И день прошёл и день грядёт. 4-1

Часть четвёртая. Заключительная.

1.

   Часа за три до похорон позвонил Саша, и как всегда подробно рассказал о том, что планы взрослых изменились. От отпевания в храме отказались, решили сразу ехать на Северное кладбище. С ними поедет священник, который проведёт прощание, будет и врач. Так решили из-за плохого самочувствия тёти Тани, которой может стать плохо в духоте храма из-за обещанной сегодня жары, и чтобы укоротить время похорон.
 

  На кладбище друзей вёз Захар. Когда подъехали, у могилы уже толпился молчаливый народ, а из автобуса выходили и выходили люди. Рабочие вынесли из автобуса гробик, поставили его на подставки, рядом стал старенький священник. Сафрон не в силах был отвести взгляд от гробика, у которого стояли Сергей Андреевич с Ольгой Николаевной, Гера и Саша, мать Геры без кровинки в лице в чёрном платке и какая-то старушка.

  Священник перекрестился, тихо заговорив. Стало так тихо, что стал слышен гул близкой автострады над кладбищем. Сафрон понимал не всё, что быстро говорил маленький, тщедушный, словно ссохшийся старичок священник. Агнесса, с широко раскрытыми потемневшими глазами, сжимала его руку, но неожиданно ослабела. Её шатнуло, она быстро прикрыла рот рукой, сглотнув комок в горле, Сафрон испуганно её приобнял и прижал к себе.
 

   Священник говорил, стояла скорбная тишина, нарушаемая всхлипываниями женщин. Сафрон не мог оторвать взгляд от окаменевшего небритого лица Сергея Андреевича, будто изваянного из серого песчаника, мёртвые глаза смотрели на Игорька не мигая. По спине побежали холодные мураши: «А не отключился ли он?» Ольга Николаевна держала его под руку, в глазах метались боль и тревога. Татьяна смотрела на сына отрешённо с застывшим подобием улыбки, священник иногда подходил к ней и ласково поглаживал по плечу, не прерывая службы, Саша тихо перебрался к деду, стал рядом.
Томительно тянулись минуты, солнце палило нещадно, словно сконцентрировало свои лучи на последнем приюте людей. Старческим фальцетом священник монотонно говорил, иногда переходя на пение подрагивающим тенорком.
 

  Когда он, наконец, разрешил прощаться, Татьяна, кажется, уже не могла идти. Что-то шепча ей на ухо, старушка подвела её к гробу, Герман со слезами на глазах поддерживал мать, а она вдруг очнулась, красные пятна пошли по щекам. Упав на гробик, она обхватила его руками и надолго припала к лицу сына, женщины заплакали. Её подняли, она глядела на людей растерянно, с недоумением, подошёл врач, взял за запястье.


  Сергей Андреевич остолбенело стоял у гроба, не сводя глаз с лица Игорька. Но дёрнулся кадык, ожили влажные глаза, затряслись плечи, рухнув на колени, он троекратно поцеловал Игорька в щёки, лоб и губы и омертвело застыл, вглядываясь в лицо сына, жена и Саша, выждав, участливо подняли его и отвели в сторону. Прощаться начали люди. Целовали венчик на голове ребёнка, отходили, целовали и Сафрон с Захаром, Агнесса поцеловала Игорька в губы, на недолго приникнув головой к его груди.
 
   Пропевая «Святый Боже, Святый Крепкий Святый Безсмертный, помилуй нас», священник крестообразно присыпал тело Игорька щепотками земли, возвысил голос, неожиданно окрепшим голосом заговорил с торжественными нотками: «Господня земля, и исполнение ея, вселенная и вси живущий на ней». После, уже тише, пропевал ещё одну еле слышимую молитву, а рабочие накрыли крышкой, защёлкнули замки.
 

  Когда гробик опускали в могилу, священник открыл книгу и запел. Сафрон жадно его слушал: «Господи, хранящий младенцев в настоящей жизни и в будущем веке, приготовивший им блаженство селения Авраама и по их чистоте, ангельские световидные места, где пребывают души праведных. Ты Сам, Владыка Христе, прийми с миром душу Твоего раба младенца Игоря, так как Ты сказал: «Пустите детей приходить ко Мне, ибо таковых есть Царство Небесное». Ибо Тебе принадлежит всякая слава, честь и поклонение с Отцом и Святым Духом, ныне и всегда и во веки веков. Аминь».


  Люди бросали в могилу горсти земли, рабочие взялись за лопаты, вкопали временный крест, могила горой покрылась цветами, Татьяна неожиданно вырвалась из рук матери и Германа и упала на цветочный холм со слабеющим криком: «Игорёшенька!». Все остановились и стояли до тех пор, пока к ней не подошли старушка, Герман и врач. Они подняли её, повели к автобусу, куда медленно, оглядываясь, стекались люди.
 

