Воспоминания

ВОСПОМИНАНИЯ


Ленинград в конце мая уже сбросил с себя оковы затяжной северной зимы, раскрываясь навстречу весеннему настойчивому солнцу. Нева несла свои тяжелые, свинцовые воды под пронзительно-голубым небом, а бульвары и скверы покрылись пронзительно-зеленой листвой и в них стоял пьянящий запах цветущей сирени.
Самолет из Красноярска заходил на посадку над Пулково, закладывая широкий вираж. Оля прильнула к иллюминатору. Сердце её забилось чаще и затрепетало, как пойманная птица при виде домов города, ради которого она сейчас сюда возвращалась.
Оля — красивая, статная женщина с шикарной, тяжелой гривой темных волос, которые сейчас она небрежно, но элегантно перехватила шелковой лентой. В её облике чувствовалась та особая сибирская порода, характерная для сибирских женщин. Уверенный взгляд, гордая осанка, правильные черты лица и мягкие, но решительные движения. Но сейчас, глядя на проплывающие внизу знакомые контуры ленинградских окраин, она казалась беззащитной девчонкой.

Пройдя душный терминал аэропорта и получив багаж, Оля вышла на привокзальную площадь. Шум моторов, крики зазывал, суета — все это казалось ей далеким шумом. Она решительно подошла к веренице такси, ожидающих пассажиров.
— На Вторую Советскую, пожалуйста. К Московскому вокзалу, — тихо, но отчетливо произнесла она, устраиваясь на заднем сиденье.
Пожилой таксист в кепке, мельком взглянув на неё в зеркало заднего вида, понимающе кивнул и включил счетчик. Машина плавно тронулась, шурша шинами по асфальту.
Оля смотрела в окно. Город наплывал на неё своими монументальными сталинскими зданиями Московского проспекта, затем сменился строгими фасадами Обводного канала, и, наконец, машина выехала в районы с неповторимой архитектурой прошлых столетий.
Шесть лет. Целых шесть лет она не была здесь. Каждый дом и перекресток казался ей смутно знакомыми, словно восставшим из полузабытого сна. Ленинград не изменился. Он стоял всё такой же величественный, немного отстраненный, полный скрытой грусти и затаенного тепла.
Вот и поворот на Вторую Советскую. «Волга» замедлила ход и, тяжело переваливаясь через выбоины асфальта, нырнула под арку старого дома. Такси заехало во двор, и у Оли болезненно, резко кольнуло сердце. Нахлынувшие воспоминания едва не перехватили дыхание.
Перед ней раскинулся типичный ленинградский двор-колодец. За прошедшие шесть лет здесь, казалось, не сдвинулся ни один камень. Те же самые обшарпанные стены цвета блеклой охры, местами осыпавшаяся штукатурка, обнажающая старинную кладку и тусклое квадратное небо высоко над головой.
Она расплатилась с водителем, взяла свой небольшой кожаный чемоданчик и вышла из машины. Хлопнула дверца такси, которое тут же исчезло в подворотне, оставив после себя едкий запах выхлопных газов и во дворе воцарилась гулкая, замкнутая тишина.
Оля подошла к парадному. Тяжелая дубовая дверь поддалась с трудом, обдав её знакомым, ни с чем не сравнимым запахом смеси сырости, старого дерева и едва уловимого аромата печного дыма, который, казалось, въелся в эти стены за долгие десятилетия.
Она начала подниматься по широкой гранитной лестнице с коваными перилами. Каждый шаг отзывался эхом. Третий этаж. Сердце колотилось уже где-то в горле.
Вот и она, та самая дверь, обитая старым, местами потрескавшимся коричневым дерматином с ромбовидной строчкой. Оля протянула дрожащую руку и нажала на маленькую латунную кнопку звонка и послышалась знакомая дребезжащая трель.

