Имбирное мороженое

Вечер. Маленькое кафе с вывеской в виде рожка. За соседними столиками негромко разговаривают люди, где-то звякает ложечка о блюдце, из колонки над стойкой тихо играет старая песня. Официантка ставит на столик у окна два стаканчика.
— Два имбирных. И с годовщиной вас! — Она улыбается и уходит.
— Ты ей сказал, что у нас годовщина? — спросила Ева.
— Видимо, у меня на лице написано.
— У тебя на лице написано, что ты опять смотришь на меня так, будто впервые видишь.
— А может, и впервые. Каждый раз как впервые.
— Подлиза. Ешь давай, растает.
— Сейчас. Дай насмотреться.
— Насмотрится он… — Она покачала головой. — Ты совсем не изменился, знаешь? Всё тот же тихоня с тряпкой у доски.
— Тихоня, которого оставили после уроков убирать класс за всеми. Помнишь?
— Ещё бы. Я пришла тебя доставать.
— Ты влетела, хлопнула дверью так, что мел с доски посыпался, и с порога: «Привет, неудачник, я знала, что найду тебя здесь!» А потом обняла меня сзади.
— Сильно.
— Чуть рёбра не сломала. «Я соскучилась по своему любимому червяку. О чём поговорим, червяк?»
— Да, я была та ещё стерва. — Она улыбнулась краешком губ. — А ты взял и сказал…
— «Привет, Ева. Ты сегодня красива как никогда. Наконец могу сказать тебе это наедине».
— И я покраснела как помидор. Отскочила, руки скрестила. «Идиот! Ты совсем сдурел? Я пришла тебя позлить, а не слушать твои тупые комплименты!»
— Голос у тебя тогда дрожал. Я это сразу услышал.
— Ещё бы. Я три года ждала, что ты это скажешь. А когда ты сказал, я чуть не умерла от страха.
— А я продолжал. Сказал, что ты мне нравишься. Очень давно. Что я в тебя влюблён. И смотрел, как вся твоя злость тает, как мороженое на солнце.
— Я не знала, куда деть руки. — Она помолчала. — Знаешь, что самое смешное? Ты знал. Ты один во всей школе знал, что все мои толчки, подножки, дурацкие прозвища — это я так пыталась до тебя достучаться.
— Знал. Стерва была напускная. Где-то глубоко я понимал, что тоже тебе нравлюсь. Иначе зачем бы ты три года пинала именно меня?
— Логично, — фыркнула она. — А потом ты сказал «навсегда». Посреди пустого класса.
— А ты переспросила: «Ты мой? Правда навсегда?» Таким голосом, будто тебе пять лет и тебе пообещали щенка.
— Не было такого!
— Было. И я сказал: «Правда». А потом позвал тебя есть мороженое. Имбирное. Сюда.
— А я сказала, что умру, если не съем его сегодня. И потащила тебя…
— …совсем в другую сторону. К себе домой. Через школьный двор, в обход главного входа, чтобы никто не видел. Ты неслась так, что я еле поспевал.
— А ты всю дорогу спрашивал, не сон ли это. Пришлось тебя щипать.
— Синяк неделю не сходил. — Он покачал головой. — Смешно. Столько лет прошло, а мы до этого кафе так и не дошли.
— Вечно было некогда. То дети, то работа, то ремонт. Зато сегодня дошли.
— Ты тогда обещала, что мы будем просто играть в какую-нибудь дурацкую игру и есть мороженое из морозилки.
— Ну… примерно так и было. — Она отвела взгляд, но улыбка её выдала. — Ещё ты тогда потребовал, чтобы я перестала называть тебя идиотом и лохом.
— Потому что ты заявила, что ты мой командир. А я сказал, что командиры так не делают.
— А потом ты сказал то, от чего у меня внутри всё перевернулось. «Я всегда буду твоим. Тебе не надо для этого ничего делать. Просто будь со мной». — Она покачала головой. — Никто мне такого не говорил. Я же была Ева из команды по плаванию, которая всех пинает и которой никто не нужен.
— А потом ты испугалась. Сказала, что тебе страшно проснуться, а меня нет рядом.
— А ты ответил, что признался первым не для того, чтобы сбежать.