  Саша остался позади всех. Приостановившись, он оглянулся и вскрикнул, показывая рукой на засыпанную цветами могилу: «Люди, люди! Посмотрите!» Все остановились, повернулись: на кресте, весело чирикая, вертел головой серенький воробушек. С изумлением смотрели люди на пичужку, а воробей, пискнув, взмыл в небо. Люди заворожённо провожали его взглядами, какая-то женщина, перекрестилась: «Полетела душа ангела ко Господу».


  Сафрон, Захар и Агнесса видели это, к машине шли молча, Агнесса вытирала глаза платком. Солнце прошло уже большую часть своего дневного пути, но было душно, деревья стояли в сонном оцепенении, казалось, горячий воздух отяжелел, опустился к земле и задремал в изнеможении.
 

   Долго и молча, ехали в пробках. Мосты были забиты тесными рядами машин, даже от Невы не ощущалось прохлады. Во дворе колодце, у парадной, в которой жила семья Геры, перешёптываясь, топтались люди, здесь было попрохладней. Ольга Николаевна и врач под руки увели Татьяну в квартиру.
Агнесса и женщины, среди них была и Аглая Фёдоровна, хозяйка квартиры, которую снимал Сафрон, пошли помогать накрывать столы: небольшая квартира не могла вместить всех, решили поминать в две смены, вначале пропустив к поминальному столу пожилых людей.
 


  Во дворе остались Сафрон, Захар, Саша, Герман, какие-то люди. Когда первая смена стала выходить во двор, обмахиваясь газетой, вышла и Агнесса, обняла Сафрона, говоря:
— Какие хорошие люди, сколько скорби и такта! Кто-то из гостей верно сказал, что смерть объединяет людей, а мне подумалось сейчас, что это сказано ни о какой-то конкретной смерти, а о всеземной для всего живого. Была беседа о воробушке на кресте, все так поражены. Врач сделал Татьяне укол, она заснула, возле неё мать и Ольга Николаевна. Меня отпустили подышать, я пойду обратно, помочь столы привести в порядок для второй смены.
—  Как Сергей Андреевич?
— Ох, страшно на него смотреть! Не похож на себя, окаменелый, иногда подходит к спальне посмотреть на Татьяну.


  Вскоре людей со двора позвали в квартиру. Атмосфера за столом была томительно-тяжёлая, говорили мало и тихо, чтобы не потревожить Татьяну в соседней смежной комнате, дверь в которую и окна были открыты из-за духоты. 
На глазах постаревший Сергей Андреевич сидел, ссутулившись, молчал, иногда бросая страдальческий взгляд в проём комнаты, где лежала Татьяна. Из этой комнаты к столу неслышно подошла Ольга Николаевна, присела рядом с ним, чуть касаясь волос, погладила его по голове, а она, словно от удара, безвольно упала на грудь.


  Судорожно всхлипнув, опрокинув стул,  Сергей Андреевич  выбежал во двор.
Атмосфера стала ещё тягостней. Захар толкнул Сафрона в бок, многозначительно на него посмотрев, Сафрон кивнул, посидели ещё немного. Неожиданно затрепетала лёгкая занавеска на двери комнаты Татьяны, дунул ветерок, а вслед за этим, вначале неуверенно, а после шумно пролился дождь, закончившись также быстро, как и начался. Они попрощались с Ольгой Николаевной, и вышли из квартиры.


  Сергей Андреевич стоял у парадной, прикуривая трясущейся рукой сигарету от докуренной до фильтра. Он посмотрел на выходящих странным взглядом, в котором сложились благодарность, отчаяние, горечь и просветление.
— Спасибо вам, мои дорогие, что пришли проводить в последний путь Игорька, — забыв про тлеющую между пальцев сигарету, говорил он. — Он всех видел, воробушком улетел в рай. Захар, Сафрон, Агнессочка, держитесь друг за друга по жизни, — схватил он за руку Сафрона, — Сашку с Герой не бросайте, мы уходим, уходим мы…


  Сигарета обожгла ему руку, он выронил её.
— Куда вы сейчас?
— К машине, — сказал Захар, — недалеко, у Манежа оставил.
— Я вас провожу. Воздух-то, воздух, охладился, — поднял он голову к небу, суетливо потирая руки.  Вот она жизнь: жара — прохлада, печаль — радость, холод — тепло, жизнь — смерть. Дуализмом научно зовётся, но между всеми этими противоположностями, в её серёдке, тоже длится время и течение жизни… м-да течение…стремительное… Сашок, Герман, пойдем, проводим ребят, — повернулся он к вышедшим ребята:
— Я с мамой буду, — тихо ответил Герман.
    Сергей Андреевич шел, задумавшись, все молчали. У машины он вздёрнулся, когда Саша дёрнул его за руку. Посмотрел на всех, будто только увидел, с болезненным видом потёр висок, улыбнулся.
— Агнесса, можно я тебя обниму?


