Окушки, подосиновики и капуста...

Что за причина привела меня в эти Подмосковные места, - не помню. И надо было так случиться, что именно здесь я застрял в глухой автомобильной пробке  в центре нового моста, перемахнувшего железную дорогу.  Пробка, надо сказать, засела основательно: там,  впереди, где дорога упиралась в перекрёсток (с моста это было хорошо видно) что-то гудело и рычало – судя по всему, в бой с потоком машин вступила какая-то дорожная техника, строящая очередную развязку.
Я заглушил двигатель, вышел из машины размяться и подышать осенним воздухом. Октябрьское утро выдалось на славу: на небе не облачка, ни дуновения ветерка, лишь последние клочья утреннего морозного тумана ещё  прячутся по низинам…  То ли из-за сочувствия к исчезающим туманным призракам, то ли ещё по какой, неведомой мне пока причине, но сердце ёкнуло и заныло какой-то непонятной, сосущей грудь, тоской…
Тоска… Замыкающая горло и высекающая слёзы на сухих, казалось бы, веках.  Всё оказалось проще: все эти места были для меня хорошо знакомы с детства. А кого, скажите, оставит равнодушным возвращение в своё детство – если вы, конечно, не чурбан бесчувственный. Тут поневоле слезу высечешь из самого циничного глаза. Как много  родных людей проживало по окрестным деревням! Как много меня – юного пацана осталось здесь.
Тогда, правда, этого моста и в помине не было, -  ровно на этом месте, где я стоял, был обычный переезд со шлагбаумом в полоску, беспокойным дежурным железнодорожником с разноцветными флажками за поясом, да парой красных глаз светофора, предупреждающих о приближении очередного состава. 
Господи, как же давно же это было!… Я закурил, выдохнул струю морозно-дымного воздуха  и огляделся вокруг. Да-а-а-ааа… Всё, вроде, то, но уже и чужое… Всё, вроде, знакомо: очертания елового бора по одну сторону дороги, еле видные остатки полей – по другую. Городок, поднимающийся за лесом: всё то, да не то! Только здание маленькой станции, хорошо видное с моста, осталось прежним. Весь прочий пейзаж, по обе стороны железнодорожных путей стал неузнаваем: там, где ранее были поляны с кустиками да берёзами, нынче вместо них проросли густо какие-то ангары, пакгаузы,  ларьки с выцветшими рекламными щитами и прочей торговой ерундой. Посреди этой архитектурной какофонии мелькали машины, двигались фигурки людей, летала то ли пыль, то ли дым, то ли ещё какая туманная гадость…
Я ещё раз взглянул на пробку – дорожники явно не собирались сдаваться: в бой с пейзажем вступили какие-то новые рычащие монстры и пауза  затягивалась. Отвернувшись,  я вновь погрузился в созерцание окрестностей, всё больше уходя в собственные воспоминания и, уже всерьёз заинтересовавшись этой игрой ума, всё придирчивее сравнивал их с теми, что из детства – далёкого уже детства конца 50-х годов. Тем более, что в ту пору – именно  такой же поздней осенью, как нынче, мы с отцом любили ездить сюда на рыбалку: ловить толстых, отъевшихся за лето  щук в большом пруду, что лежал в низине в  паре километров от этой маленькой станции.
Я прикрыл глаза, вызывая в памяти чудесные картины из прошлого.  Солнце  грело мне щёку... Странное оно, это позднеосеннее солнце: одна щека румянится от тепла, а другая - та, что в тени - от лёгкого морозца – моему лицу и тепло и холодно одновременно.  В отличие от  пейзажа, солнце совсем не изменилось с той давней осени – оно такое же, как и тогда, это странное осеннее солнце, погружающее меня в медитативный временной портал…
Не знаю, что послужило тому причиной: острый приступ ностальгии или не по сезону жаркое солнце,  только, когда я открыл глаза, то увидел, словно наяву, как всё вокруг стало меняться самым волшебным образом.  Исчезли яркие крыши новых домов за тёмным ельником, да и сами деревья в лесу  как-то разом посвежели и налились молодой зеленью.  Обочины железной дороги внезапно расширились, очистившись от торговой скверны, и снова покрылись пожелтевшей осенней травой,  сверкающей  инеем в лучах низкого солнца. Целый жилой район, что многоэтажно поднимался за станцией,  разом, как и не было его,  растворился в утреннем воздухе, оставив вместо себя широкое поле с какой-то озимой зеленью.