— И предложил сделать наколку: «Мне никто не нужен, кроме тебя».
— Слава богу, не сделал. — Она хихикнула. — Хотя я бы посмотрела.
 
— А помнишь, как вернулись твои родители? — спросил он.
— Звон ключей в двери, и у меня глаза по пять копеек. Я заметалась по комнате, а ты стоял как вкопанный.
— А потом меня как будто кто-то толкнул. Я привёл себя в порядок и вышел прямо к ним.
— А я тебе шиплю из-за двери: «Ты что делаешь?!»
— Твой папа улыбнулся: «А, Адам, это ты. Вы с Евой химию к контрольной делали?» А я ему: «Мистер Смит, у меня к вам серьёзный разговор».
— Он сразу напрягся.
— Ещё бы. «Я хочу просить руки вашей дочери. Нам скоро по восемнадцать, и мы хотим пожениться».
— Тишина была такая, что слышно, как холодильник гудит. А потом ты повернулся ко мне, при них, и сказал: «Ева, выходи за меня».
— А ты?
— А я сказала «да», идиот. Будто у меня был выбор. — Она протянула руку через столик и накрыла его ладонь своей. — Мама первая очнулась. «Ребята… мы с папой рады за вас. Это так неожиданно…» Она давно хотела внуков. От брата-дальнобойщика не дождёшься.
— А за ужином она подкладывала мне котлеты, одну за другой. А папа сидел бледный, ковырял вилкой гречку. Потом посмотрел на меня и спросил: «Ты понимаешь, на что идёшь, молодой человек? Это ответственность. За мою дочь».
— А ты ему ответил так спокойно… Что у тебя есть план.
— Что бабушкина квартира в центре — спасибо, на первое время отлично. Что у меня в другом городе тоже есть бабушкина квартира, её продадим и купим что-нибудь поближе. Что работа уже есть на примете, пока я учусь в колледже.
— И тут я не выдержала и поцеловала тебя через угол стола. Прямо при родителях. — Она мечтательно вздохнула. — Все эти придурки из школы только трепались про тачки, а ты говорил про нас. Про наше будущее.
— А ты сказала маме: «Если он ещё и дом с садом купит, где мы посадим розы, я только за».
— И ты купил.
— Я же обещал.
 
Официантка подошла к столику.
— Всё хорошо? Может, ещё что-нибудь?
— Всё прекрасно, спасибо, — ответил Адам.
Она взглянула на его нетронутый стаканчик, чуть заметно улыбнулась и отошла.
— Ты так и не попробовал, — сказала Ева.
— Успею. Лучше вспомни нашу свадьбу.
— Никаких кринолинов. Терпеть не могу эти дурацкие платья. Только самые близкие: ты, я, родители, пара друзей. И торт.
— А через несколько месяцев ты пришла ко мне бледная, с бумажкой в руке. И сказала: «Ты станешь отцом».
— А ты молчал секунд десять. Я уже думала, что сломала тебя.
— Я переваривал. А потом до меня дошло: я стану отцом. Самая радостная новость в моей жизни.
— А на УЗИ оказалось…
— Тройня. И я сказал: «Ну конечно. Удивлён, что не пятерня».
— А я испугалась, что не выношу. И доктор сказал: «Не переживай, девочка, ты сильная».
— А ты весь вечер гладила живот и ворчала: «Значит, у нас будет целая футбольная команда? Ты и правда ни в чём не знаешь меры».
Она тихо рассмеялась.
— А схватки начались ночью.
— Не напоминай. Я орала так, что соседи до третьего подъезда всё знали.
— А я держал тебя за руку. Ты мне её чуть не сломала. Синяки потом две недели были.
— Неделю.
— Две. Я считал. — Он улыбнулся. — Я вытирал тебе лоб мокрым полотенцем и шептал, что ты молодец. Что я тебя люблю. Не знаю, слышала ли ты.
— Слышала. Только это меня и держало. Твой голос. — Она прижалась лбом к его лбу. — Самое страшное и самое прекрасное, что со мной случилось.
— И мы сделали это вместе.
 
— А первую ночь дома помнишь? — спросила она.
— Мы были как зомби. Кружки с холодным кофе, глаза на лбу. И они все трое как по команде начали орать.
