Дикая
Автобус шёл по тракту с третьего часа дня, и Майя по тому, как он ехал, поняла: дорога кончается. ПАЗик держал скорость по привычке, а не по возможности — кузов его ходил волнами, стёкла дребезжали в резиновых уплотнителях, и сквозь щели печки тянуло гарью солярки, смешанной с запахом мокрой шерсти. Ещё час назад за окнами мелькали столбы, населённые вороньём, поля, скошенные под ноль, ржавые вышки. Теперь поле кончилось. Впереди, до самого горизонта, стояла тайга — тёмная, сплошная, налитая, как чернила в невысохшей чернильнице.
— Согра, конечная? — спросила Майя у водителя, хотя знала: Согра была четыре часа назад.
— Дальний поворот, — ответил водитель, не оборачиваясь. У него был голос человека, который не тратит звуки. — Дальше гать. Двенадцать вёрст.
— До Вершин?
Водитель посмотрел на неё в зеркало. Взгляд был долгий — не любопытный, а словно он проверял, не ошибся ли, вёз ли ту, которую должен был везти.
— До Вершин, — подтвердил он. — Только учти, девушка. Вечером по гати не ходят. Дойдёшь в светлое — и хорошо. Не дойдёшь — сиди у метеовышки, там будка старая, печь есть. А по темноте не ходи. Кто хоть раз ночевал на гати — тот обратно не приходит, либо приходит не тот.
— А что с ним случается?
Водитель вздохнул, и в этом вздохе не было ни страха, ни сочувствия — одна усталость, отработанная до дыр.
— Едешь из города, — сказал он, — учёная, значит. По своему фольклору. Так вот запомни одно, бесплатно. В Вершинах на ночь двери не запирают — запирают окна. Поняла разницу?
Она не поняла. Кивнула всё равно.
Высадил он её у столба, пригибающегося к земле, как старик, несущий на спине бревно. От столба влево уходила насыпь — когда-то здесь бегала узкоколейка, вёзшая лес к тракту, теперь осталась ржавая колея, заросшая по пояс кипреем, бурым, засыпанным первым снегом. Снег был тонкий, недельный, не зимний — предзимье, время, которое в этих краях не считали временем. Небо висело низко, серое, с ровным, безнадёжным светом, и тайга стояла под этим светом так, будто ждала — не её, Майю, а чего-то вообще. Дверца ПАЗика хлопнула. Мотор взревел, задымил, и автобус укатил, сжимаясь в точку, и точка исчезла, и сразу стало слышно, как по-настоящему тихо в мире.
Майя стояла, слушая эту тишину. Она была аспиранткой третьего года, фольклористкой, человеком, чья жизнь была разложена по папкам и картотекам: локальные культы лесных матерей, обряды «кормления» леса в таёжной зоне, материалы экспедиций столетней давности. Она знала сотни названий духа: Баба-Яга архаических текстов, «старуха на кедре» у народов Приангарья, «лесная мать» записей двадцатых годов. Знала — на бумаге. Бумага не пахла. А здесь пахло: прелью, холодной гнилью под настом, смолой замёрзшей живицы, и ещё — чем-то, чему она не сразу нашла слово. Запахом чужого дыхания. Тёплого. Старого.
Рюкзак оттягивал плечи. Палец ноги, отбитый в автобусе, ныл. Она поправила шапку и пошла по насыпи.
Первый час гать шла ровно. Гать — бревенчатый настил, уложенный ещё, наверное, при леспромхозе, местами провалившийся, местами обросший мхом таким плотным, что ступни тонули в нём по щиколотку. По сторонам стоял сырой ельник с редкими пихтами, поваленные стволы были выстланы зелёными подушками мха, и в этих подушках алели бусины брусники, единственного живого цвета на километры. Дважды из-под ног, взвив запах прогретой за день земли, выстреливал бурундук — полосатая молния. Один раз над самым ухом сорвалась с ветки кедровка и унесла крик, как уносят украденную вещь.
Майя шла и считала вёрсты в уме, засекая время, и записывала — на ходу, в полевой блокнот, отточенным карандашом: «гать пролётная, кленовые? нет, ольховые звенья, насыпь промёрзла на палец. Связи нет с 14:40. Слева марь — чёрное поле кочек, вдали туман».
Марь она заметила раньше, чем услышала. Болото начиналось сразу за полосой ельника — плоское, необозримое, серо-охристое, с редкими кривыми соснами на островах. Над ним стоял туман, но не стелился, а стоял — столбами, ровными, как будто кто-то расставил по болоту занавеси. В одном месте, далеко, столб тумана медленно шевелился, но ветра не было. Она зафиксировала это и пошла дальше, а потом злость на себя заставила остановиться: полевой работник не фиксирует, полевой работник смотрит. Она вернулась к кромке. Туман уже не двигался.
Кедровка — или вторая, или та же — пролетела с криком над самым затылком, и Майя вздрогнула так, что карандаш выпал.
Знаки она увидела на исходе второго часа. Сначала — не поняв. Ствол старой осины у гати нес на себе серые наплывы, и в наплывах ей почудилась тень, и она уже шагнула мимо, когда тень не сошлась с логикой света. Она вернулась. Обдала ствол дыханием, потерла варежкой — и сердце у неё лягнуло в горло.
На коре, снятой тонким лезвием, сквозь наплыв, стояла фигура. Женщина. Руки опущены, тело — схематичное, вытянутое, от головы вниз струились резные линии, как корни или как волосы. И голова — не голова. Птичья: острая, с клювом, изогнутым вниз, с круглым выбранным глазом. Резьба была старой, края раны заросли, дерево затянуло её серым валиком, и всё же знак читался ясно, и Майя, глядя на него, испытала то, что испытывала дважды в жизни: в морге, на практике, и в детстве, увидев на потолке лицо.
Она обошла осину. С обратной стороны, ниже, была вторая — та же птицеженщина, но с руками, прижатыми к груди, и с того места, где у человека сердце, знак был пробит насквозь — сквозь кору, в заболонь, глубокая точка.
Дальше знаки пошли серией. Каждые двести-триста метров — дерево. На кедре. На ели. На поваленной лиственнице, обросшей плотно, как кожей. Все — женщины с птичьими головами, и все — в движении: одна шагала, другая бежала, третья стояла спиной, и Майя вдруг поняла, что читает по ним дорогу. Столбик знаков вёл вдоль гати, вдоль неё — и все они, как ей теперь казалось, смотрели в одну сторону. Назад, по её следу. Или — она заставила себя додумать — навстречу ей. Всё это время.
Она сфотографировала семь знаков. Смартфон съедал остаток батареи на морозе, но последнее фото успела: последний кедр нёс знак свежий. Резьба блестела смолой, рана не заросла, и по стволу вниз, из выбранных глаз, стекали две тёмные, длинные, замерзшие слёзы живицы. Этому знаку было не больше месяца.
«Практика продолжается, — написала она дрожащим, но всё-таки своим, профессиональным почерком. — Культ жив. Носитель неизвестен».
Деревня открылась внезапно, из-за поворота увала — и это было так, как если бы тайга на секунду прикрыла глаза и открыла их, показав то, что прятала. На увале, над петляющей в сумерках Чугрой, стояли избы. Сорок крыш, может, полсотни. Дым из труб шёл не вверх, а тяжело, приседая, расползался по скатам, будто воздух не хотел его принимать. И ни одного огня. И ни одного звука — ни собаки, ни петуха, ни радио из открытой форточки, ничего того, чем живая деревня отличима от мёртвой.
Ставни были закрыты. На каждой избе, на каждом окне — ставни, старые, местные, с глухой резьбой по краям, и в резьбе, когда Майя приблизилась, она разглядела те же фигуры: птицеженщины, рядами, по периметру каждого окна, будто узор. Будто оберег. Будто решётка.
