Зомби

Мы поймали всего троих. Они были довольно спокойны. Все мужчины 20-40 лет. Здоровые. Сильные. Вспышки агрессии наблюдались у них редко, и доставить их в лабораторию не составило особого труда. У двоих мы сразу взяли кровь на анализ и заперли по клеткам. С третьим, обладателем шапкой густых рыжих волос, пришлось провозиться. Иногда он вдруг словно просыпался и пытался укусить меня за шею. Я старался не поворачиваться к нему спиной, приковал за одну руку к тяжелому лабораторному столу наручниками, а сам возился с пробирками.

Страха не было. Это была моя работа, хоть пока и не вполне привычная. Изредка он тянул ко мне свободную руку, но я легко стряхивал ее со своего плеча, пытаясь подготовить реактив в пробирке.

Определенно он мне мешал, и дважды я запорол пробу, а потому разозлился и потерял контроль. В этот момент он и набросился на меня сзади, крепко и глубоко вцепившись зубами в основание шеи. Помню, как пытаясь увернуться, я повалился на пол, все еще сжимая в руках злополучные пробирки. В голове у меня за какой-то миг пронеслось все - от непонимания ситуации до «неужели и я?!», потом все вокруг потемнело, хотя в лаборатории и так было достаточно сумеречно (яркий свет вызывал в них агрессию), я почувствовал сильную тяжесть, навалившуюся на меня сверху. Это было странно, потому как рыжий был снизу, по-прежнему державший меня мертвой хваткой за шею.

Парни (лаборанты) набросились на него и как-то меня отбили, а может он просто меня отпустил. Отбили и сразу спрятались за решетку в свободную камеру. Они-то знали, что заразившийся в большей степени опасен именно после укуса. Но они мне были не интересны. Чувствуя прилив невероятной агрессии, я бросил пробирки об пол и обнаружил себя стоявшим посреди лаборатории.

Я словно видел себя со стороны – всклокоченный, с плечом, залитым под курткой кровью, со страшным выражением лица. Если это было еще лицо! Недолго думая, я рванул прочь с одной лишь мыслью – догонять, рвать и убивать!

Вероятно, во мне где-то еще были обрывки сознания исследователя, поскольку сам себе удивлялся и тому, что я еще могу думать и оценивать свои действия со стороны. В след за все разгорающейся агрессией я ощущал чудовищный прилив сил. Я даже не заметил, как одним движением распахнул тяжеленную двустворчатую гермодверь лаборатории и оказался в тамбуре. Завыл сигнал тревоги. Видимо, кто-то из моих коллег смог дотянуться до тревожной кнопки. Моя следующая мысль была, что надо бежать. Бежать, пока меня не поймали! Не поймали и не заперли в тесной камере за решеткой, где я не смогу рвать чужую плоть и убивать.

Я оглянулся. Поднятые сигналом тревоги за мной уже скользили по полу автоматы-роботы, пытающиеся отрезать мне путь к бегству и своими железными клешнями схватить меня за ноги. Но я сам их программировал, я еще помнил, как они работают. Опрокинув пустой металлический контейнер, я легко делаю для них ловушку, заклинив его между тяжелыми створками гермодвери, и ускользаю.

Теперь я нахожусь во вне стен лаборатории, укрытой за моей спиной в земляном бункере. Передо мной серая сумеречная степь с идущей вдоль дороги жухлой лесополосой. По дороге метрах в пятидесяти от меня, мешая грязь с пятнами снега, спокойно идет домой смена. Их чуть более десятка. Молодые парни и девушки. Но для меня они всего лишь «рвать и убивать!». Но сейчас у меня другая доминанта. За мной погоня! Мне надо от нее уйти, а только потом уже можно будет рвать плоть.

Кто-то из них оборачивается. Я вижу испуг на его лице. Он кричит, пытается бежать, но ноги не слушаются его, колени подгибаются. Его товарищ более расторопен. Он скидывает с плеча котомку, быстрым движением вытаскивает из нее «сторожевик» и довольно ловко бросает в мою сторону. Я смотрю как темная кукурузина сторожевика словно в замедленном кино вращается в воздухе. Она падает прямо мне под ноги. Я еще помню, как его отключить. Наклоняюсь, спокойно беру сторожевик в руки, нажимаю тумблер и тут же отправляю его обратно.

