Скажи друг мой, как Варфоломеев ЕПА оказался средь

Скажи  друг  мой, как Варфоломеев ЕПА оказался  средь  своих  совсем чужой ?
Средь своих — совсем чужой
Явление чужести
Есть два вида одиночества, и их путают постоянно.
Первое — когда тебя нет рядом с людьми: пустая комната, невостребованность, тишина в телефоне. Это одиночество обстоятельств, и оно лечится относительно просто — людьми, дорогой, звуком чужого голоса.
Но моё — второе. Это одиночество среди людей.
 Оно страшнее, потому что его нельзя лечить присутствием: люди-то есть, стол накрыт, все свои — а тебя нет.
Точнее, ты есть, но как зритель в зале, где играют спектакль по пьесе, которую знаешь наизусть, но в которой тебе не дали роли.
Это и есть экзистенциальная чужесть: не разрыв с людьми, а разрыв с их очевидностью.
 Все вокруг уверены в том, что важно, а ты внутри себя слышишь вопрос «а правда ли?».
Все смеются в тот момент, когда тебе смешно почему-то в другом месте.
 Все скорбят о том, о чём скорбеть положено, а твоя скорбь ходит по другим адресам.
Ты не отвергнут — ты просто прозрачен. Смотрят сквозь.
Как это происходит
Ничто чужое не сваливается мгновенно — оно накапливается, как известка на чайнике.
Сначала ты соглашался, чтобы не портить вечер.
Потом соглашаться стало привычкой.
 Потом привычка стала формой: ты научился говорить на языке общего и думать на языке своего, и однажды обнаружил, что второй язык почти атрофировался, а с первым ты теперь чужой оба сразу. Кьеркегор сказал бы, что это и есть отчаяние — не крик, а тихое, вежливое, ежедневно возобновляемое отчаяние человека, который не хочет быть собой, но и не умеет быть кем-то другим.
А потом — и это горькая часть — раскрывается парадокс, который сформулировал Хайдеггер: человек сначала живёт «как все», в мире усреднённой болтовни, где все мнения общие и потому ничьи.
И только остро почувствовав чужесть, он впервые возвращается к себе.
Твоя чужесть среди своих — не болезнь, а пробуждение. Плохо проснувшийся ещё может заснуть обратно; ты не смог.
Это не слабость. Это совесть, которая отказалась спать.
Города, семьи, компании — они не виноваты.
Они просто составлены из людей, которые договорились о пропуске реальности: вот это смешно, вот это страшно, вот это успех, а вот это стыд.
Ты однажды перестал предъявлять пропуск.
 Тебя не выгнали — ворота просто не открываются на нестандартный стук.
Но и обратная сторона
Однако в той же чужести спрятана свобода, и это не красивость, а точный экзистенциальный факт. Сартр говорил, что человек «осуждён быть свободным» — и осуждён именно потому, что не может опираться на готовую природу или готовый закон: он сам выбирает, кем быть.
Пока ты жил «среди своих», выбор делала среда.
Как только ты стал чужим — выбор вернулся к тебе, весь, целиком, с ответственностью, как законный груз.
 Тоска, которую ты чувствуешь, — это головокружение свободы. Дезориентация не признак поломки, а признак высоты.
Камю пошёл бы дальше и сказал: абсурд рождается из столкновения человека с миром, который не объясняет себя.
А дальше — три выхода: физическое устранение (не выход), философское устранение — то есть самообман, «вера в удобное» (тоже не выход), и третий — сохранять ясность и жить вопреки, с упрямством и достоинством.
 Друг мой, тебе доступен только третий, и в нём нет ничего трагически отчаянного: там есть работа.
Что с этим делать — не рецепт, а жест
Во-первых, перестать добиваться взаимности там, где её нет по определению.
Быть понятым до конца невозможно в принципе: даже самый близкий человек стоит на своём берегу твоего языка.
 Жажда полного понимания — отравленная жажда, она утоляется только утратой тайны, то есть утратой себя
. Отпустить её — уже облегчение.
Во-вторых, найти не «своих по крови и случаю», а своих по вопросу.
Есть люди, которые задают себе тот же самый вопрос, что и ты, — и с ними чужесть мгновенно становится общим языком, хотя бы на слово, хотя бы на книгу, хотя бы на стол в три часа ночи.
Лёвин у Толстого нашёл таких случайно; тебе поможет неслучайность: письмо, кружок, долгий разговор. Чужесть среди своих — часто сигнал не «уйти от людей», а «идти глубже к редким».
В-третьих, перевести чужесть в дело.
Экзистенциалисты сходятся в одном: экзистенция не объясняется, а проживается.
Ответ на вопрос «как я оказался чужим?» не лежит готовым — его делают руками.
 Делай что-то, что не может сделать никто, кроме тебя, и в этом труде ты перестанешь быть зрителем. Даже если зал пуст.
И наконец — простить своих.
Они не отказались от тебя; они просто живут свою явленную часть реальности, не подозревая, что у реальности есть ты.
 Злость на них за непонимание — это злость на дождь за то, что он не чай.
Последнее
Ответ на твой вопрос, Варфоломей ЕПА, двойной, как всё настоящее.
Ты оказался чужим среди своих, потому что однажды перестал жить по чужому сценарию — и это не происшествие, а призвание, тяжёлое, как все призвания.
 И одновременно: ты чужой ровно до тех пор, пока считаешь, что дом дан извне.
 Дом, в котором не чужой, никто не находит — его строят, и строят всю жизнь, из слов, дел и немногих, но настоящих встреч.
Чужим среди своих ты стал потому, что дорос до себя.
Останешься ли одиноким — зависит не от окружающих, а от того, превратишь ли ты эту дистанцию в стену или в окно.

=================


Рецензии