Она постучала в первую дверь. Внутри что-то глухо качнулось — стул? человек, отшатнувшийся от стены? — и всё. Она постучала во вторую. Тишина, в которой ей почудилось дыхание, много дыханий, за разными дверями сразу.
Третья изба стояла особняком, на краю увала, под ним, у самого обрыва над Чугрой, и от неё шёл единственный живой признак: покосившийся, но нескученный поленница дров и запах — кислая капуста, керосин, мокрая собачья шерсть, хотя собаки видно не было. Майя постучала. За дверью соскользнули с лавки валенки, и голос — низкий, крупный, старушечий — произнёс сквозь бревно:
— Которая?
— Простите… Майя. Я писала вам, — она осеклась: она писала не сюда. Она писала учителю, краеведу, Соловьёвой Надежде Павловне. — То есть… мне писали отсюда. Про обряды. Я фольклорист, из университета. Меня звали записать…
Дверь открылась, не дав ей договорить, — быстро, решительно, как будто старуха ждала её шагов на увале и услышала их заранее.
Баба Агата оказалась высокой, тяжёлой, с лицом, которое в городе назвали бы вырубленным топором: серые глаза навыкате, шрам через бровь, рука в старом ожоге, гладком, как воск. Она оглядела Майю — ботинки, рюкзак, лицо — и кивнула, будто сверилась со списком.
— Заходи, гостьюшка, — сказала она. — Остынешь ведь.
В избе было тепло и душно. Пахло щами, квашнёй, сушёными травами, связанными в пахучие метёлки под потолком, — полынью, богородской травой, чем-то ещё, горьким, незнакомым. На стене над лавкой висели охотничьи сети, из которых торчали не перья. Перо, кость, обрывок ремня. Майя вспомнила метеовышку, гать, птицеженщину с пробитым сердцем — и через силу заставила себя улыбнуться.
Комнату, которую Агата отвела ей, готовили. Не сегодня — давно. Кровать стояла свежезаправленная, на подушке лежал вышитый рушник, на стуле — стопка: новые валенки, платок, шерстяные чулки. Майя машинально примерила взглядом валенки. Тридцать седьмой размер. Её размер.
— Откуда вы знали…
— Почта принесла, — сказала Агата, не глядя, и села на сундук, сложив руки. — Ужинать будешь? Потом — слушай сюда, а то потом поздно будет.
Через окно, из-под опущенной снаружи ставни — Майя заметила: Агата закрыла ставни до ужина, не дожидаясь темноты, — уже сочилась синяя мгла. Агата налила ей чаю из сковороды? нет, из чайника, отставного, чёрного от смолы, и заговорила, размеренно, как читает не молитву, а инструкцию:
— Правила у нас, гостьюшка, простые, что в лесу, что в избе — одни. После темноты не открывай никому, даже если голос знакомый. Особенно если знакомый. На зов не отзывайся, хоть родным мамой назваться будут. На болото за увалом не ходи, на старый дуб не смотри, хоть бы он тебе во сне привиделся — проснёшься, не смотри. Если вой услышишь — крестись, а лучше молчи и рук не поднимай. Всё понесла?
Майя рассмеялась — нервно, коротко. Агата не улыбнулась. Серые глаза смотрели поверх её плеча, туда, где за ставнем стояла тайга, и в них стояло терпение, у которого нет конца.
— Бабушка, а что за вой?
— Дикая гуляет, — сказала Агата просто. И добавила, уже вставая, уже снимая с гвоздя сковороду: — Помолись, чтоб мимо.
Законы старого леса
Три дня Майя делала то, чему её учили десять лет: работала. Полевые тетради — четыре. Диктофон — семь часов записи, из них пять — тишина разного качества. Она ходила по Вершинам с блокнотом, стучала в окна, останавливала людей на единственной улице, и Вершины отвечали ей молчанием, отточенным, видно, поколениями.
Мужик средних лет, рубивший у ворот сучья, замер с занесённым топором, когда она приблизилась, и не опустил его, пока она не отошла шагов на десять. Женщина в белом платке, полоскавшая бельё у проруби, увидев её, выпрямилась, вытерла руки о подол — и стояла так, с мокрыми, красными руками, глядя поверх её головы, пока Майя не прошла. Мальчишка лет десяти, Сенька, как его потом назвала старуха-соседка, провожал её из-за угла, прятался за плетнём, выбегал, снова прятался — не по-детски, деловито, как сапёр.
Только раз стена дала трещину. У колодца, на крутом спуске к Чугре, её перехватила женщина лет сорока — Дарья, сказала потом Майе Агата, — с лицом, выеденным бессонницей. Она схватила Майю за рукав, обернулась, втянула её в тень амбара и заговорила быстро, шёпотом, глотая слова:
— Ты как приехала? Кто пустил? Тебе же нельзя… — она осеклась, прислушалась к чему-то внутри себя, и лицо её закрылось, как ставень. — Иди, — сказала она уже другим голосом, пустым. — Иди, а то опоздаешь.
— Опоздаю куда?
Дарья вырвала рукав из своих пальцев, будто он жёг, пошла прочь, и по дороге, никем не гонимая, перекрестилась трижды.
Вечером Майя разложила на столе у Агаты вопросы — аккуратный список, перепечатанный ещё в городе: календарь обряда, персонажи, запреты, топонимика. Агата посмотрела на лист, взяла его за уголок, как берут дохлую мышь, и положила в печь.
— Обряды у нас, — сказала она, — по зимам делаются, гостьюшка. Сейчас не время обрядов.
— А что сейчас за время?
Агата подняла на неё глаза. В них — впервые — мелькнуло что-то похожее на жалость, и от этой жалости Майе стало холоднее, чем от ставней.
— Сейчас время, — сказала старуха, — когда спрашивать не надо. Всё, что спросишь, тебе ответят к сроку.
В ту ночь Майю разбудил вой.
Она проснулась не от звука, а от его отсутствия: тишина в комнате встала, как встаёт человек. За ставнем было черно. Потом это пришло.
Со стороны болота, из-за увала, из тех туманных столбов, что она видела в первый день, потянулся звук. Он не начинался — он проступал, как проступает на мокром стекле чьё-то лицо. Сначала тонкий, вязкий стон, будто далеко-далеко спел пустой колодец, ветром надутый. Потом стон разросся, набрал нутра, стал тянуться вверх, ломаясь, не удерживая высоты, и в этом изломе, в этой нечеловеческой тоске было столько боли, что у Майи свело челюсть. Это не был волк. Это не было ничье. Звук шёл не через уши — он шёл в грудной клетке, отзывался в ней, выгибал её, как выгибает тонкий лист железа над огнём, и в самом низу, под дрожью, под растяжением, Майя различила, с ужасом различила, что вой — на выдохе. Кто-то дышал и выталкивал этим дыханием вечер, и ночь, и тоску, и её имя.
Имя. Вой не говорил слов. Но в середине, на самом его изломе, было что-то звательное, зовущее, направленное, как луч, — и этот луч проходил через ставень, через бревно, через войлок подушки и упирался Майе в лоб.
Она не услышала, а ощутила кожей, как рядом встала Агата. Старуха стояла посреди горницы босиком, в одной сорочке, и руки её — крупные, жилистые — двигались быстро, привычно: она запирала ставни на щеколду, которых, как выяснилось, было по две на каждом окне, крестила углы, сыпала солью порог, и соль стекала с её ладони ровной струйкой, не рассыпаясь, как из кулёчка.
— Не отзывайся, — говорила Агата, не оборачиваясь, — слышишь, гостьюшка, не отзывайся. Дикая гуляет. Она нынче далеко пошла, а идти может и сюда. Как позовёт — молчи. Как имя твоё в окно скажет — молчи. Она голоса берёт. Она тебе бабкиной возьмёт, ещё чьей возьмёт. Молчи.
— Что это? — спросила Майя. Голос сел на первой букве.
Агата замерла. Вой тем временем прошёл — не смолк, а прошёл над избой, как проходит гроза, оставляя за собой гулкую, звенящую тишину.
