Шаг шестнадцатый

    Летом того же 68-го года товарищ по ЛИТО капитан-лейтенант Северного флота Яков Черкасский пригласил меня в Закарпатье, в Ужгород, где жила его мать. По дороге туда мы, сделав остановку,  вдоволь налюбовались Львовым, его архитектурой и храмовым пением. Да и Ужгород порадовал меня не только замечательными кофейнями и не менее замечательным дегустационным залом местных вин. В этом городе тоже случилось несколько важных знакомств и встреч. После выступления в университете студенты повели меня к широко знаменитому тогда писателю Феликсу Кривину, автору забавных и мудрых полусказок из жизни одушевлённых предметов. Мы поговорили и почитались. Он мне нравился давно. Но, похоже, и я ему приглянулся.
    Однако более значимым для меня оказалось знакомство с семейной парой нетрадиционных художников. Павел Бедзир, 43-хлетний график, рисовал почти абстрактные  изображения деревьев – удивительные переплетения ветвей и сочетания листьев. Он давно уже изучал йогу, и не только изучал, а проводил три сорокадневных голодовки в году и мастерски выполнял физические ухищрения йогов. Именно он приучил меня подолгу стоять на голове и заинтересовал голодовками, которые я впоследствии практиковал, но, конечно, не в таком масштабе.
    Его ровесница жена Елизавета Бедзир-Кремницкая – тоже художник -  рисовала замечательные портреты, чуть-чуть абстрагированные, но сохраняющие бесспорную схожесть с натурой. Она тоже практиковала голодания, но не дольше 20 дней, и они, слава Богу, не пришлись на мой приезд, иначе бы она не вызвалась сопровождать меня в хорошо знакомую ей глубинку Закарпатья. Под её водительством мы однажды добрались до глухой деревеньки в предгорьях, где люди вовсе не знали русского языка и говорили на смеси венгерского и украинского. Лиза неплохо знала венгерский, поэтому нашла понимание. За ночлег мы заплатили по рублю, но зато утром хозяйка до отвала накормила нас тушёными в сметане белыми грибами. Такого зрительного и пищевого восторга мне больше вкушать не довелось.
    В Ужгороде Яков договорился о нашем выступлении на телестудии. Сделали даже пробную запись, которая всех удовлетворила, и назавтра мы должны были выйти в прямой эфир, но завтра оказалось 21-м августа, то есть днём вторжения в Чехословакию, и редакторы решили сделать наше выступление более строгим: отринули песни и несколько наиболее вольных стихотворений. Я от такого эфира отказался напрочь, выразив тем самым протест не только против произвола редакции, но и (пусть косвенно, пусть невнятно) против удушения чехословацкого демократического движения – такого же, по сути, какое в 86-году начал, вынужден был «нАчать» Михаил Горбачёв. Черкасский, правда, расстроился, ему нужно, важно было показать себя землякам, но… вместо выступления мы загорали у реки Уж, над нами гудели и сновали транспортные самолёты, а по мосту нескончаемой вереницей грохотали танки, идущие брать мирную Прагу.

    В следующем году я получил вполне законное освобождение от работы на подготовку и защиту дипломного проекта. В этот период мы оказались в одной связке с заочником из Вологды, Валентином Бурмистровым: нас послали на одно и то же предприятие, выдали схожие задания. Скоро мы нашли общий язык и решили так: расчётную часть будем делать у меня в Ковалёво, и обитать, разумеется, здесь же, а когда дойдёт дело до чертежей, поедем жить к нему в Вологду. Там мы всегда сможем пользоваться оснащением технического отдела управления лагерями Вологодской области, где обычно трудился Бурмистров, там и для меня всегда найдётся свободный кульман.
    Так и поступили, и дело пошло хорошо. У обоих за плечами была приличная школа. Валентин оканчивал уже второй институт, да и с моей молодой памятью было всё в порядке. Мы оказались готовы к защите много ранее назначенного срока, и я послал Людмиле письмецо с приглашением приехать в Питер:  здесь началось настоящее лето. Она с готовностью согласилась. Я встретил её в аэропорту, привёз в свою деревню, познакомил с мамой и Валентином, и мы соорудили насыщенную благотворную неделю, ещё лучше подготовив себя к защите дипломной работы. Во всяком случае, психологически.               
    Оба защитились на «отлично», и нам выдали дипломы инженеров-механиков. Хорошо, что я тут же заглянул в свой, потому что мне сразу стало нехорошо. Там каллиграфическим почерком было написано:
«Настоящий диплом выдан Смирнову Владимиру Петровичу в том, что он в 1959 году поступил в Украинский заочный политехнический институт и в 1969 году окончил полный курс названного института»
    - Как же это? – обиделся я. – Ведь я же ваш…  ну, то есть, наш институт окончил, а не украинский…
    Слава богу, каллиграф учебной части был тут же, нужные подписи на свободных  «корочках» были уже поставлены. Меня отпустили и с дипломом, и со значком в придачу. Но кто-то из администрации института наверняка получил втык или врез: всё-таки диплом номерной, документ строгой отчётности.
А иного рода награду за благополучное окончание института я выдумал и подготовил себе заранее.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ


Рецензии