— Я думала, мы сойдём с ума. А ты взял самого громкого, нашего упрямого чертёнка, и начал носить по комнате и что-то тихонько напевать.
— А потом я садился посреди комнаты и рассказывал им сказки. Придумывал на ходу. Про драконов и добрых рыцарей. Про далёкие звёзды и смелых путешественников.
— А они замирали с открытыми ротиками. А я была их главным защитником. Каждая царапина для меня — трагедия вселенского масштаба.
— Ты бегала за ними с пластырями и зелёнкой, как фельдшер на поле боя. И учила их быть сильными, но не жестокими.
— Защищать слабых. И всегда говорить правду, какой бы горькой она ни была.
— Мы были командой. Я учил их летать…
— …а я — смотреть под ноги, чтобы не споткнуться. Ты показывал им мир, а я объясняла, как в нём не потеряться.
— И при этом находили время друг для друга.
— Ещё бы. Три младенца — это не преграда, солдат. Это вызов. — Она подмигнула, но тут же посерьёзнела. — Мы никогда не переставали друг друга хотеть. Ни в двадцать, ни в пятьдесят.
 
— А какими они стали… — задумчиво сказал он. — Старший — моя точная копия.
— Такой же упрямый, такой же уверенный.
— Вечно что-то разбирал и собирал. Пошёл в инженеры, построил свою компанию. Нашёл жену — сильную, умную, которая не даёт ему спуску. У них двое. Мальчишка — мой клон, только поменьше.
— А девочка вылитая я. — Она засмеялась. — Дикая, с зелёными глазами. Всех мальчиков в классе держит в узде.
— Бедные мальчики.
— Ничего, кому-то из них повезёт, как тебе. — Она загнула второй палец. — Средняя всегда была самой нежной. Стала детским хирургом. В операционной спокойная и уверенная, как ты на своей работе. Вышла замуж за одноклассника, который был влюблён в неё с пятого класса. Двое карапузов и третий на подходе. И когда она смотрит на мужа, я вижу в её глазах то же безумие, что у меня, когда я смотрю на тебя.
— А младший — наш бунтарь. С детства рисовал на всех стенах, мы ругались на него до хрипоты. А потом пришли на его первую выставку и всё поняли.
— Уехал путешествовать и привёз из Японии жену. Тихую, мудрую, с огромными глазами.
— И сына. Маленького восточного принца с нашими зелёными глазами. Он уже рисует не хуже отца.
— Шестеро внуков. Почти седьмой.
— И каждый раз, глядя на них, я благодарю судьбу. За тот пустой класс.
— А я — за твою настойчивость. — Она сжала его руку. — Ты дал мне вселенную, Адам.
 
Он долго молчал, глядя на её руку в своей. Потом тихо сказал:
— Ева. Расскажи, как я умер.
Она замерла. Улыбка медленно сползла с её лица, пальцы сжали его ладонь так, что побелели костяшки.
— Ты что несёшь? — прошептала она. — Не смей. Не смей так говорить даже в шутку.
— Я не шучу. Расскажи. Мне нужно, чтобы ты вспомнила.
— Адам…
— Пожалуйста.
Она отвернулась к окну. Долго смотрела на улицу, на фонари, на прохожих. А потом заговорила — медленно, будто каждое слово доставала откуда-то издалека.
— Это был обычный день. Ты пришёл с работы. Все дети были у нас, внуки бегали под ногами. Ты сидел во главе стола, как всегда. Тебе только-только исполнилось шестьдесят.
— Я помню, что было очень вкусно.
— Ты так и сказал. Посмотрел на меня, улыбнулся своей кривой улыбкой: «Ева, сегодня особенно вкусно». А потом закрыл глаза и опустил голову на стол. Будто уснул.
Где-то за спиной перестала играть музыка. Ева этого не заметила.
— Старший бросился делать тебе массаж сердца. Средняя вызывала скорую — голос спокойный, профессиональный, а руки тряслись. Младший просто стоял и смотрел своими огромными глазами. Он всё понял раньше всех. А я… я ничего не чувствовала. Мир стал чёрно-белым и беззвучным.
— Прости. Я не успел попрощаться.
— Сердце, сказали врачи. Мгновенно. Не мучился. — Она невесело усмехнулась. — Как будто мне от этого легче было.