— Что это, — повторила Майя.
— Дикая, — сказала Агата и села на сундук, обняв себя за плечи. — Матушка. Хозяйка. Она у нас — как… — старуха долго искала слово, и Майя испугалась, что сейчас услышит его. — Как погода, — сказала Агата. — От неё никуда не денешься, а спрашивать, почему дождь, — глупо.
Она ушла к себе, но Майя слышала до утра, как старуха не спит. О том, что та не спит, говорил скрип сундука — ровный, мерный, как маятник, качающийся в темноте.
Клуб Майя нашла на четвёртый день, обойдя деревню по оврагу, где избы кончались и начинались огороды, бурые, заледенелые, с торчащими скелетами малины. Клуб стоял ниже всех, у самой Чугры, — добротное бревенчатое здание с фронтоном, облупившейся звездой и надписью, проступавшей под тремя слоями краски: «ВЕРШИНСКИЙ ЛЕСПРОМХОЗ. КЛУБ». Ставен на нём не было. На этом здании не было ничего — ни ставней, ни жизни, ни лома. Дверь поддалась с третьего плеча.
Внутри стоял запах бумажной пыли, древнего табака и мыши. Под ногами хрустело — осколки бутылок, сломанные стулья, калькулятор? нет, счёты, чья-то хромовая гармонь, выпотрошенная ржавчиной. На сцене — обтянутой байком, серым от времени — ржавел барабан. На стене висел экран, а рядом, в рамке под стеклом, — афиша: «ВЕЧЕР ОТДЫХА. 12 НОЯБРЯ. ИГРАЕТ АНСАМБЛЬ». Дата не читалась.
Библиотеку — она узнала её по грифельной доске с расписанием — скроили из кладовки. Шкаф, стол, три полки: «Новый мир» за шестьдесят третий, брошюры по пчеловодству, географические атласы, которые невозможно было открывать, потому что карта Пермской области была исчерчена карандашом, изгибы Чугры обведены, болота заштрихованы, и на штриховке, чьей-то рукой, стояли крестики.
А под столом, в связке из пеньки, лежали папки.
Она увидела сразу — работник видит своё. Канцелярские папки с завязками, бумага столовская, страшная, жёлтая, с фирменным углом «Вершинский сельский совет». Майя села прямо на пол, на пыльную, белую от мыши доску, и развязала.
Первое — журнал учёта личного состава Чугринского леспромхоза, 1953—1956. Клавдия Белых, 1929 г. р., прибористка. Прибыла — май пятьдесят четвёртого. Выбыла — октябрь пятьдесят четвёртого. Графа «куда выбыл» — пустая. Следом, отдельным листком, вложенным в журнал, — официальный ответ на запрос, отпечатанный на машинке: «Гр. Белых К. И. из общежития леспромхоза выбыла 14.10.1954. Примет не установлено. Розыск результатов не дал. ПРИЧАТНЫХ НЕ НАЙДЕНО».
Второе — дела сельсовета, шестидесятые. Лидия Сомова, учительница начальных классов. Прибыла шестьдесят первого, выбыла шестьдесят третьего — и строка «выбыла» наполовину зачёркнута чернилами, от которых рябило: кто-то писал слово, потом с силой зачёркивал, потом писал то же слово, но криво, с нажимом, продавив бумагу. «Пропала».
Третье — переписка. Тонкие, сложенные вчетверо листы, писанные чернильной ручкой, с адресами в Ленинград, в Горький, в Киров. Майя развернула первый, и прочитала, и перечитала, потому что почерк — крупный, круглый, девичий — дрожал:
«Прошу Вас разыскать мою дочь, Гусарову Тамару Николаевну, 1946 года рождения, в марте сего года выехавшую в составе экспедиции ЧУГРА-68. Из района работ она не вернулась, товарищи говорят — отстала, но отсталые выходят, а моя не вышла, я чувствую. Ей двадцать два года. Она мне одна. Умоляю, поищите».
Ответ, машинописный, с углом того же сельсовета: «Гр-ка Гусарова А. С.! Ваш запрос рассматривался. Гражданка Гусарова Т. Н. 29.06.1968 из лагеря экспедиции выбыла. ПРИЧАТНЫХ НЕ НАЙДЕНО».
«Причатных не найдено» — на разных листах, разными руками, за разные годы повторялось это словосочетание, устойчивое, как заклинание: медсестра Ковалёва Вера, семьдесят второй; радиотелеграфистка Луконина Зоя, семьдесят седьмой; повар Пенкина Алевтина, восемьдесят третий; библиотекарь Столярова Ирина, девяносто первый. Майя выписывала годы в блокнот, и рука у неё уже не дрожала — дрожало что-то под рёбрами, глубже руки. Все — приезжие. Все — молодые. Все — женщины. Все — одни. Интервалы: пять-семь лет, потом реже, потом — обрыв. После девяносто первого папки были пусты, если не считать тонкой тетради в клетку, учётной, по-хозяйски ведённой.
Она развернула тетрадь. Строчки шли столбиком: год, и против года — то, что «дано». Пятьдесят пятый: «дано: молоко, шерсть, лён». Пятьдесят восьмой: «дано: молоко, лён, платок красный». Шестьдесят четвёртый: «дано: мёд, холстина, пуговицы». И на строке пятьдесят пятого — октябрь — другим, нажимным почерком: «дано: гостьюшку. принято: год тихий».
Год шестьдесят третий, октябрь: «дано: гостьюшку. принято: год тихий».
Шестьдесят восьмой. Семьдесят второй. Семьдесят седьмой. Восемьдесят третий. Девяносто первый.
Девяносто первый — последняя запись. Ниже — пустые строки, пустые годы, по году на строку, чистые, ждущие, как нераспечатанные конверты. И на строке нынешнего года, свежими чернилами, спокойно, хозяйским почерком: «дано: —».
Тире. Ожидание. Майя сидела на полу мёртвого клуба, держала тетрадь, и за стеной, в брёвнах, трещало, как всегда трещит дерево на морозе, но сейчас треск складывался в ритм — шагов? Она подняла голову. За окном, через Чугру, серело и молчало. Никого. Пыль осела. Мыши молчали. Только в голове её, не отпуская, стояло слово, чужое, домашнее, страшное своей домашностью: гостьюшка.
Вечером она показала тетрадь Агате. Она просто положила её на стол — не смогла говорить.
Агата посмотрела. Не взяла. Потом встала, подошла к окну, отодвинула уголок ставня — не более чем на палец — и долго смотрела на болотную сторону.
— Это писариха была, Соловьёва Надежда, — сказала она наконец. — Учительница наша. Она их и вела, дела эти. По долгу.
— Она пропала. В семьдесят втором. Здесь же её дело, я видела. Пропала без вести.
— Пропала, — согласилась Агата и убрала ставень на место. — А письма пишет. Ты же по письму приехала, гостьюшка?
Майя достала конверт — она носила его в кармане куртки, привычка полевика: приглашение от Надежды Павловны Соловьёвой, учителя-краеведа, три исписанные страницы, тёплые, подробные, с диалектными словечками, с просьбами приехать записать «старину, покамест носители живы». Она положила конверт рядом с тетрадью.
Агата не притронулась. Но Майя видела, как старуха узнала почерк — увидела эту вспышку узнавания, отвращения и чего-то ещё, что Агата проглотила, как проглатывают кость.
— Чудеса, — сказала Агата ровно. — Пиши своей Соловьёвой. Пусть отвечает, раз пишет.
И ушла в горницу. И заперлась. И до утра из-за двери не было слышно ни скрипа сундука, ни молитвы, ни сна — ничего, как будто там никого не было.