Люди бегут от меня в лесопосадку. Ноги их вязнут в грязи. Некоторые успевают бросить в меня камни и палки. Но мне они не интересны. Я пытаюсь дать понять им это. Словно пытаясь заглушить их испуг, громко кричу им: «Что вы меня боитесь?» Это пугает их еще больше. В этот момент я понимаю, что моя вполне осознанная мысль их успокоить, слышится им невероятным нечленораздельным ревом, рыком дикого голодного животного.

Я поворачиваю свой бег в противоположную от них сторону. На пути моем рвы и груды свежевыкопанной земли. Ноги проваливаются в грязь почти по колено. Я чувствую, что приступ агрессии уходит, а вместо нее накатывает усталость. «Торпидная стадия сменяет эректильную» - отмечаю я в своем сознании. Агрессия уходит, но идея «рвать и убивать» все еще сидит в моем сознании. Понимая, что через эти рвы и холмы раскисшей грязи до меня не доберется ни один преследователь, я успокаиваю шаг, пытаясь сбить усталость в напрягшихся ногах, и иду в сторону строящегося металлического ангара, чей железный скелет виднеется впереди в полукилометре степи.

Там возятся люди. Чтобы не выдать себя, я стараюсь идти медленно. Накидываю капюшон на голову, прячу в его тени свой зверский оскал, который еще ощущаю на своем лице. Кровь на шее запеклась, но ее все равно много и на шее, и на плече, и на груди. Я старательно запахиваю куртку. Застегнуть я ее не могу. Пальцы словно чужие, толстые непослушные, готовые только сжимать жертву. Плоть.

Под недостроенной арматурой ангара возятся две бригады по 2-3 человека. Они испуганно озираются на меня, скручивая вместе толстенные электрические кабели. Видимо, что-то в моей походке выдало меня. Я понимаю, что они настолько испуганы, что готовы в любой момент сунуть оголенные концы в мокрую жижу под нашими ногами. «Ну ничего себе!» - думаю я и ускоряю свой шаг, пытаясь проложить свой путь чуть в стороне от них, но вижу, что попал в ловушку. Впереди меня, образуя обширный карман, в качестве забора натянута рабица, а бригады заходят ко мне стыла. Теперь испуг на их лицах меняется торжеством, хотя я не совсем понимаю, как они собираются выжить, ведь электричество убьет нас всех. И тут я вижу на их ногах резиновые сапоги. Я, словно проснувшись, начинаю бежать. Начинаю бежать так резво, словно могу с разбегу перепрыгнуть сетку. Уже через пару шагов я понимаю, что это мне не под силу. Слишком много усталости в ногах… Но вот я вижу в заборе прореху и бросаюсь в нее. Рядом со мною мчится черный пес. Он резво прыгает по грязи, сопровождая меня до тех пор, пока я не выскакиваю на покрытую клочком асфальта стоянку.

Пес рождает во мне мысль, что еще не все потеряно. Ведь если бы я был необузданным вепрем, он вряд ли бежал рядом. Он бы зло бросался на меня или даже убежал, но никак не весело сопровождал меня.

На стоянке серая «девятка». Понимая, что ключи в зажигании оставляют только в американских фильмах, я все равно бросаюсь в нее, даже не отметив про себя, что она оказалась открыта, и… и нахожу ключи в замке зажигания. Тут же поворачиваю их, завожу мотор. Включая передачу, я еще как-то вспоминаю, что в «девятке» можно перепутать заднюю и первую скорость. У машины вместо лобового стекла металлический щит, а потому, расперев себя в проеме двери, одной ногой я жму на педаль газа, одной рукой рулю, другой придерживаю дверь, а левую ногу волочу по грязи.

Парни бегут в мою сторону, а у меня лишь одна мысль в голове, лишь бы машина достаточно была резва на первой передаче. Вторую я просто физически не могу включить.

Строители бегут к дороге, отрезая мне путь. Теперь я превратился в жертву, а в хищников они. Я вижу, как охотничий азарт овладевает ими. Под прямым углом от дороги идут две толстенных трубы. Газовых, а может это теплотрасса. Трубы лишь на четверть верхом выступают из мокрой земли, по которой мне не проехать. «Девятка» не внедорожник с полным приводом. Совершенно непонятно как помогая себе левой ногой, я загоняю машину на трубы. Они как раз оказываются под колесами. Я медленно, преступно медленно двигаюсь по ним, но все же достаточно быстро, чтобы меня могли догнать. Через несколько метров по этим же трубам я пересекаю овраг, внизу которого стоит вода. Теперь я снова в безопасности. Но бросать машину не стоит. На ней можно куда-нибудь далеко отъехать и в ней можно отсидеться.