— Дети тебя не бросили.
— Они меня спасли. Старший забрал к себе на месяц и силой заставлял есть и гулять. «Мам, он бы этого не хотел». Средняя приходила каждую ночь и просто сидела рядом в тишине. А младший написал твой портрет и повесил над нашей кроватью. — Она подняла на него глаза. — Каждый вечер я ложилась в холодную постель и говорила твоему портрету: «Спокойной ночи, мой солдат».
— Я слышал. Каждый вечер. Двадцать пять лет он там провисел.
Она хотела что-то ответить — и вдруг осеклась.
— Двадцать пять лет… — медленно повторила она. — Откуда ты знаешь, сколько он висел?
Он не ответил. Ева оглянулась.
За соседними столиками никого не было. Пустые стулья, недопитые чашки. Ни голосов, ни звона ложечек. Только официантка неподвижно стояла за стойкой и спокойно смотрела на них.
— Адам… — Голос у неё сел. — Здесь же были люди.
— Были.
— Куда они делись?
— Туда, куда им было пора. Они вспомнили всё, что хотели.
Ева медленно повернулась к окну. Фонарей больше не было. Улицы не было. За стеклом стоял густой белый туман — ровный, светящийся изнутри, как молоко, налитое в стакан против солнца.
— Я знаю, сколько он висел, потому что я был рядом, — тихо сказал Адам. — Всё это время. А потом пришла ты. Тебе было восемьдесят пять.
Она долго смотрела на него. А потом её лицо стало совсем другим: тихим и светлым, словно она вспомнила самую прекрасную тайну на свете.
— Я так долго этого ждала, — сказала она. — Каждую ночь смотрела в потолок и спрашивала: сколько ещё? Сколько мне быть сильной для них?
— И ты была сильной. Я видел, как ты смотрела на них — как они растут, любят, строят свои миры. Ты выполнила моё последнее задание. Позаботилась о них.
— Последний год я почти не вставала. Тело сдалось, а душа рвалась к тебе.
— Я знаю. Средняя сидела с тобой каждый день. Читала тебе книги. Причёсывала твои седые волосы.
— Да-да, седые! — Она тихо засмеялась. — Ты бы меня не узнал.
— Узнал бы из тысячи. Она плакала и думала, что ты не видишь.
— А я видела. И чувствовала, что ты стоишь где-то в углу комнаты. Я чувствовала твой запах.
— Я стоял. А в тот день ты посмотрела на неё и улыбнулась.
— И сказала: «Не грусти, солнышко. Всё будет хорошо. Он меня ждёт там. И я иду к нему». — Она перевела дыхание. — И закрыла глаза.
— И открыла их в нашем классе.
Она опустила взгляд на себя. Короткие зелёные волосы, упавшие на лоб. Та самая дурацкая зелёная юбка, в которой она пришла к нему после уроков. Руки — гладкие, молодые, без единой морщинки.
— Ты стоял у доски с тряпкой, — проговорила она. — Семнадцатилетний.
— И сказал: «Ну здравствуй, любовь моя. Я так долго тебя ждал».
— А я сказала: «Здравствуй, мой солдат. Теперь мы вместе. Навсегда».
— А потом я, конечно, сразу про мороженое. «Пойдём в то кафе. Мы его так и не попробовали».
— И я призналась, что тогда обманула тебя. Что никогда его не пробовала. Просто хотела, чтобы ты пошёл за мной.
— Мы вышли из класса, а за дверью был свет. Белый, тёплый.
— Как мамины объятия. И я всё забыла. А потом мы сели за этот столик, и я решила, что у нас просто годовщина.
— У нас и есть годовщина. Шестьдесят восемь лет с того дня в классе.
Она посмотрела на стаканчики. Мороженое в них так и не растаяло. Ни капли за весь вечер.
Ева зачерпнула ложку из его стаканчика и поднесла к его губам.
— Ты ведь ждал меня, чтобы попробовать?
— Конечно.
Он попробовал. Закрыл глаза.
— Ну? Шестьдесят восемь лет ожидания. Как?
— Холодно и жарко одновременно.
— Как наша любовь, — сказала она и попробовала сама. — Знаешь… я всегда думала, что рай — это ангелы и арфы.