Ловушка захлопывается
Уехать Майя решила утром, по трезвому, дневному свету, когда ночные вещи кажутся выдумкой. Она всё разложила в голове: автобус на Согру ходит по вторникам — вторник через два дня; до тракта двенадцать вёрст по гати, но гать выходит на тракт правым берегом Чугры, а Вершины стоят на левом, и между ними — мост. Деревянный, дощатый, на быках, длинный — ей показывали в первый день. Мосту этому было лет шестьдесят, и весной по нему ругалась районная комиссия, но он стоял. Значит: мост, гать, тракт, попутка — лесовозы ходят всегда. К вечеру она будет в Согре, к ночи — на районной автостанции, к среде — в университете, за своим столом, среди папок, где всё пропавшее лежит ровно, безопасно, между страниц.
Она сказала Агате. Старуха слушала, качая в руках тряпку для полов, качала равномерно, как качают весы.
— Моста нет, — сказала она, когда Майя закончила.
— Как нет? В день приезда я его видела, он в исправном…
— В мае его вешние воды тронули, посередине. Осенью доделать не успели. А тронулся он сейчас, позавчера, в дождь. Унесло средние пролёты. Ходил я смотрела.
Майя вышла посмотреть сама. Она спустилась к Чугре по дороге мимо клуба, и река открылась между голыми ольхами — быстрая, чёрная, несущая по краям тонкий, ещё не настоящий лёд, — и мост…
Мост стоял. Майя увидела его издалека и облегчение ударило ей в затылок, тёплое, глупое. Мост стоял, дощатый, с перилами…
Она дошла до него за семь минут и на последних шагах перестала бежать, потому что поняла, что видит. Мост стоял — три пролёта с одного берега и три с другого. Середины не было. Обрывы дощатого полотна висели над чёрной водой, в лобовых брёвнах торчали белые срезы — не потемневшие, не старые, свежие, светлые, как переломленная кость. В воде, ниже по течению, чернели брёвна — то самое среднее звено, унесённое, положенное на отмель, будто для обозрения. Возле среза на правом берегу стояли следы — сапог, много сапог, но с той стороны, с левого берега, следы обрывались в трёх метрах от разрыва, и не было следов, которые вели бы по мосту дальше.
— Унесло, — сказала Майя, стоя на краю. — В дождь.
Она вернулась в деревню другим путём — вокруг, через огороды — и заметила то, чего не замечала раньше: следящие. Мужик, который рубил сучья, теперь стоял у ворот без топора, просто стоял, глядя в её сторону, и не скрывался. У колодца крутились двое — говорили, но слишком часто поглядывали. Из окна избы напротив клуба, за занавеской, на неё смотрели так явно, что занавеска шевелилась. И мальчишка Сенька — он вёл за ней хвост от самой Чугры, отрываясь и догоняя, и в руках у него была палка, которой он, скрываясь за плетнями, отбивал по столбам: тук… тук… тук. Сигналы. Доклады.
У избы Агаты дожидались трое. Незнакомые ей, старшие, в чёрных полушубках. Один держал в руках лукошко, прикрытое холстиной. Увидев её, они не двинулись с места, не поздоровались — только чуть подались вперёд, как подаются деревья, когда сквозь них идёт крупный зверь.
— Вот и гостьюшка, — сказал старший. Голос был мягкий. — Чего это по холодку? Простыть можно. Оставайся дома.
— Мост снесло, — сказала Майя.
— Ага, — сказали трое с одной интонацией. — Унесло.
— Тогда по льду зимой пройдёте? — спросила она, не выдержав. — По зимнику?
Мужчина с лукошком улыбнулся — складками, не глазами.
— По зимнику, гостьюшка, — сказал он, — всё по зимнику. Иди. Хозяйка ждёт, чай ставить будет.
Телефон она проверила в тот же вечер, взойдя на оползень над Чугрой — то самое место, где в день приезда ловила одну жалкую полоску сети. Сети не было. Ни полоски. Она поднялась выше, на увал, на ветер, промерзла, продержала телефон в вытянутой руке, повернулась им ко всем сторонам света, как компасом. Ничего. Диктофон в кармане был исправен — она слушала свои же записи, как слушают голос покойника. Компас был исправен и показывал на юг. Ночью он показывал на юг. На вторую ночь он показывал на юг, только юг этот был каждый раз разный.
На третий день она пошла в лес. Не к мосту — вокруг, вверх по Чугре, разведать брод: если река на перекатах мелкая, по камням можно перейти, вышагать вёрст двадцать до тракта по правому берегу. Путь был законный, ясный, дневной.
Лес принял её и повёл. Она шла по старой лесовозной дороге, колее, заросшей мхом, и дорога была хороша — сухая, прямая, — и Майя держала курс по солнцу, низкому, беловатому, по левую руку. Потом солнце оказалось справа. Она остановилась, посмотрела — дорога, не изгибаясь на глазах, шла теперь не туда. Она повернула обратно, пошла назад — и через двадцать минут вышла к дорожке, знакомой, но развёрнутой, как разворачивают карту на столе. Она достала компас. Игла дрожала, потом легла, потом начала описывать медленные круги, как брошенная в воду ложка.
«Слепой лес», — вспомнилось ей из архивной записки, чьей-то рукой на полях ведомости: «В слепом лесу не шуметь». Она не знала, что это такое, и слово всё равно сработало: по затылку, от шейных позвонков до макушки, пробежал холодок — не метафора, физически, как пробегает ток.
Она пошла на шум воды. Реку было слышно — глухо, нарастающе, — она шла на неё минут десять, и река всё не появлялась, и шум её стоял на том же расстоянии, как горизонт. Ветви вокруг шли плотнее. Ельник сцеплялся лапами над головой, и свет падал вертикально, узкими столбами, и в этих столбах висела — Майя не сразу поверила глазам — тонкая взвесь, как в старом амбаре: пыль, только пыль была не серой, а коричневой, живой, споровой.
И тогда она увидела её.
Шагах в шестидесяти, между двумя стволами, там, где кончался столб света, стояла фигура. Ростом — с человека, чуть выше, но вся странно вытянутая, вытянутая не вверх, а как будто вдаль. Серо-бурая. Майя успела различить: не ткань, не шерсть — мох. Она была покрыта мхом, как покрыта им лежащая сотню лет ель, и борода серого лишайника свисала у неё с рук, и на месте лица темнела гладкая вытянутая плоскость, в которой глаз не было, и всё же Майя знала — знала телом, мочевым пузырём, подмышками, — что фигура смотрит на неё. Фигура двинулась. Она сделала шаг, и шага не было слышно вовсе, и движения были лишены всякой неточности — так, если бы её двигала не механика костей, а воля ветра. Она шла не к Майе. Она шла поперёк её пути — стремительно, с нарастающей скоростью, как тень облака идёт по стерне, — и Майя, не решая ничего, повернулась и побежала.
Она бежала, ломая хрусткий подлесок, снося ветками капюшон, не разбирая дороги, и лес прощёлкивал её мимо себя — стволы мелькали, как столбы за окном поезда. Потом она упала — о корень, о который не могла упасть, потому что корень был плоский, — покатилась по мху, вскочила, и увидела под собой.
На мёртвой хвое, в сером мху, стояли следы. Не отпечаток ступни — вмятины, пять вмятин, идущих цепочкой, и каждая вмятина тянулась бороздой — длинной, тонкой, глубокой. Пальцы. Отпечатки пальцев, втоптанных в землю при шаге, и длина каждого пальца была — Майя приложила варежку, сообразила — ладонь. Пять ладоней на шаг. След обрывался через три метра, дальше хвоя лежала нетронутая, как будто следующие шаги сделало нечто, чему вес не полагается.
И запах. След пах. Теплом. Той самой теплынью чужого дыхания с гати, только теперь она была близко: прель, старое дерево, живица, и — волосы? нет, что-то звериное, тёплое, шерсть.
Майя стояла на четвереньках над следом и слушала лес. Лес молчал. Потом — далеко, со стороны болота, коротко, как проглатывают слово, — прошелестел тот звук, который она слышала ночью. Не вой. Преддверие вой. Взвздох колодца.