Всё изменилось! И лишь тот самый станционный домик с пакгаузом остался на своём месте, вновь вернувшись в центр железнодорожного пейзажа. Скрипящая суставами  электричка медленно выползла из-под  моста и вскоре причалила к платформе у помолодевшей станции. Она, эта электричка была не чета нынешним «Ласточкам» и прочим «Сапсанам»: тёмно-зелёного цвета,  с прямоугольной кабиной и круглым циклопическим прожектором на ней,- она напоминала толстую ленивую гусеницу из «Алисы в стране чудес»:  всё в ней было какое-то расхлябанное, разболтанное, что ли: двери часто не закрывались, а окна, наоборот, можно было легко открыть. Деревянные сидения в реечку блестели, отполированные задами добросовестных советских рабочих и служащих, озабоченных дачников, сезонных грибников и рыбаков.
Постояв у платформы с минуту, отдышавшись малость, «гусеница» свистнула хрипло, словно каркнула, и лениво поползла дальше, аккуратно перебирая железнодорожные стыки колёсными парами. Вскоре она исчезла за дальним лесом, ревматические щелкающие звуки затихли, и на полустанок вернулась утренняя тишина, нарушаемая лишь криками петухов, доносившихся из вновь появившейся на краю поля деревушки. 
Но, неспроста останавливалась эта гусеница у станции – после её отхода на платформе остались две фигуры. Моя фантазия уже разыгралась не на шутку, вызывая  в памяти почти реальные зрительные галлюцинации.  Я тут же узнал их! Это было легко, ведь первая из фигур – высокая, взрослая, в короткополой шляпе и военном плаще принадлежала моему отцу, а второй фигурой – мальчиковой, не более семи лет отроду,  в коротком полупальто, перетянутым ремнём, в штанах с начёсом и резинками понизу, нависающими над высокими ботинками, был я сам! 
Воображение моё настолько разошлось, что я, практически, уже не просто смотрел на всё давнее глазами из будущего, а, считай, сам перенёсся в прошлое. Туда, к ним: молодым и дорогим, и, словно призрак, незримо сопровождал их в утреннем походе.   
Отец держал в одной руке плотно набитый кожаный портфель, а в другой связку бамбуковых удилищ. Я – молодой - нёс алюминиевый бидончик, с какими в ту пору  хозяйки ходили по утрам за молоком к холодным желтым цистернам на перекрёстках улиц. Нёс бидончик  внимательно, стараясь не раскачивать, так как внутри него было самое ценное, определяющее  успех утреннего похода -  пара десятков бойких карасиков из «Зоомагазина». Ведь, как я уже говорил, целью их похода были щуки.
Мои рыбаки молча прошли по платформе, сбежали по лестнице и вышли на дорожку, ведущую прямиком к тому самому полю с озимыми зеленями, что возникло на месте исчезнувшего микрорайона…
Над ухом раздался резкий сигнал нетерпеливого клаксона, вернувший меня в реальность - у кого-то из застрявших водителей сдали нервы. Я очнулся от грёз и оглянулся с сожалением, думая, что пора трогаться, но, к моей радости пробка стала ещё плотнее и рассасываться не собиралась…
Я вновь плотно зажмурился, пытаясь вернуть свои видения,  и, когда открыл глаза, то увидел, что, слава Богу, всё вернулось – и время и люди.   Отец и я сам –  молодые,  ещё вместе и до неприличия счастливые от раннего солнечного  утра, от легкого морозца и, конечно, от предвкушения предстоящей рыбалки,  торопясь,  шли по полевой дороге, припорошенной  утренним инеем. Мальчик подпрыгивал от детского азарта и нетерпения и молодой ледок на лужах весело хрустел под его ботинками. Иногда он, выбирая самую большую лужу, разбегался и скользил по ней, балансируя драгоценным бидончиком. Отец ворчал, хотя по его стреляющим на резвящегося сына глазам было понятно, что он ему просто завидует.