Послышались торопливые шаги, щелкнул замок, и дверь распахнулась. На пороге стояла Валентина. Она почти не изменилась, разве что у глаз появилось чуть больше мягких морщинок, да в волосах промелькнула едва заметная серебряная нить.
— Оленька! Родная моя! — всплеснула руками Валентина, и её лицо озарилось искренней, неподдельной радостью.
— Валечка… — только и смогла выдохнуть Оля.
Они бросились друг другу в объятия. Чемоданчик Оли стукнул о паркет прихожей. Женщины стояли, крепко прижавшись друг к другу, и у обеих на глаза навернулись слезы радости, пополам с легкой грустью о безвозвратно ушедшем времени.
Последние шесть лет их связывали только бумажные письма. Редкие, но такие подробные, летящие из Ленинграда в Красноярск и обратно.
Оля решила приехать внезапно, отправив Валентине лишь короткую телеграмму: «Встречай конце мая прилетаю целую Оля». И вот теперь они стояли здесь, в этой старой ленинградской прихожей, словно расстались только вчера.
— Ну, проходи, проходи скорее, что же мы на пороге стоим! — засуетилась Валентина, вытирая слезы кончиком фартука. — Дай я на тебя посмотрю. Какая же ты красавица стала, Олечка! Расцвела, раздобрела… Сибирь тебе к лицу!
Оля переступила порог, и от вида квартиры у неё вновь болезненно сжалось сердце. Тот же длинный коридор, высокие потолки с лепниной, старинное зеркало в резной раме. От такого до боли знакомого вида, ей неожиданно показалось, что сейчас дверь из спальни откроется и из неё, потирая заспанные глаза, выйдет Каманин, посмотрит на неё своим особенным, пронзительным взглядом и улыбнется мягкой, чуть лукавой улыбкой, от которой у неё всегда подгибались колени.
Но Валентина, увлеченная суетой, этого минутного замешательства не заметила. Она подхватила Олин чемоданчик и уверенно прошла мимо закрытой двери спальни.
— Я тебе в большой комнате постелю, Оленька, — говорила на ходу Валентина. — Там диван широкий, удобный, солнце с утра не так печет. Располагайся, моя хорошая.
В большой комната царил уютный полумрак. Огромный круглый стол, покрытый тяжелой бархатной скатертью с бахромой, старинный буфет, в недрах которого поблескивал хрусталь, и высокое, задрапированное плотной шторой окно, выходящее на тихую улочку. Оля поставила чемодан у дивана и глубоко вздохнула. Прошлое обступало её со всех сторон, и спрятаться от него здесь было невозможно.