Она выбралась к реке к сумеркам — река нашлась сама, как будто лес её выплюнул — и брод не искала. Вода шла чёрная, ледяная, по пояс и выше, с бурыми бровями льда по берегам. Она не решилась. Она вернулась в Вершины в темноте, и на увале, у первой избы, её ждала Агата. Старуха стояла у калитки с фонарём, и фонарь дрожал в её руке.
— По лесу, — сказала Агата. Не спросила. — Одна. В сумерках. Дура ты, гостьюшка. Беги в избу. Нынче она злее обычного. Нынче она ждёт.
— Чего она ждёт?
Агата посмотрела на неё — долгим, полным взглядом, сверху вниз, и во взгляде этом было столько всего, что Майя потом не смогла бы назвать ни одного из слагаемых.
— Мены, — сказала старуха и толкнула её в дом.
Культ Хозяйки
Понедельник. Ночь была безлунная, вата неба, сухой морозный скрип снега под окном. Майя не спала. Она лежала поверх одеяла, одетая, в ботинках — она уже три ночи ложилась так, и Агата, судя по звуку сундука, знала и не препятствовала.
В полночь за окнами зашуршало. Не снег — шаги. Много шагов, мягких, в валенках, идущих от разных концов деревни в одну сторону — вниз, под увал, к Чугре, и дальше, куда ведёт за рекой дорога на марь. Майя встала к щели ставня. По улице шли фонари — старые, керосиновые, жёлтые пятна, — и меж пятен перетекали тени: всё село, или почти всё, человек пятнадцать, двадцать. Шли молча, гурьбой, как идут на похороны. Впереди, тяжело переваливаясь, шла Агата, и в руках у неё было лукошко.
Майя дала им уйти, потом наскоро накинула свитер, ватник Агаты — он висел в сенях, пахнущий щавелем и старым дымом, — и вышла.
Дорога за рекой, к болоту, шла по левому берегу, потом сворачивала в лог, и Майя держалась лога, шагая по бровке, по нетронутому снегу, ставя стопу на ребро, — её учили этому на практике, ходить тихо. Фонари впереди гасли один за другим: люди погасили их у входа в лог, и теперь впереди, за деревьями, стояло только пятно — не света, а слабого зарева от того, что горело. Она подобралась к краю чащи, где кончался лес и начиналась марь, и легла в снег за валежником, вжимаясь в него грудью, как в землю.
Капище открылось сразу — Майя поняла, что видела его и в первый день, и во второй, просто не видела. Посреди кромки болота, там, где марь переходила в чёрное зеркало полыньи, стоял вывороченный дуб. Он лежал на боку, великан, рухнувший неизвестно когда — ствол был без коры, серебристый, отполированный до блеска, до воскового блеска, как икона, которую трогают губами, — и корневище его, вздыбленное, стояло над всем этим, как стена, как алтарь, как раскрытая ладонь из корней. У подножия корневища, на расчищенной от снега земле, дымились угли в яме. Вокруг стояли люди Вершины. Кругом. Не держась за руки — но на равных промежутках, как на линейке, лицом к корневищу.
Агата вышла из круга. Она подошла к подножию и выложила из лукошка на выстеленный холстиной снежный помост всё, что несла: крынку молока, клубки рыжей шерсти, горсть льна, вышитое полотенце — старое, с петухами — нет, с птицами, — горсть монет, серебряных, потемневших, и красный платок. Потом старик Влас, которого Майя видела у колодца, поднёс ей чёрную чашу — деревянную, широкую, как сапожная ванночка, — и Агата положила в неё прядь волос.
Длинную. Каштановую. Блестящую на угольном свету.
Майя полезла рукой под шапку. Нащупала затылок — и пальцы нашли дорожку: короткая, свежая, ровно срезанная борозда в волосах, у самого основания, там, где она не могла достать сама. Кто-то. Когда. Во сне? Вчера, когда она шла по деревне? В клубе, когда она сидела на полу и читала тетрадь?
Она вжалась в снег. Холод вошёл под лопатки, под рёбра, и оттуда, снизу, по хребту, полез вверх тёплый, ровный, страшный трепет.
Люди в кругу медленно опустились на колени. Агата осталась стоять, и голос её, когда она заговорила, был не её — старше, глаже, с распевом:
— Матушка. Дикая. Хозяйка-мать. Поди ко двору, поди на корм, поди на подношение. Мы тебе принесли, мы тебе дали, мы тебе молочка, шёрстки, льна белого, полотенца грешного. Приими, матушка, не гневайся, покормись и уйди, как уходишь, — год тихий дай.
— Год тихий, — прошелестело по кругу, шёпотом, многими голосами, как шелестит осока. — Год тихий. Год тихий.
И тогда Майя услышала их разговор. Не выступление — разговор, тот, что идёт под словами, меж колен, в спинах: ветер над болотом тащил обрывки, а может, не ветер — болото само подавало их, как подаёт эхо. Голос Власа, старого: «…писариха справила, всё по правилам, покойница переписана, вопросы есть?..» Голос Дарьи, тонкий, ломкий: «…она сама идёт, вы понимаете? она сама, не мы зовём, я видела сон, у меня в избу входила, в сенях стояла, я ей сказала: беги, а она мне: куда…» Голос мужской, дрожащий: «…в семьдесят восьмом не отдали вовремя, помнишь? вот и Микола помер, вот и скотина падёж пошла, вот и вода мутная стояла до августа…» Голос Агаты, глухой: «…молчите. Молчите, дурни. Она услышит. Она всегда слышит, когда про неё говорят с укором…»
— Отдадим гостьюшку, — тихо, без нажима, суммируя, сказал кто-то третий, и Майя впервые услышала эту фразу целиком, выговоренной вслух, хозяйски, как говорят «соберём грибу»: — Отдадим гостьюшку — год тихий. Два тихих. Она молодая, она надолго.
Майя лежала в снегу за валежником, и слёзы у неё шли — не от горя, не от страха, а от холода ветра, который гнал их из глаз, как гонит из труб дым, — и она видела всё с чужой высоты, как видят себя во сне, из угла: вот женщина двадцати пяти лет лежит в снегу над болотом, и вот двадцать человек молятся на корневище, и вот в чаше лежат её волосы, и вот тетрадь в клетку на полке в мёртвом клубе ждёт свою строку, чистую, с тире: «дано: —».
«Она сама идёт». — Она вспомнила письмо Соловьёвой. Вспомнила слова Агаты в первый вечер: «Ты же по письму приехала, гостьюшка?» Вспомнила своё поле, свой город, свою научную радость — как она открыла конверт с приглашением, как обрадовалась: живая деревня, живой носитель, настоящая работа! — и как всё в этом письме было выстроено, как сачок: тепло, доверие, дорога, автобус, столб, гать. Как почерк Соловьёвой — учительницы, пропавшей за полвека до этого, — совпадал с почерком в ведомостях, со строчками «дано: гостьюшку».
Или письмо писала не Соловьёва. Или писала та, что теперь писала почерком Соловьёвой, потому что голоса она берёт, голоса, голоса — «Она голоса берёт, бабкиной возьмёт, ещё чьей возьмёт».
Вой. Ночной вой на изломе, звательный, направленный, проходивший сквозь ставень в лоб. Это не было тоска. Это было собеседование.
Майя выползала назад по логу так медленно, как только умеет тело, которому каждый скрип снега мерещится ловлей, — и у развилки, где лог поворачивал к реке, ей в лицо, из темноты, шагнул человек с фонарём. Влас. Он стоял поперёк тропы, в белом полушубке, как белый камень, и фонарь его висел внизу, у колена, и светил в снег.
Они смотрели друг на друга — секунды, века. Старик моргнул, и Майя увидела в его лице то, что не успела увидеть ни у кого в Вершинах: не злость. Не голод. Усталость и что-то вроде стыда — стыда жителя, застигнутого гостем за грязной работой.