  Агнесса бросилась к нему, обняла, поглаживая по спине, поцеловав, отстранилась, ласково глядя в лицо.
— Держитесь, Сергей Андреевич, вы всем нужны.
— Эх, молодость, как замечательно! Захар, давай мужскую лапу.
 

  Посмотрев на Сафрона задумчиво, он повернулся к Агнессе.
— Отдай мне минут на десять любимого.
Агнесса развела руками. До Конногвардейского бульвара он молчал. Провёл рукой по скамейке: «Мокрая, постоим, закуривай», — протянул он пачку Сафрону. Они закурили. Глядя поверх головы Сафрона, он говорил:
— Думаю, ты всё уже знаешь, за нашим семейным архивариусом не залежится.    


  Сафрон кивнул, напрягшись.
— Дети сердцем видят, — Сергей Андреевич крепко затянулся, закашлялся, всхлипнул, — И как же теперь жить-то, Сафрон? Как?! А жить-то придётся… смерти ждать? Она же ничего не спишет, останутся живые, все кто помнит и знал. Сашка, Герман, ты с Агнессой, Захар, Матвей узнает. И кто знает, кто раньше уйдёт — я, моя Оленька, Таня? Детям жить ещё придётся, придётся, детям придётся. Вырастут, нас не будет, а это никуда не исчезнет, с ними останется. Сашка с Германом чистые сердечки, вырастут, женятся, стареть станут, детство вспоминать. Всё хорошее, конечно, никуда не денется, но и это останется. Вспомнят, непременно вспомнят грех деда, а с ним и братика Игорька. Память — злая сварливая баба, она, как ложка дёгтя в бочке мёда жизни. Раньше бабе сблудившей ворота дёгтем мазали, м-да, дёгтем. Ворота отчистить можно, дёготь в голове, не сотрёшь. Люди, Сафрон, высшие существа, думающие цари природы, старательно, по ложечке, а некоторые и черпаками, добавляют дёгтя в коктейль своей жизни. Ходят чистенькие, улыбающиеся, с незабываемым коктейлем в голове. Иной даже во вкус входит, до конца жизни экспериментирует, новые вкусы ищет, названия ему придумывает…как там у классика…что уму представляется позором… позор… позор не может быть красотой…


  Он бросил окурок в урну, закурил ещё, боль металась в глазах, руки мелко потрясывались, сгорбатился, будто ниже ростом стал, куда делась его молодцеватая бодрость! «А ведь он уже не один год жил с этим, — думалось Сафрону, — бодрился, юморил, смеялся, иронией спасался. Каково это жить с таким грузом?! Чем я могу его утешить, какие слова сказать? Чем я мог утешить Клавдию Дмитриевну, когда она мне рассказала о своём душевном грузе? Все ободряющие слова в такие минуты бессмысленны. Чем ободрить? Сказать банальность вроде — жизнь продолжается? Все слова будут выглядеть отмазкой».


  Сергей Андреевич остановившимся взглядом смотрел вдаль, сигарета, зажатая между пальцами, тлела, обожгла пальцы. Он не дёрнулся, просто выронил окурок и глянул в лицо Сафрона. И столько боли было а глазах, что Сафрон, побледнев, крепко его обнял и прижал к груди. Кадык Сергея Андреевича дёрнулся, что-то в горле забулькало, он заплакал. Но быстро отстранился, вытер глаза кулаками, улыбнулся жалкой улыбкой.
— В любой вине человека, Сафрон, уже заложено наказание, умные люди давно это вывели. Вина — наказание, та же пара дуализма, не бывает тени без света, аверса без реверса, надира без зенита. Проклятый дуализм!


  Он сжал обе руки Сафрона.
— Не бросай Сашку и Германа, они тебя любят, слушают, уважают. Не бросай, заходи к нам с Агнессой, она тебя обожает, бинокля не нужно, чтобы это увидеть. С Захаром приходи, хороший, крепкий мужик. Иди, иди, Сафрон.
Он обнял его и быстро отстранился. Уходил, сгорбившись, старческой походкой, немного подволакивая левую ногу, чего раньше Сафрон за ним не замечал. Он провожал его взглядом, до тех пор, пока эта горестная фигура не завернула за угол дома.



Агнесса с Захаром ждали у машины. Ласково заглянув в глаза Сафрона, Агнесса приобняла Захара.
— Поехали к нам, Санчо Панса, посидим, помолчим.
— Поехали, — вздохнул он, — нужно прийти в себя.
Захар остался у них на ночь.