому, что не нужно было.
От этого молчания было тепло.
________________________________________
Наутро в Заречном появилась новая табличка. На пустыре. Прямо перед космопортом.
«ЗаречПромПомощь. Городская программа помощи. Космопорт открыт для всех. Цветы — тётя Шура. Пироги — баба Зина. Кактус — Заглушкин. Метла — Кузьмич. Начальник — Завтраков. Всё остальное — вместе».
И маленький отпечаток кактуса в углу.
________________________________________
А вечером Гена вышел во двор. Посмотрел на небо. Там, на краю Вселенной, маленькая звезда мигнула — как будто подмигнула. И погасла. Потом зажглась снова.
Гена улыбнулся.
И пошёл пить чай.
________________________________________
Конец пятой новеллы. Конец первой серии.
________________________________________
Заглушкин: «А мы теперь знаменитые?»
Завтраков: «Ну, не то чтобы знаменитые».
Заглушкин: «А кто?»
Завтраков: «Свои».
Заглушкин: «Это лучше?»
Завтраков: «Это главное».
Кузьмич: «Опять ты со своими кругами».
Степаныч: «А ты приглядись».
Кузьмич: «Опять?»
Степаныч: «А ты не гляди на небо. Ты гляди на двор».
Кузьмич: (смотрит на двор) «Да… Хорошо».
Степаныч: «Вот и я о том».
Заглушкин: «А кактус-то на гербе будет!»
Все: «Будет, Заглушкин. Будет».
________________________________________
«А на краю Вселенной было тихо. И тепло. Как в Заречном летним вечером».
Свидетельство о публикации №226110601751