Поле скоро пошло под уклон, в туман, но парочка не вошла в него, а свернула на боковую тропинку, которая быстро привела их в плотные заросли высокого тростника и рогоза,  в центре которых протекала маленькая речушка, питавшая пруд. Этот, по сути, узкий ручеёк, можно было перейти только по дощатому мостику, проложенному поверх потемневших от времени и обросших зелёным мхом толстых деревянных свай. Невысокие перильца с одной стороны мостика позволяли сохранять равновесие на скользких досках. Осторожно балансируя, мои герои перешли его  и направились к недалёкому уже берёзовому лесу. Там, в этом березняке таилась пара уютных полянок над водой,  с которых было  удобно забрасывать удочки в надежде изловить желанную щучку.  Им надо было торопиться – утро уже совсем разошлось, а, как известно, лучший клёв бывает на зорьке!.. 
Опять резкий сигнал за спиной прервал мои видения: водитель явно куда-то спешил. Я посмотрел на торопыгу сердито, как на неуместный будильник, прервавший сон на самом интересном месте. Сквозь боковое стекло было видно, как хозяин «Тойоты»,  размахивая руками,  что-то орал в телефон, прижатый плечом к уху и возбуждённо бил ладонью  по клаксону. Машина истерично крякала и, словно весенние селезни на пруду, ей из пробки стали отзываться другие такие же, перевозбуждённые и опаздывающие. Ну, и какие тут, скажите, к чёрту грёзы, какие воспоминания!
Расстроенный, я вернулся в салон своей машины, закрыл глаза, откинулся в кресле и снова попытался уйти в прошлое. Всё напрасно – видения не возвращались...
Ну, и ладно – Бог с ними, с видениями:  я и так прекрасно помню это, пригрезившееся мне  утро, - это давнее-давнее утро и весь тот день. Были щуки у нас с папой?  Конечно, были! И было неспешное возвращение к знакомой станции. Но, не прямое, что по утренней тропе, а большим загибом по соседнему, уже голому березняку, где удалось найти несколько поздних красавцев-подосиновиков, аккурат на хорошую жарёху. Возвращаясь к станции, мы  грызли холодные и сочные листья спелой капусты, отрывая их от кочана, злодейски срезанного  на колхозном поле. От ледяного и сладкого капустного сока ныли зубы. Было усталое и счастливое возвращение домой к маме, в Москву, что уже почти скрылась в осенних сумерках. Возвращение на той же симпатичной зелёной электрогусенице со свежими щуками и последними грибами… Казалось, всё вокруг, весь наш вагон,  пропитался ароматами нашей рыбалки. Но, сдаётся, запахи  эти источал не только наш старый папин портфель. Если внимательно оглядеться, то вокруг нас в вагоне можно было заметить много счастливых и усталых лиц, прижимавших к себе корзинки с плодами  осеннего дня: кто с грибами, кто с рыбкой, кто с яблоками с садового участка, а кто и с увесистым мешком картошки или той самой, сочной капусты на богатый борщ или на засолку…  Всё это было… В вагоне пахло осенним счастьем! 
Мои рыбачки из прошлой жизни уехали, а я так остался стоять у перил современного моста над железной дорогой.  Остался и стал вспоминать…
Замечательное, доложу я вам, это было место! Любимое!  Маленькая речка не сразу становилась большим прудом. Вначале она, словно пробуя свои силы, как раз тут, перед мостиком, разливалась бочажком, с зеркалом не более пары десятков метров в поперечнике. Всегда спокойный, в обрамлении зарослей тростника и рогоза, с зелёными блюдцами листьев и жёлтыми восковыми цветами кувшинок, этот миниатюрный водоём невольно притягивал к себе взгляды проходящих по тропинке людей, заставляя их замедлить  шаг,  а то и вовсе остановиться, чтобы полюбоваться открывшейся картиной.  Здесь и так не быстрая вода почти останавливалась. Она словно томилась и нежилась меж зелёных  берегов и, может быть по этой причине или в силу особенных свойств её, приобретала какую-то нереальную прозрачность. Особенно это было заметно  поздней осенью, когда всё то, что плавало в толще воды и туманило её летом, отмирало и оседало на дно.