Он отвёл фонарь. Поступил в сторону, освобождая тропу, и сказал — тихо, в сторону, как говорят совсем не ей:
— На восторге?.. — нет, не так. — Иди, детка. Нынче не твоя ночь. Нынче вообще… — он поднял фонарь и посветил не ей, а за её спину, на болото, где над чёрной водой, над полыньёй, над вывороченным дубом столб тумана — тот самый, единственный, — медленно, как дым от отдутой свечи, поднимался и закручивался, и внутри столба что-то было. Масса. Контур. Высокое, вытянутое вдаль. — Нынче все ночи не твои, — сказал Влас. — Но эта — особенно. Иди. И не оглядывайся, детка. ОглЯдешься — увидишь, кто за тобой идёт. Оно же не к ним идёт. Оно домой идёт.
Майя шла к деревне и не оглядывалась, и всё — спиной, кожей — слышала, как по логу, по бровке, по нетронутому снегу, бесшумно, с той же невозможной точностью, идёт следом то, что она видела в лесу. Оно шло за ней до самой околицы. У последней избы остановилось — она слышала, как остановилось: не звук шагов прекратился, звук был невозможен, — а тепло исчезло из-за спины. Тёплую прель, старое дерево, шерсть — всё срезало, как срезает сквозняк свечу.
В ту ночь Майя не плакала. Она сидела на полу горницы, под запертым ставнем, спиной к бревну, и раскладывала, как раскладывают карты: автобус — вторник; мост — нет; брод — нет, вода, лёд; тропа на восток — слепой лес; село против неё; лес — за неё или против, но не за неё-человека; Дикая зовёт; сельчане готовы; тетрадь ждёт строку.
Всё сходилось в одну точку, и точка эта дышала за увалом.
Тогда она сделала то единственное, что оставалось у человека с диктофоном, блокнотом и строптивым сердцем: она записала на диктофон всё — имена, годы, строки тетради, слова круга, — сказала в микрофон, куда идут, кто её зовёт и почему, назвала адрес, назвала фамилию научного руководителя, сказала дату. Проговорила это вслух, в чёрную комнату, чётко, как диктует. Убрала диктофон в сапог — валенок лежал у изголовья, — и лягла.
В ушах, в снеге, в брёвнах — вездесущей, ненужной тишине — её собственный голос всё ещё звучал. «Меня зовут Майя. Мне двадцать пять. Если вы меня слушаете…»
За увалом, на болоте, в ответ — впервые не ночью, а в третий час утра, на грани — поднялся вой. Длинный. Звенящий. Он не затихал, как затихает обычный звук, — он уплотнялся, отходя на север, к лесу за рекой, и в самом его хвосте, в самом тонком, тоскливом остатке, Майя расслышала, с ледяной ясностью, не слово — желание. Требование. То, что содержится в слове «приди».
Охота в слепом лесу
Она не дождалась утра. В четвёртом часу, когда вой прошёл и тишина легла обратно, Майя встала, оделась, взяла рюкзак, диктофон, спички, нож, фонарь и вышла через окно горницы — выдавила изнутри раму, которая поддалась с сухим щелчком, как будто её не запирали вовсе. Ставень был заперт. Окно — нет. Об этом ей следовало подумать раньше; об этом ей следовало подумать в первую ночь. Окно горницы не запиралось. Все пять ночей.
Через село она прошла дворами, сенями, огородами, держась теней, и вышла к Чугре ниже деревни, где, по словам Власа, был старый брод к зимнику. Река лежала чёрная, с белыми бровями. Она вошла в воду выше колена, и холод ударил так, что пропал воздух, — но она пошла, и берег правый принял её, мокрую, ледяную, живую.
Планов было три: зимник — тракт; метеовышка — ночёвка, утром — тракт; главное — выйти из круга, из этого геометрического кружка вёрст в двадцать, внутри которого сходились все её дороги. Она шла на восток по стрелке — по совести, по звёздам, которых не было — небо было в вате, — по берегу, наугад, и в ушах стучало сердце, и за спиной, за рекой, Вершины спали с закрытыми ставнями.
Ей показалось. Первый час она думала, что ей показалось: то ли корень треснет — нет, то ли ельник сбоку шевельнётся — и шевеление не совпадёт с ветром (ветра не было); то ли в чаще с треском упадёт ствол — далеко, глухо, но в ту же секунду, когда она, перепрыгивая завал, замешкается; то ли тропа, по которой она идёт, — она держала её по фонарику, тусклому, вытянутому, — свернёт. Не свернёт, а именно свернётся: она могла поклясться, что минуту назад шла вдоль воды, а теперь вода осталась за правым плечом, и овраг, через который она перебиралась во второй раз, был тот же овраг, с той же трёхсучковой ольхой на краю.
Лес закрывал круг. Она поняла это, когда прошла — по компасу — четыре километра на восток и вышла к реке, к броду, к тому самому месту, откуда начинала. Вода текла. Она переправлялась. Всё было как было, включая вмятину её собственного ботинка в иле на левом берегу, на выходе. Она смотрела на эту вмятину, стоя по колено в ледяной воде, и внутри у неё с тихим звоном опускалось что-то, до этого державшее всё остальное.
Потом они её увидели. Точнее — им стало можно её увидеть.
Крик заколыхался за рекой, от деревни — не отдельный, а общий, стеною, как встаёт за селом собачий лай, только это были голоса, — и на правом берегу, выше по течению, через чащу пошли фонари. Много фонарей. Они шли правильными линиями, друг за другом, перекрывая просветы, как идут загонщики, и между ними, в промежутках, светились глаза — фонарей? нет, глаз было больше, чем фонарей.
Майя побежала.
Она бежала вверх по Чугре, по бровке, по каменистым спускам, рюкзак бил по лопаткам, ватник Агаты цеплялся за всё, и лес — она чувствовала это кожей, плечами, волосами — лес шёл с ними. Не против неё: с ними, загонщиками. Корни, на которые она не могла бы наступить, поднимались под самый шаг, и она летела, и колени её хрустели об мёрзлые кочки. Ветви, которые днём висели неподвижно, сейчас опускались ей навстречу, стонали по лицу, хватали капюшон, вырывали из рук фонарь — он погас, она упала на колени, нашарила, не нашла. Туман, стоявший на болоте, днём сидевший на месте, ночью двинулся: он перетекал ей навстречу по низинам, не как дым — как вода в русле, и в этом тумане, в ватах его, переливались звуки: голос Дарьи — «она в логу, она в логу»; голос, похожий на мамин, — «Майя, сюда, тут тропка, беги сюда», и она рванулась на него и в последний момент услышала, как под этим голосом, как под ложным дном, звенит тот самый колодезный вздох, — и легла в снег, и ползла, и слышала, как над её головой, там, куда рванулась бы, ломится хруст, и фонари меняются местами.
Они гнали её не быстро. Она поняла это на второй час — поняла телом, задыхающимся ровнее, чем должна: если бы загон шёл всерьёз, она бы лежала. Они гнали, как гонят дичь по кругу, выравнивая её путь, отсекая восток, юг, возврат к реке, возвращение к селу, — валили её в одну сторону. К болоту. К дубу.
Нет, думала она, ползя через поляну, где снег был испещрён теми самыми следами — пять борозд-ладоней на шаг, ведущих стеной, — нет, не дубу, не туда, я не дойду, я лягу здесь, я не пойду…
Туман расслоился, и перед ней, из ваты, выступил серебряный ствол. Упавший. Гигантский. Она узнала его, приложив ладонь к отполированной до воска коре, и услышала собственный хриплый выдох.
Вывороченный дуб стоял в кольце фонарей. Люди Вершины стояли по кругу — та же линейка, те же равные промежутки, — и не подходили. Фонари их стояли на снегу, на стволах, светили вверх, и в этом свете Майя увидела, что все они — с непокрытыми головами, в чёрном, и лица у них были одинаковые? нет, лица были разные, но выражение — одно: то, с каким встают на колени. Они и вставали. По одному, по двое, колени в снег, головы вниз, и Агата — она была тут, первая, с чашей в руках — пела? шептала? нет, говорила, глухо, в землю:
— Прими, матушка. Прими. Мы привели. Мы своё дело сделали, прими.