Через несколько десятков метров трубы уходят под склон, посыпанный гравием. Гравием! Есть надежда, что я смогу по нему подняться. Я бросаюсь на сиденье, искренне веря, что последние несколько метров смогу преодолеть и вслепую, не свалившись с труб.

Из серого неба начинает моросить мелкий дождь.

Оказавшись на месте водителя, я тут же обнаруживаю небольшую амбразуру, через которую довольно сносно видно «дорогу». Я разгоняюсь на второй, а потом уже снова на первой взлетаю на небольшой холм, на самом краю которого стоит палаточный павильон. В таких обычно люди в парках пьют пиво. Понимая, что мне сопутствует удача, я надеюсь, что в такую покосную погоду там вряд ли кто-то будет устраивать трапезу. На скорости я прорываю капотом тент стенки, разметаю в сторону и подминаю под падающую на передние колеса машину пластиковые столы и стулья, и пролетаю насквозь пространство павильона, противоположной стенки у которого на мое счастье не оказалось.

Теперь под колесами асфальт, и я достаточно долго рулю, оставляя далеко за собой возможных преследователей. Теперь я могу оглядеть свое транспортное средство. Пассажирское сиденье грязное и рваное, приборная доска разбита. Над моей головой прорезано большое отверстие. Видимо, в качестве люка, чтобы можно было оглядеться. Подо мной на сиденье лежит подушка, чтобы можно было это сделать. Я не сразу заметил ее. Я высовываю голову и вижу, что бампер и капот спереди украшены достаточно грозным «бабушкоотбойником». На такой машине только привлекать к себе внимание. Вероятно, она оборудована как раз для того, чтобы разгонять толпы таких орков как я. Пора от нее избавляться.

Увидев впереди одинокий одноэтажный дом, я прячу машину в кустах за сараем и иду туда. Через террасу я попадаю в небольшую детскую, где обессиленный валюсь на ковер среди разбросанных детских игрушек. Медленно прихожу в себя. Или еще не прихожу.

Очень скоро я обнаруживаю рядом с собой мальчика лет 4-6, держащего перед собой машинку, с удивлением глядящего на меня. Он еще не успел испугаться, а просто не понимает, что происходит. Я вяло и коротко кусаю его за ляжку чуть ниже края шортиков, и словно исполнив свой агрессивный долг, снова валюсь навзничь.

На его легкий вскрик в комнату заходит второй, чуть постарше. Сил «рвать плоть» у меня точно нет, а потому и его я лишь кусаю, едва-едва дотянувшись до щиколотки. Он даже не вскрикивает. И они, и я с удивлением смотрим на следы укусов – маленькие неглубокие следы от передних резцов. Они тут же проступают капельками крови, и старший брат начинает вытирать рану младшему краем рукава.

Я понимаю, что сил бежать дальше у меня нет. Тяжело поднимаюсь и иду в другую комнату, оставляя мальчиков одних. Меня шатает, я придерживаюсь руками за стену. Куртка, намокшая от крови, грязи и дождя вдруг становится невероятно тяжела. Я хочу снять ее, но тут же вижу перед собой парня лет за 30 сидящего в инвалидном кресле. Мы с удивлением смотрим друг на друга. Очень быстро я понимаю, что он не может мне противостоять. В этот момент в комнату входит молодая женщина, держа в одной руке полиэтиленовый пакет, а в другой крышку от кастрюли. С непонятной радостью для себя, я отмечаю, что она мне не знакома. У нее какая-то проблема с горлом. Мне некогда акцентировать на этом свое внимание. То ли большая опухоль, то ли сложный аппарат для синтеза речи, а может и то, и другое. Она не может кричать, а он не может действовать.

Я понимаю, что вид мой страшен. Грязный, всклокоченный, с расстегнутой курткой, за полами которой видно чудовищную рану на основании шеи и залитую спекшейся кровью одежду. Сомнения у них быть не должно в том, кто я есть теперь на самом деле. И тогда я им говорю…

И тогда я им говорю! Я вдруг понимаю, что могу говорить. Внятно! Членораздельно! По-человечески.