У меня же были особые причины относиться с теплотой и нежностью к этому месту. Маленький прудик  был мне, едва ли, не более ценен, чем тот большой водоём с щуками. Первой причиной  были небольшие окушки, водившиеся  здесь в изобилии.  Ярко раскрашенные, взъерошенные от молодого задора,  с чёрно-зелёным узором и ослепительными малиновыми плавничками, они напоминали  диковинных рыб из заморских стран. Их присутствие  в сочетании с прозрачностью местных вод,  превращали прудик в  фантастически красивый природный аквариум.
Была и ещё одна, не менее, а, может быть, более важная причина. Именно на этих деревянных мостках  я открыл для себя другую сторону рыбалки, никак не связанную с величиной улова. Именно здесь  ещё мальчиком я стал понимать сокровенный смысл этой, – иной стороны. Видимо тогда, ещё не осознавая это, я сделал свой выбор в вечной рыбацкой дилемме: «за рыбой или на рыбалку».  Здесь я научился отрывать взгляд от поплавка, рискуя пропустить поклёвку,  научился смотреть вокруг и замечать деликатные, потаённые мелочи, которые иному рыбаку покажутся совершенно пустыми и несущественными. 
Я прекрасно помню свою первую рыбалку на местных окуней на этом прудике. Отпросившись у папы,  стерегущего щуку, я  вернулся к мостику.  Помню, лежал  тогда на нагретых полуденным солнцем досках мостика, свесив  голову вниз, держа в руках коротенькое удилище из сырого орешника с куском лески,  пытаясь выманить из таинственной зеленоватой глубины «аквариума» долгожданного окунька. Толстый, жирный червяк  извивался на крючке и был хорошо виден в прозрачной воде на тёмном фоне дна. Я смотрел на него, не отрываясь, боясь пропустить внезапную атаку невидимой пока рыбки.
Но постепенно моё внимание стало рассеиваться, отвлекаясь на другие события, которые происходили под водой. И чем внимательнее я вглядывался в прозрачную глубину,  тем интереснее становилось. Я так увлёкся этим новым для меня миром, пожалуй, впервые открывшимся во всём своём многообразии, что совершенно забыл о полуживой насадке, болтающейся на крючке в толще воды. Гораздо  интереснее было то, что происходило  там, на самом дне!
Вот, по остаткам водорослей прополз водяной клоп – странное, похожее на скорпиона существо с торчащим то ли жалом, то ли мечом на конце брюшка. Напуганный им ручейник моментально спрятался в своём домике, сделанном из суставчика тонкого тростника.  Задом кверху проплыл  глянцевый жук-плавунец, бережно храня серебряную каплю воздуха на кончике брюшка. Резные листья какой-то донной растительности  загадочно шевелились на еле заметном течении, давая приют и укрытие целой стайке пугливых серебристых мальков. Жизнь кипела под водой, кипела и на поверхности её: вот, пронеслась целая флотилия водомерок,  скользя по воде, подобно ватаге мальчишек на коньках,  рассекающих  по молодому прозрачному льду, - я лишь успел проводить их взглядом, прежде, чем они скрылись с глаз в темноте под мостиком. Тут же на глаза попалась большеглазая стрекоза,  которая, треща крыльями, зависла над подушкой зелёного влажного мха и, изогнув брюшко, зачем-то методично била им в мох. Это потом, уже из книг я узнал, что так она откладывала свои яйца, а сейчас просто смотрел, удивляясь и ещё не понимая смысла происходящего.  Смотрел, не отрываясь, на такой новый, внезапно открывшийся  мне мир…
Увлёкшись, я тогда даже забыл про удочку и вспомнил о ней, только почувствовав, что кто-то настойчиво дёргает её, пытаясь вырвать из расслабленной руки.  Инстинктивно подсёк и через мгновение держал в ладони своего первого и потому особенно желанного окунька. Восторженный взгляд в попытке запомнить всю красоту волшебной рыбки, его краски и стремительные обводы, а потом быстрее, быстрее его в бидончик с водой!
