Варфоломеев ЕПА жизнеописатель бренности современн
Жизнеописание бренности современности
Я пишу жизнеописания того, что не живёт, а мелькает.
Моя биографическая деятельность обращена не к людям и не к делам, а к самому свойству современного времени — к его способности истаивать, едва успев состояться.
И потому моя биография — всегда некролог, написанный заранее, в настоящем времени.
I. О должности
Всякий век имеет своего летописца: один считал победы, другой — родившихся, третий — долги.
Наш век требует летописца иного рода — счётчика исчезновений.
Я занял эту должность не по призванию, а по недоразумению: однажды я заметил, что моё утро началось не с утра, а с ленты новостей, в которой уже всё случившееся было наполовину забыто.
С этого мгновения я понял свою задачу — описывать не события, а их скорость; не вещи, а срок их службы.
Бренность в старину понималась как участь человека: «vanitas vanitatum» — суета сует, дыхание, пар. Бренность современности иного сорта: она принадлежит не человеку, а его среде.
Смертной стала уже не только плоть, но и слово, вещь, форма, мнение.
Умирает не только память — умирает актуальность.
II. О скорости как о форме небытия
Всякая эпоха мерила время своим эталоном: пахарем — урожаем, монахом — звоном, моряком — ветром.
Наш эталон — уведомление.
Время более не течёт; оно пунктуально выстреливает и меж нами пулемётными очередями..
И в этом выстреливании — новая форма ничто: не пустота после конца, а пустота между моментами, которая стала слишком короткой, чтобы её заметить.
Экзистенциалисты прошлого — и тут я невольно кланяюсь в сторону Кьеркегора, Хайдеггера, Сартра — учили, что человек есть существо, брошенное в бытие и знающее о собственном конце.
Страх смерти был для них не позором, а привилегией: только смертное существо способно на подлинный выбор.
Но что делать со временем, в котором смерть перестала быть горизонтом и превратилась в фон, — в фоновое обновление, бесконечный апдейт?
Современный человек не боится умереть; он боится отстать.
Устареть раньше, чем закончиться, — вот подлинный ужас нашей эпохи.
Мы умираем не один раз, а сериями: умирает наш аватар, наш телефон, наш словарный запас, наш жанр.
III. О человеке среди исчезающих вещей
Я хожу по городу, как по выставке скоропортящихся форм.
Реклама обещает вещь, срок службы которой рассчитан до смены моды.
Любовь помещена в интерфейс, где контакты хранятся до первого «не совпадаем».
Даже меланхолия сегодня лицензирована: она течёт ровно столько, сколько занимает сториз.
И всё же в этой тотальной скоропортительности я различаю нечто неслучайное.
Быстрота вещей не отнимает у человека свободу — она делает её беспощадно видимой.
Если ничто не вечно само по себе, то вечным может быть только акт: внимание, данное вещи; слово, произнесённое другому; встреча, которая не была запланирована алгоритмом.
Бренность эпохи — жестокая, но честная школа: она отнимает у нас иллюзию вкладов и заставляет жить наличным.
Августин писал, что время есть растяжение души.
Современность лишь растянула душу до предела — и теперь на каждом её миллиметре видна трещина.
IV. О памяти, сбежавшей в облако
Жизнеописатель обязан думать о памяти, а память современности аутсорсена.
Мы больше не помним — мы храним.
Но хранимое не есть помянутое: сервер не скорбит, а архив не плачет.
Выходит, что чем больше мы сохраняем, тем меньше удерживаем; чем полнее наше хранилище, тем голоднее сердце.
Память была прежде всего усилием, и в этом усилии — смысл: помнить значило взрастить в себе ушедшее.
Теперь мы передали взращивание облаку и остались с голыми руками перед вечным «найдётся всё» — в котором ничего нет нашего.
V. О достоинстве бренного
Казалось бы, вывод тоски: всё тленно, спешим умирать.
Но я, жизнеописатель бренности, пишу не завещание, а похвалу.
Ибо бренность — это не приговор, а условие достоинства.
Вечное не может быть подвигом: у вечности нет риска.
Только то, что может не состояться, состояться и стремится; только то, что может закончиться, имеет сюжет.
Современность, сведшая всё к сроку годности, невольно возвратила человеку старую истину: ценность вещи и ценности мгновения измеряются не длительностью, а глубиной присутствия.
Я не верю в реставрацию прошлого и не жду ускорения в будущее.
Я верю только в одно скромное жанровое правило: жизнеописание заканчивается тогда, когда сказано главное.
Бренность современности скажет нам главное, если мы сумеем замедлиться достаточно, чтобы её расслышать.
Она скажет: ты был не навсегда, но ты был сейчас — и в этом «сейчас» было всё.
VI. Заключение писаря
Пусть эта запись тоже устареет.
Пусть она исчезнет между двумя обновлениями, как исчезает всё, чему я посвящён.
У литературы бренности нет читателя на следующий век — только читатель на этот вечер.
И этого достаточно, потому что этот вечер — единственное, что у нас есть не по наследству, а в собственном распоряжении.
Варфоломеев ЕПА, числа не помню, ибо даты — первый кандидат в забвение.
==============================
Свидетельство о публикации №226110600341