— Оленька, чайник уже кипит! Мы сейчас чаю с пирогами попьем, с дороги-то надо подкрепиться, — раздался из кухни звонкий голос Валентины.
Вскоре они уже сидели за круглым столом. Валентина накрыла его с чисто ленинградским гостеприимством. Тонко нарезанный лимон на розеточке, свежий белый батон, домашнее варенье из крыжовника и пузатый фарфоровый чайник в забавной вязаной бабе-грелке. Атмосфера была удивительно теплой и домашней, окутанной легкой вуалью ностальгии.
Валентина налила в чашки крепкий, ароматный чай и, подперев щеку рукой, с любовью посмотрела на подругу.
— Ну, рассказывай, Олюшка. Как ты там, в своём Красноярске? В письмах-то всего не напишешь, строки куцые. Расскажи подробно, как живешь, как быт?
Оля улыбнулась, обхватив теплыми ладонями чашку, словно пытаясь согреться.
— Да как живу, Валечка… Хорошо живу, грех жаловаться. Замужем я, ты же знаешь. Василий у меня человек надежный, заботливый, как за каменной стеной я с ним. Работаю всё там же, в нашем проектном институте. Ты же помнишь, что я работала под руководством Марии Степановны? — на эти слова Валентина согласно кивнула и вставила:
— А как же, помню, помню. Она ведь тебе помогла после Ачинска в нём устроиться.
— Да, да, — согласно закивала Оля. — Она сейчас у нас главный инженер и меня очень ценит. Мы ведь вместе с Василием институт заочно закончили и дипломы получили. Теперь я уже старший инженер, — Оля гордо посмотрела на Валентину.
— Вот умница какая! — искренне восхитилась Валентина. — И работа, и учеба… А сынишка как? Олежка, кажется, его зовут? Ему ведь уже пять?
— Пять, Валечка, пять, — голос Оли при этом дрогнул, и она опустила глаза. — В феврале шесть будет. Растет мальчик. Смышленый такой, не по годам развитый.
Валентина уловила эту перемену в голосе подруги, подалась вперед и, понизив голос, попросила:
— Оля… А сынишка-то… Расскажи про него.
Оля помолчала, всматриваясь в тёмную гладь чая, словно собираясь с духом. Потом подняла на Валентину открытый, полный затаенной боли взгляд.
— От Каманина он, Валя. От Алексея. Я ведь тогда из Ленинграда уже тяжелая уезжала, но сама ещё не понимала толком, что со мной происходит. А как поняла — мир перевернулся.
Валентина тихо ахнула, прижав руку к груди:
— Господи, Оленька… А Василий как же?
— А Василий… — Оля тепло улыбнулась, и в её глазах блеснули слезы. — Василий меня очень сильно любит, Валя. Настолько сильно, что не каждый мужчина способен на такое. Мы ведь познакомились с ним почти сразу, как я тогда из Ленинграда вернулась. Полгода не прошло. Я тогда в растерянности была, беременная, пузатая, неуклюжая, плакала постоянно. Он все понял. И знаешь, что сказал? «Не смей, — говорит, — аборт делать. Это грех, и ребенка погубишь, и себя. Я, — говорит, — тебя люблю и ребенка твоего приму, как своего». Так и сделал. Усыновил Олежку сразу после рождения. Отчество у сына — Васильевич. Носит его фамилию.
Оля открыла сумочку, покопалась в ней и достала небольшую, глянцевую фотографию с зазубренными краями.
— Вот, посмотри на него, — протянула она Валентине фото.
Валентина взяла снимок, приблизила к глазам и вскрикнула, едва не выронив чашку:
— Батюшки мои! Оля… Да это же вылитый Алексей! Глаза, разлет бровей, даже этот упрямый подбородок с ямочкой… Надо же, какая порода сильная. Прямо копия Каманина!  — с удивлением вырвалось у неё.
— Да, — тихо отозвалась Оля, забирая карточку обратно и бережно пряча её в сумочку. — Настоящая копия. Василий его обожает, балует даже иногда. И знаешь, что самое удивительное? Совместных детей у нас не получается. Сколько лет бьёмся, и Василий лечится, по врачам ходит, профессоров каких-то находит… Переживает очень, считает, что это в нём причина. А я молчу. Олежка для него — единственный свет в окошке. Сын, конечно, знает только Василия как отца. Бежит к нему навстречу, когда тот с работы возвращается, на шею вешается: «Папка, папка пришёл!» — кричит. А у меня в этот момент сердце в клочья рвётся.
Валентина покачала головой, отпивая чай.
— А Василию ты так ничего и не рассказала? — и внимательно посмотрела на Олю.
— Нет, Валя. Ни единого слова, — при этом Оля прищурила глаза и слегка отрицательно покачала головой. — Да он и не допытывался никогда. Мудрый он у меня. Видел, что приехала я тогда из Ленинграда сама не своя, с разбитым сердцем, но вопросов лишних не задавал. Принял мою тайну вместе со мной. За это я его безмерно уважаю. Но уважение, Валя, — это ведь не та безумная любовь, от которой дышать трудно…