Майя стояла спиной к корневищу — оно дышало за её лопатками сухим древесным теплом, как печка, — и смотрела, как из тьмы за кругом, из-за фонарей, из-за людей, выходит она.
Лес расступался перед ней — не звуки, не ломка: сами стволы, чёрные массы, отодвигались, и в этом проёме шла Дикая. Высокая — с два с половиной метра, вытянутая, как на вытянутой фотографии, — серо-бурая, вся в мхе, в подушках мха, в бородах лишайника, свисающих с локтей, с подбородка, с плеч, и сквозь мох, из-под него, выглядывало тёмное дерево? нет, не дерево: то, что было под мхом, было и корой, и кожей, и невозможно было сказать, где кончается одно и начинается другое. На месте лица — гладкая вытянутая плоскость, тёмная, в потёках, как глазурь, и на ней, на этой плоскости, в двух выемках, — свет. Не отражение фонарей. Собственный, ровный, янтарный, и в янтаре этого света висела, как в смоле, мошка — крошечные искры, крутящиеся.
Она шла, и снег под ней не проваливался. Она шла, и мох на её плечах, на её голове не шевелился, потому что не было движения воздуха, потому что воздух вокруг неё стоял столбом, как в безветрие над свечой.
Люди лежали лицом в снег. Агата лежала лицом в снег. Кружилась, таяла мошка в янтарных выемках, и Дикая остановилась в трёх шагах от Майи, и от неё — Майя теперь чувствовала это в лицо — шло тепло. Не жар. Тепло оранжереи, теплицы, теплынь прели, теплынь чьей-то шубы, под которую зовут: поди сюда, тут тепло.
Майя не могла бежать. Она пробовала — колени не гнулись. Не могла кричать — горло было полным, как колодец, пустым, как колодец. Рука Дикой поднялась — медленно, страшно изящно, — и пять длинных пальцев, каждый с ладонь, с чёрными, тонкими, изогнутыми, как шило кедровки, ногтями, легли Майе на лоб.
И открылось — она не подбирала слов, слов не было — открылось.
Сначала — вода. Широта воды: галечные косы, ходящие под светом, река без названия, текущая среди леса, которому нет счёта, и тишина, в которой тишина ещё не придумана, потому что не с чем её сравнить. Потом — дым. Первые костры: круг камней, огонь, лица — бородатые, кривоносые, в шкурах, — и первый треск падающего дерева, и как все, кто у огня, разом обернулись на этот треск, и как в темноте за стволом, в надломе, светятся два янтарных круга. Потом — знаки. Её руки — не Майи, Дикой, — резали на берёсте, на коре, на ольховых досках те самые фигуры, и каждая фигура была живой: женщины с птичьими головами, отлетающие, улетающие, обретающие, и резала она их не от скуки — от горя, по одной на каждую отданную. Потом — голоса.
Голоса шли роем, поимённо, каждый со своим годом, со своим лицом, со своим последним вдохом: Клавдия, прибористка, у которой мёрзли пальцы и которая пела на смене; Лидия, учительница, чей класс узнал её письмо? нет, чьи тетрадки она проверяла в последний вечер; Тамара, геодезистка, оставившая на столе в лагере невыпитый чай; Вера, медсестра, у которой в кармане халата были леденцы для чужих детей; Зоя, радиотелеграфистка, отбившая последнюю точку-тире в ночь своего ухода; Алевтина, повариха, пахнущая дрожжевым тестом; Ирина, библиотечная девушка, которая унесла с собой в лес книгу, и Майя чувствовала обложку этой книги пальцами Дикой, все пятьдесят лет чувствовала, потому что оно не расставалось с тем, что брало. И — Соловьёва, Надежда Павловна, учительница, писариха, которая сама, добровольно, в октябре семьдесят второго, положила в тетрадь строку своей рукой: «дано: гостьюшку», и ушла на болото первой, чтобы не вести её силой, и голосом которой — она поняла это, проходя сквозь память, как проходят сквозь холодную воду, — было написано письмо Майе.
И под голосами, под именами, под лицами — рёв. Рёв шёл глубже, в самый низ, в подошву всего этого: вырубка — стеной падающая тайга, звенящая, скачущая по склону, гибнущая пнями; пожар — сплошная стена огня, идущая по кронам, и запах гари на все годы вперёд; гусеницы тракторов, вспахивающие марь; чёрные просеки, которые с той высоты, с высоты Дикой, видны как раны на живой коже; химия? нет, просто смерть — безымянная, серийная, безликая, приходящая с востока, с юга, отовсюду, где стоят города, — и под этим рёвом, до последнего, старый, старше всего, голод. Не злоба. Голод и ярость — и ярость та была праведной, как у старухи, у которой отняли последнего ребёнка, и она была вся — эта ярость — налита в Майю, как наливается в воронку вода, и Майя кричала — молча, беззвучно, разрываясь, — потому что голос в ней уже не помещался, потому что её собственный голос уходил, заменяясь тем, которым поют пустые колодцы.
Дикая держала ладонь на её лбу до конца. Майя чувствовала её пальцы — и они были теперь не страшны, они были ласковы, страшна была не они, а полнота, — и когда всё было передано, когда последний голос, Соловьёв, вложил своё письмо, ладонь дрогнула.
— Мать? — прошептала Майя чужим, широким, не своим голосом.
Плоскость лица — глазурь, потёки, янтарь — была близко, в ладони от неё. И в этой плоскости, в двух выемках, мошка янтарного света стала истончаться. Свет отходил, как отходит вода. И в отходящем свете, на самое последнее, Майя увидела — ей было позволено, это было прощание, — что там, под корой, под мхом, под всеми слоями, у этого существа есть лицо. Женское. Древнее. С усталыми веками. С улыбкой — короткой, как выдох, — которую оно приберегло на самый край, на самый конец, чтобы отдать её кому-то, кто придёт потом.
Кора треснула. С сухим, мягким звуком, как трещит в сильный мороз большое бревно, — и пошла дальше, и мох осыпался с Дикой хлопьями, и борода лишайника повисла неподвижно, и всё её тело, стоящее, вытянутое, осыпалось — не падая, распадаясь, — в тёмную, тёплую, живую прах. Пыль поднялась столбом над вывороченным дубом, качнулась — и пошла по болоту, к кочкам, к соснам на островах, к чёрной воде, оседая на снег ровно, тихо, как оседает первый снег, и снег под этим столбом за одну минуту потемнел, пропитался, стал землёй. На снегу, там, где стояла Дикая, осталась куча тёмного, рыхлого, пахнущего теплом праха, и в прахе, блестя, лежали два янтарных камня. Мошка в них погасла.
Тишина стояла такая, что Майя слышала, как в чаше Агаты, в чёрном дереве, остывает молоко.
Люди Вершины поднимались с колен медленно, по одному, держась за груди, и лица их были старыми — не от возраста: их только что держало в руках то, что держит только очень старое. Агата встала последней. Она отряхнула колени, подобрала чашу, оглядела Майю — новенькую, стоящую, дымящуюся остатками чужой жизни, — и Майя увидела, что по её вискам, от внешних углов глаз вниз, по шее, по ключицам расползлись, наливаясь, тонкие, ветвистые, тёмные струйки — как трещины на старом изразце, как корешки, как веточки, — и не болели. И она подняла руку, тронула щёку, и под пальцами были шрамы. Ритуальные. Свежие. Её.
— Дикая, — сказала Агата. Не вопрос. Введение в должность. И все, кто стоял вокруг, — Влас, Дарья, мужик с топором, мальчишка Сенька, — поклонились. В пояс. В снег.