Новый червяк на крючке и удочка вновь заброшена под мостик. Внезапно, как бы ниоткуда, из небытия подводного мира, разом появились силуэты нескольких бравых окушат… Их остренькие и хищные мордочки, хорошо видимые в прозрачной воде, как по команде проступили откуда-то из придонных сумерек и кудрявой зелени.  Спинные плавники у них были расправлены словно парус на ветру, а грудные  медленно шевелились, выдавая внутренний азарт рыбёшек. Жёлто-красные глаза малышей   были направлены на несчастного червяка, который, будь и у него глаза, должен был сойти с ума, видя, как медленно приближались к нему с разных сторон эти прожорливые рыльца голодных рыбок. Они как крокодилы перед решительным броском на тушу несчастного буйвола, утонувшего в водах страшной реки Мара, сжимали кольцо вокруг бедного червяка,  медля и  выжидая. Повисла пауза, а я, -  случайный зритель с галёрки, замер, открыв рот, поражённый разворачивающейся на моих глазах трагической картиной…
Три, два, один… и, вдруг, резкий бросок самого смелого из полосатой братии! Он ухватил червя и тут же остальные собратья,  толпой навалились на него, пытаясь вырвать  добычу.  Суета, столпотворение, клубок... Кутерьма! Я лежал на досках, свесив голову вниз, и не мог оторваться от этой баталии, что разворачивалась, буквально, в метре от меня…  Ах, этот старый мостик, этот потаённый «аквариум» посреди густых зарослей… Чудо хрустальное из самого детства. Хрупкое настолько, что может разлететься на мелкие осколки от любого постороннего звука…
И, ведь же, как нарочно – звуки, крики,  - опять сирена автомобильного клаксона. И не один нетерпеливый с телефоном в ухе гудит – много кто подключился и закатили мне побудочный марш, заставляя отверзнуть сонные вежды, пробудится от детских мечт, от грёз волшебных… Что сказать - закемарил я в машине, закемарил… Открыл я глаза и вижу, что дорога передо мной, оказывается, уже свободна: «пробка» потекла и уехала – один я торчал посреди моста как ненужный огрызок ея. Застоявшееся стадо машин, между тем,  рвалось на свободу в свои города и веси, в дела срочные, а  тут такой камушек поперёк течения неотложной реки.  Что делать – я тронулся, освобождая дорогу. Нервный водитель  «Тойоты» одним из первых обогнал меня, успев при этом притормозить рядом с дверцей и крутануть пальцем у виска, продолжая, однако, при этом что-то орать в трубку, всё также прижатую к уху затёкшим скособоченным  плечом.  Поморгал он мне  косо, зло оскалившись матерно,  и помчался вперёд по своим таким неотложным и, по сути, пустяковым делам…
Я же ехал, расслабленный и ещё не отошедший от своих мечтаний, потихоньку. Не спешил. Всё, что доселе казалось мне таким важным и срочным, и что загнало меня далеко от дома в эти подмосковные места, после стоянки на мосту, ушло куда-то, потерялось в мелочности и суете жизни.  Я провожал взглядом обгоняющие меня слева и справа автомобили… Москва, встававшая над горизонтом ядовито-жёлтым облаком  - туманным и обманчивым, манила их к себе словно Око Саурона – создавая иллюзию наживы, иллюзия бизнеса и будущего успеха… Город глотал их, покорных,  миллионами, переваривал, выплёвывая на  тёплые пальмовые берега южных морей лишь десятки выживших…  Остальные же, проходя горнила адской топки, уходили в шлак, оседая пылью, ошмётками по  окрестностям мегаполиса по дачкам и тесным участкам с иллюзиями садов и огородов.
Я, повторюсь, ехал не спеша, не поддаваясь на лукавые чары большого города. И никакими иллюзиями богатыми, никакими обещаниями льстивыми не возможно было отвернуть меня от чистой картины детства, от прудика хрустального с яркими рыбками и отцветающими поздними кувшинками, что живут и живут в моей памяти, давая сил терпеть всю пошлость нынешнюю… Единственно, что меня мучило сейчас, это страстное желание пошуровать вилкой в горячей сковороде с жареными подосиновиками с лучком… И, ещё, очень хотелось впиться теми, молодыми зубами в ледяной от утреннего заморозка кочан капусты, срезанный на колхозном огороде…