После этих слов они замолчали. За окном сгущались мягкие ленинградские сумерки, переходящие в знаменитые белые ночи. Воздух в комнате стал сиреневым и загадочным.
— А помнишь, Оля, как мы с тобой познакомились? — тихо, с улыбкой спросила Валентина, прерывая затянувшуюся паузу.
— Как не помнить… — улыбнулась и оживилась Оля. — Светлогорск, шесть лет назад, — она откинулась на спинку стула и на её лице появилось выражение блаженной задумчивости. — Санаторий, море Балтийское, вечно холодное, но такое красивое… И сосны. Запах сосен и янтарной смолы. Мы ведь тогда с тобой в одной комнате жили и в столовой все вместе за одним столом в столовой сидели с Викой и Марией Степановной.
— Точно! — рассмеялась Валентина. — Ты ещё всё время скромничала, добавку не брала. А потом появился твой Каманин…
Оля прикрыла глаза, и перед её мысленным взором с удивительной отчетливостью встали те дни.
С Каманиным они в Светлогорск приехали в один день, но только он отдыхал в доме отдыха на другом краю городка, а пришёл к ней в санаторий чуть позже.
Статный, загорелый, с обветренным лицом моряка и удивительно теплыми, смеющимися глазами. Между ними сразу вспыхнуло то, что поэты называют любовью с первого взгляда. Это был короткий, но невероятно яркий, ослепительный роман под шум балтийского прибоя в сосновых парках Светлогорска.
— Ты ведь тогда, Валя, сама предложила: «Что вам по гостиницам мыкаться, поезжайте ко мне в Ленинград, у меня квартира большая, места всем хватит», — вспомнила Оля.
— Предложила, и ни разу не пожалела, — мягко ответила Валентина. — Вы ведь тогда приехали, и эта неделя… Господи, как вы были счастливы! На вас смотреть было радостно, каким светом светились ваши лица.
— Да… Эта неделя до сих пор стоит у меня перед глазами. Я помню её каждую минуту. — Прошептала Оля, и в её голосе прозвучала глубокая, неизбывная печаль. — До сих пор помню, как в Эрмитаж ходили? Очередь огромная, а Алёша где-то билеты раздобыл. И мы целый день ходили по этим залам. У меня голова кружилась от золота и картин, а он держал меня за руку, и мне казалось, что ничего важнее этой его теплой ладони во всем мире нет. А Театр музыкальной комедии? Мы смотрели «Летучую мышь», а я смеялись и радовалась от души, что видела такую красивую жизнь … И Малый драматический… Мы ведь гуляли целыми днями, Валя. Ночной Ленинград, разводные мосты, парки в Петергофе, где фонтаны брызгали нам в лица, а Алеша покупал мне мороженое и вытирал платком забрызганное каплями лицо… Мне казалось, что это счастье никогда не закончится. Что это начало какой-то новой и огромной жизни.
Валентина вздохнула, подливая подруге остывший чай.
— Да, Олюшка. Я тоже тогда так думала. А потом вы уехали…  — и перевела разговор на менее печальную тему. — Скажи, а он вообще знает о ребенке? Ты пыталась ему сообщить о нём?
Оля горько усмехнулась и покачала головой.
— Нет, Валя. Не знает. И я не смогла ничего ему сообщить. Ты же знаешь, что у него родители жили в Бодайбо и он собирался после того, как здесь в Питере навестит родственников, вернуться туда. Я ждала от него вестей, как безумная. И вот пришёл конверт. Я его открыла — руки тряслись. А внутри… внутри были только фотографии и на них была только я. — И Оля пояснила: — Ведь он меня, где только не фотографировал, — усмехнулась она. — И всё. Ни строчки, Валя. Ни единого слова, ни «здравствуй», ни «прощай». И на конверте — пусто. Никакого обратного адреса. Просто штемпель Бодайбо. Я этот конверт слезами залила. Зачем прислал? Чтобы помучить? Или чтобы помнила? Так до сих пор и не пойму.
— Странно это как-то, — нахмурилась Валентина. — Не похож был Каманин на подлеца, который поиграл и бросил. Я ведь видела, как он на тебя смотрел. Там любовь была, настоящая, — но это она добавила уже неуверенно.
— Вот и я не верила в это, — продолжила Оля, вытирая набежавшую слезу. — Думала, может, случилось что. Я ведь знала, что после родителей он собирался во Владивосток. Ему надо было выяснить отношения с женой.
— Да помню я, помню, — вставила Валентина. — Он собирался то ли с ней разводиться, то ли мириться. Ведь у него двое детей там оставалось.
— Вот и написала я во Владивосток. Как-то он спал, а я в его паспорт заглянула и адрес переписала, — усмехнулась воспоминаниям Оля. — Долго я ждала ответа. А в ответ получила… лучше бы вообще ничего не приходило. Маленький клочок бумаги, и на нём злобным, размашистым женским почерком написано: «Эта сволочь здесь больше не живет. И не смей сюда больше писать, шалава привокзальная!». Меня как обухом по голове ударило. Я тогда подумала: ну конечно, он ведь моряк. Наверное, снова ушёл в море, на полгода или год и его на берегу нет, а злопыхатели хотят его очернить.
— А дальше? Больше не искала его что ли? — Тихо спросила Валентина.
— Искала, Валя. Тайком от Василия, замирая от страха, что он узнает. Недавно вот через адресное бюро пыталась разузнать адрес его родителей. Помнишь, он рассказывал, что они в Бодайбо живут? Отправила туда запрос. Через два месяца пришёл сухой официальный ответ: «Таковые по указанному адресу больше не проживают, выбыли». Куда выбыли, почему выбыли — бог их знает. Все ниточки оборвались, Валя. Будто не было человека никогда и словно я его выдумала.
Оля подалась вперед и с надеждой, которая вопреки всему всё ещё жила в её сердце, посмотрела на Валентину.
— Валя… А ты? Ты не помнишь адрес его тети Вали? Помнишь, он рассказывал, что здесь, в Ленинграде, у него тетка живёт, к которой он собирался поехать сразу после того, как проводил меня в аэропорт? Он ещё говорил, что она где-то на Гражданском проспекте обитает. Может, она что-то знает?
Валентина посмотрела на Олю с глубоким сожалением и мягко накрыла её руку своей ладонью.
— Нет, Оленька. Милая моя, ну откуда же мне знать? Он ведь тогда про тетку вскользь упомянул, просто, к слову, пришлось. Ни адреса, ни фамилии её я не знаю. Да если бы и знала, за шесть-то лет сколько воды утекло… Не ищи ветра в поле, родная.
Оля опустила голову. Плечи её слегка вздрагивали.
— Знаю, Валя. Все умом понимаю, — Оля подняла голову и прямо посмотрела на Валентину. — А из памяти вычеркнуть не могу. Каждую ночь он мне снится. Просыпаюсь, смотрю на Василия, а он рядом спит тихо, посапывает, руку на меня положил, будто охраняет мой покой. А мне выть хочется от тоски по Алёше. Вот я и не выдержала. Мужу сказала, что сколько можно Вале писать, надо ведь и навестить её, шестой год пошёл, как я её не видела. Он у меня золотой, отпустил без единого слова. «Конечно, — говорит, — Олюшка, поезжай, развейся, погуляй по Ленинграду, ты заслужила». Он ведь доверяет мне во всем, Валя. Безоговорочно.
Оля горько вздохнула и продолжила, словно оправдываясь перед самой собой:
— Мы ведь хорошо живем, правда. Квартира у нас трехкомнатная, просторная, кооператив выкупили. Я маму свою из Ачинска к нам забрала, она старенькая уже, одной тяжело ей там. С прежним мужем моим, пьяницей, я развелась тогда без проблем, он и рад был, что остался один в нашем доме. Василий маму мою, как родную принял, ухаживает, уважает. Олежку с ними оставила, они там справятся без меня. Всё у меня есть для счастья, Валя! Все! А счастья самого — нет…