Майя смотрела на них сверху вниз — и вниз было недалеко, и далеко: она была выше их, и старше их, и в ней стояла, ровная, тяжёлая, налитая, ярость леса, и рядом с ней, за плечом, как тень за человеком, стояло всё то, что она теперь знала, и слышала лес — не звуками: комнатой. Он был вокруг, во все стороны, тёплый, дышащий, полный — её.
Она не отомстила. Она не сделала ничего. Она повернулась — и вошла в тьму за кругом, и стволы сомкнулись за ней, и только Агата, ещё стоявшая у дуба, слышала вслед — не вой: выдох. Тёплый. Довольный. Как выдыхает в мороз человек, вернувшийся домой в тепло.
Перерождение
Утро пришло ясное, высокое, с крепким синим морозцем и дымом, который впервые за все дни поднимался над Вершинами, над Вершиными трубами прямо, столбами. Птицы — свиристели, шумные, городские на вид — облепили рябину у клуба и не умолкали. На увале, у моста, с самого рассвета толпились мужики: кто-то сгружал с саней? из лодки? с баржи? — с плота брёвна, свежие, белосрезанные; кто-то мерил рулеткой обрывы полотна; кто-то колол и ставил клинья. Средние пролёты, которые ночью? на прошлой неделе? вчера вечером — никто в деревне не смог бы сказать точно, когда именно это случилось, — лежали в русле чёрными кряжами, к полудню стояли ровно, на своих быках, в стыках сочилась свежая смола, и стучали топоры, и Чугра текла под ними, как ни в чём не бывало. Старик Влас ходил по настилу, пробуя его ногой, и лицо у него было такое, какого у него не видели лет тридцать: ничего не выражающее. Чистое.
Автобус пришёл в четверг. ПАЗик, тот же, с той же печкой, с тем же водителем остановился у столба — и высадил пассажира.
Пассажир был молодой — лет двадцати восьми, в пуховой куртке с барахолки, с большим фотоаппаратом на груди и с твёрдой, лёгкой походкой человека, который много ездит. Он постоял, осматриваясь, сделал несколько кадров — тракт, столб, насыпь узкоколейки, тайгу — и двинулся по гати, и гать несла его, как несла всех, двенадцать вёрст.
Звали его Артём. Он вёл — для себя, для журнала, для когда-нибудь книги — записи о вымирающих посёлках лесной промышленности: собирал названия, судьбы, фотографии клубов и столовых. Про Вершины он узнал случайно, на форуме краеведов: кто-то упомянул деревню, «в которой в девяносто первом пропала библиотекарь, и с тех пор как отрезало». Он не ждал ничего особенного — десятый, пятнадцатый такой пункт на его карте.
Деревня встретила его дымом, ставнями и тишиной. Знаки на деревьях у гати он заметил — сфотографировал, подумал: аномальная резьба, интересно, — но на старых знаках смола была замерзшая, серая, а на последнем кедре — свежая, блестящая; он решил, что кто-то недавний подновил. Стучаться по пустым избам он не стал — наученный опытом, пошёл к единственной избе, где был дым, человек и собака: собака лежала у крыльца, большая, лохматая, и смотрела на него не как смотрят собаки — как смотрят из-под опущенных век, из тёплого полусна, из-под снега.
Дверь открыла Агата.
— Гостя милого! — сказала она так широко, так тепло, что Артём шагнул через порог с улыбкой. — Промёрз, поди? Проходи, раздевайся, самовар как раз поспел. Дарья! — крикнула она в глубину избы, и из глубины, с миской в руках, выглянула женщина с усталым, изъеденным лицом. — Гостя встречай! Печь топи!
Ему налили чаю, положили оладий с брусникой, посадили у печки, и Агата, сев напротив, сложила руки и приготовилась слушать, как слушают в деревнях — долго, всем телом. Артём говорил про дорогу, про лес, про клуб — «постою? поснимаю ваш клуб, можно?» — «Сними, сними, милаёк, чего его — старьё», — и наконец, уже перед уходом в горницу, как бы между прочим, спросил то, что спрашивал во всех таких деревнях:
— А то, я читал, тут недавно этнографы бывали? Фольклористка одна, молодая, аспирантка, — записи собирала. Не слыхали?
Агата поставила чашку. Секунду — не больше — она смотрела на него, и в глазах у неё, серых, навыкате, стояла тихая осенняя вода.
— Никогда никакой аспирантки здесь не было, — сказала она твёрдо, просто, как говорят вещи, которые не требуют доказательств. — К нам учёные не ездят, милаёк. Куда нам. Люди у нас тихие, к чужим не лезем, старики поумирали. Ты чай пей, у тебя губы белые.
— А я вот у краеведов читал, письмо есть от местной учительницы, Соловьёвой…
— Соловьёва? — Агата прислушалась к имени, как прислушиваются к погоде. — Не знаю. У нас учительница была, старуха, померла давно, я ещё девкой была. А почта у нас, милаёк, — она усмехнулась, поднялась, забрала чашку, — раз в неделю, да и то по льду. Какие уж тут письма.
Горницу ему отвели ту самую. Кровать была свежезаправлена, на подушке лежал вышитый рушник, на стуле стояли новые валенки. Артём, не глядя, положил на стул рюкзак — валенки съехали, он подхватил их и убрал под кровать, не примерив. Окно горницы было заперто ставнем, и ставень был заперт на две щеколды, и Артём, возившийся с зарядкой фотоаппарата, на щеколды не посмотрел.
Перед сном он вышел на крыльцо покурить — и услышал, вернее, почти услышал: за увалом, далеко, над болотом, что-то прошло. Тонкое. Вязкое. Как поёт над пробитой, пустой бочкой ветер, как гудит провод. Он прислушался. Свиристели на рябине зашумели и смолкли. Собака у крыльца не шелохнулась.
— Дуй в избу, — сказала из-за двери Агата, не оборачиваясь. — Ветра. У нас ветра по ночам.
А над Вершинами, выше деревни, выше увала, выше трубы и столбов тумана, на кедре — кедр стоял на взлобке, самый высокий, ему было триста лет — сидела Майя.
Она сидела на толстой ветви, в трёх? в двадцати метрах над землёй, так, как не сидит ни одно человеческое тело: вросши. Мох лежал у неё на плечах, на волосах — серебряными бородками; полы ватника заросли лишайником; руки, голые, не мёрзнущие, лежали на коленях ладонями вверх, и на предплечьях, под старыми царапинами, светлели, наливаясь, тонкие ветвистые струйки — ритуальные шрамы, ещё свежие, ещё тёплые. Внизу, у кедра, слабо, в глубине, серебрилась Чугра, темнели крыши, светилось окно Агаты, и к окну, маленький, тёплый, пахнущий городом — бензином, мылом, чужой дорожной едой, — подходил чужак. Она видела его так, как не видит человек: и в темноте, и сквозь ставни, и сквозь его сон, который уже начинал обвивать его, уже шептал ему голосом его собственной матери, зовя куда-то, где тепло.
Вековая память стояла в ней ровно, как столб тумана на болоте, и в ней, в памяти, пелись все имена, и лежала на всех, поимённо, её — теперь её — забота. Ярость тоже стояла — глубоко, в подошве, старше её самой: она знала теперь про вырубки, про гарь, про чёрные просеки, и знала, что делать с этим знанием. Год тихий ей обещали. Обещание она приняла. Долг — тоже.
Артём погасил свет в горнице. Деревня уснула — все окна закрылись, все щеколды вошли в пазы. Ветер, поднявшись наконец с севера, тронул крону кедра, и мох тихо, пушисто, как снег, осыпался Майе на плечи.
Она пошевелила пальцами — длинными, тонкими, с тёмными, изогнутыми ногтями, — и в темноте, на сучках под ней, сотня глаз открылась разом: янтарных, ровных, полных мошкары.
Она была Дикая.
И она умела ждать.
Свидетельство о публикации №226110602007