— А оказалось?
— А оказалось, рай — это кафе с имбирным мороженым. И ты напротив.
 
— Скажи мне то, что не сказал тогда, в классе, — попросила она. — Я всю жизнь чувствовала, что ты что-то недоговорил.
— Тогда я сказал всё. Кроме одного: откуда у меня взялась смелость.
— Да. Ты же был тихоней. Я тебя три года пинала, и ты молчал. А тут вдруг…
— Накануне мне приснился сон. Ты бы не поверила, если бы я рассказал. — Он посмотрел на неё. — Мне приснилось, что мы сидим здесь. В этом кафе. Едим имбирное мороженое и вспоминаем всю нашу жизнь.
— Всю?
— Всю. Свадьбу, тройню, дом с розами, внуков. Я видел этот сон, сидя вот здесь, за этим столиком.
Ложка замерла у неё в руке.
— Ты… ты видел всё? Ещё тогда? В семнадцать?
— Поэтому я и не боялся. Ни твоих пинков, ни твоей злости. Я знал, чем это закончится.
Он сложил ладони на груди и посмотрел вверх, туда, где у кафе должен был быть потолок, но был только мягкий свет.
— Благодарю Тебя за всё. За эту жизнь. За Еву. За детей и внуков. За это кафе.
Она встала, обошла столик и обняла его сзади, как тогда в классе. Только на этот раз совсем не больно.
— Мой солдат, — прошептала она ему в макушку. — И мой провидец. Один сон, и ты пошёл за ним через всю жизнь. А я думала, что просто какая-то дурочка влюбилась в красивого парня.
— Дурочка. Самая лучшая на свете.
Она тоже подняла глаза к свету.
— Спасибо тебе за тот сон.
 
— Ева, — сказал он после долгого молчания. — А ты помнишь, что было до?
— До чего?
— До школы. До этой жизни.
Она нахмурилась. А потом её глаза медленно расширились.
— Песок, — прошептала она. — Горячий песок под босыми ногами. И твоя рука.
— Египет. Ты была дочерью гончара, а я носил воду с реки.
— И Рим… Холод железа, арена, толпа.
— А ты смотрела на меня с трибуны. Одна из всех. Я нашёл тебя взглядом через эту толпу.
— Лес… Мокрая земля, хвоя, костёр. Ночь и волки.
— А я обнимал тебя у огня и обещал, что утро наступит. И оно наступило.
Она засмеялась сквозь слёзы.
— Адам… сколько их было?
— Много. Разные страны, разные эпохи, разные имена. Иногда ты находила меня первой.
— Иногда ты меня.
— Иногда мы встречались совсем старыми. Иногда совсем детьми. Но мы никогда не проходили мимо.
К столику неслышно подошла официантка. Положила перед ними маленькую кожаную папку для счёта и отступила на шаг.
Ева открыла папку. На листке не было ни цифр, ни названий. Только два слова, написанные от руки:
«Вам пора».
Она подняла глаза на официантку. Та смотрела на них тепло, без спешки — так смотрят на тех, кого провожают в долгую дорогу.
— Значит, это не рай, — тихо сказала Ева.
— Нет, любимая. Это место, где ждут. Где вспоминают прожитое, чтобы его не растерять, и отпускают, чтобы начать заново.
— Значит, мы снова… родимся?
— Скоро.
— А если я тебя не узнаю? Если я опять буду злая, глупая и буду ставить тебе подножки?
— Обязательно будешь. — Он улыбнулся. — А я опять приду и скажу, что ты красива как никогда.
— А если ты меня не найдёшь?
— Я тебе сниться буду. Как ты мне.
— Тогда я буду спать очень крепко. Чтобы не пропустить.
Свет за окном хлынул внутрь. Он стал таким ярким, что перестал быть светом. Стаканчики на столе, столик, окно, вывеска в виде рожка, улыбающаяся официантка — всё растворялось, становилось прозрачным. Они держались за руки и смотрели друг на друга, пока ещё могли видеть.
— До встречи, любимая.
— До встречи, мой солдат. Только в этот раз… в этот раз мороженое сразу, ладно? Не тяни шестьдесят восемь лет.
— Договорились.
Они оба рассмеялись. И этот смех был последним, что осталось в белом свете.