Они проговорили почти до рассвета. Старый ленинградский дом тихо поскрипывал своими деревянными перекрытиями, слушая исповедь двух женщин. Когда Оля наконец прилегла на диван в большой комнате, небо за окном уже окрасилось в нежно-розовые, предрассветные тона.
Проснулась Оля рано. Сказалась разница во времени. В Красноярске-то уже был полдень. Она постаралась подняться как можно тише, но Валентина уже суетилась на кухне, варила кофе. Настоящий, в турке, который так редко можно достать у них.
— Прости, Валечка, что так рано поднялась, — виновато улыбнулась Оля, заходя на кухню. — Часовые пояса эти сибирские, никак не перестроюсь.
— Ну что ты, Олюшка, пустяки какие, — ласково отозвалась Валентина. — Садись завтракать. Вот гренки горячие, кофе.
Завтракали в молчании, но это было то самое уютное, понимающее молчание, которое бывает только между очень близкими людьми.
После завтрака Оля встала и подошла к окну. Город умылся утренней росой и сверкал в лучах майского солнца.
— Знаешь, Валя, я пойду погуляю, — тихо сообщила Оля. — Одна, — и жестом руки успокоила, было собравшуюся что-то сказать Валентину, пояснив при этом: — Пройдусь по городу. Мне это нужно.
Валентина только понимающе кивнула:
— Иди, Оленька. Погуляй. Город лечит.
— Спасибо тебе, Валюша, — поблагодарила она Валентину за понимание, переоделась и вскоре вышла из квартиры.
А Валентина долго смотрела ей вслед, как она спускалась по лестнице и закрыла дверь только после того, как услышала, как внизу закрылась парадная дверь.

Оля вернулась только поздно вечером, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая ленинградские крыши в багровые тона.
Она вошла в прихожую — задумчивая, печальная, с бледным лицом и какими-то особенными, отрешенными глазами. Валентина не стала расспрашивать её с порога. Она снова молча накрыла на стол и налила горячего чаю.
Оля села, обхватила чашку обеими ладонями и долго смотрела на поднимающийся пар, а потом тихо, надтреснутым голосом произнесла:
— Я ведь по нашим местам ходила, Валя… Понимаешь? По тем самым, где мы с ним шесть лет назад… Я шла по Невскому, и мне казалось, что он идёт рядом. Шаг в шаг. Везде я чувствовала его тень рядом с собой и его отражение в витринах. Захожу в Летний сад, а мне кажется, что он сейчас из боковой аллеи выйдет и улыбнется… Я подошла к фигуре Апполона Бельведерского и долго смотрела на него, а у меня в глазах стоит только он и я вижу, как я его фотографирую и кричу ему, что он самый лучший… Я совсем с ума сошла, Валя, — выговорившись, Оля подняла на подругу полные слез глаза.
— А под вечер я пришла на Аничков мост. Встала у коней Клодта. Мы там как-то вечером стояли, на воду смотрели. И вдруг… Валя, клянусь тебе, я физически ощутила тепло его рук. Словно он подошёл сзади, обнял меня за плечи и прижал к себе. Так сильно, так надежно, как только он умел. Я зажмурилась и мне показалось, что я даже запах его почувствовала. Этот его особенный запах морской соли, табака и дорогого одеколона… Я повернулась, а вокруг никого. Только прохожие спешат и смотрят на меня как на сумасшедшую. Я стояла там и плакала, Валя. Шесть лет прошло, а боль такая, словно мы расстались вчера.
Валентина слушала Олю и сердце её обливалось кровью за подругу. Она встала, подошла к Оле, обняла её за плечи и крепко прижала к себе.
— Оленька… Милая моя, хорошая, послушай меня внимательно, — тихо, но твердо заговорила Валентина, и в её голосе зазвучала вековая женская мудрость. — Послушай старую подругу. Ты должна всё это забыть. Навсегда. Вычеркнуть из своей памяти, сжечь, закопать глубоко-глубоко, чтобы никогда больше наружу не вылезало.
Оля попыталась что-то сказать, но Валентина мягко пресекла её:
— Нет, молчи и слушай. У тебя есть Василий. Муж, который тебя боготворит. Который твоего ребенка принял, как своего родного, отдал ему своё имя и свою любовь. У тебя сын растет, Олежка, который другого отца не знает и знать не должен. Ради них, ради своей семьи, ради мира и покоя в своём доме ты обязана задушить в себе эту память. Каманин — это твоё прошлое, прекрасный, яркий сон, который растаял. А Василий и Олежка — это твоя настоящая и живая жизнь. Не ломай её, Оля. Не ищи того, чего уже нет. Сохрани то, что имеешь, ведь это такое редкое и хрупкое счастье.
Оля слушала подругу, и её слова медленно, капля за каплей, проникали в её растревоженную душу, принося с собой горькое, но такое необходимое отрезвление. Она поняла, что Валентина права. Её приезд в Ленинград был лишь попыткой вернуть прошлое, но прошлое вернуть нельзя. Оно лишь ранит настоящее. И эти слова, сказанные материнским голосом, неожиданно проникло в сознание Ольги.
— Ты права, Валя, — тихо, со вздохом облегчения произнесла она, вытирая слезы. — Ты совершенно права. Спасибо тебе. Мне нужно было это услышать. Именно здесь, в этом городе.

На следующий день Оля взяла обратный билет до Красноярска. Валентина решила проводить её в аэропорт. Прощание было коротким, но очень теплым. Женщины обнялись, и Оля, махнув Валентине на прощанье рукой, пошла на посадку в самолёт.
В её глазах больше не было слез. Там царила тихая и зрелая решимость. Она возвращалась домой, к мужу и сыну. Туда, где её любили и ждали. К тем, кто без неё не мог жить.

06.11.2026г.


Рецензии