И тогда, озаренным внезапным прозрением, я им говорю, что я выздоровел!

Я говорю им, что я выздоровел! Я бросаюсь парню в неподвижные ноги и ГОВОРЮ… говорю, что не разодрал их детей в клочья.

Охнув, мама бросается в детскую и приводит растерянных детей. Быстро и сбивчиво, тыча в следы маленьких укусов, я пытаюсь родителям объяснить, что их дети не заболеют… Что их достаточно на несколько минут запереть в комнате… Что я специалист… Что дети переболевают легко, быстро приобретая иммунитет к проклятой заразе… Что среди орков на улицах никогда не встречается детей, и не потому, что они погибают…

В этот момент на террасе, на которую из этой комнаты тоже выходят сдвижные стеклянные двери, раздается очень неоднозначный шум. Внезапно вспомнив про неизученный еще феномен «стадности» инфицированности, и про то, что я наверняка еще оставляю за собой в пространстве неуловимый и непонятный человеку «след», по которому меня находят мои невыздоровевшие «собратья». И не выздоровеют! Таких случаев за все время существования нашей лаборатории не помню. Инфицированные медленного угасали в своих клетях, а мы ничем не могли им помочь. Ни лекарством, ни вакциной. Ведь мы только-только начали с этим работать. А может мой иммунитет это результат частого контакта с малыми дозами антигена? Тогда есть возможность создать вакцину! Но об этом потом! Сейчас надо спасать эту семью.

«Детей в спальню!» - ору я и бросаюсь закрывать сдвижную дверь, через щель в которой уже пытаются пролезть две несуразные фигуры.

Откуда только берутся силы! Я выпихиваю их наружу и закрываю дверь. Через стекло я вижу, как они медленно поднимаются, а за их спинами появляются новые фигуры. Пока те не спешат, но эти вновь у двери и весьма успешно тащат ее в сторону. Я отталкиваю их, но в этот раз не столь удачно.

За дверью на террасе стоит металлический щит примерно полметра на метр. Я подтягиваю его за край, беру в руки, отмечая про себя появившуюся силу в пальцах, и коротким краем листа тычу их в грудь. Мое орудие весьма эффективно. Они вновь падают навзничь, но тут же поднимаются и снова лезут в атаку. Это повторяется вновь и вновь. Я понимаю, что бесконечно продолжаться это не может, и надо менять тактику. В один из моментов я выскакиваю наружу, загоняю их за угол, подальше от глаз этой семьи, из-за меня попавшей в переплет, и там расчленяю тела орков острым краем железа. Без злости, без ненависти.

К тому времени как я снова оказываюсь внутри комнаты, до двери добирается новая порция упырей. Теперь это рослый здоровяк и две девушки. Нет, уже не девушки, а два страшных монстра.

Отец семейства за мой спиной каким-то невероятным образом поднимается на непослушных ногах, неловко дотягивается до полки и берет оттуда длинный тонкий предмет, напоминающий охотничью спичку. Краем глаза я отмечаю несколько дипломов за достижение в области химии, стоящих рядком вдоль стены.

Парень зажигает «спичку». Я тут же его понимаю, приоткрываю дверь, и он бросает ее далеко в грязь за террасу. После этого происходит что-то невообразимое. Орки бросаются на горящую спичку, вырывают ее друг у друга из рук, тянут в рот. «Девушки» оказываются настолько проворны, что к тому времени, как они расправляются со «спичкой», рослый здоровяк успевает лишь спустить одну ногу с террасы.

Во рту и глотке у женщин начинается какая-то реакция. Горлом наружу идет что-то вроде строительной пены. Обильно. Желто. Я понимаю, что это их убьет, но пока они возвращаются к стеклу и прижимаются к нему раскрытой пастью. Я вижу, как ползущая наружу пена разъедает стекло, и мы с женой химика пытаемся прикрыть эти пятна всем, что попадает под руку. Вот-вот эта пена брызнет сквозь щели на нас, а у нас под рукой кроме обрывков полиэтилена да крышки от какой-то кастрюли ничего нет. Не боясь в нее вляпаться, я пытаюсь отгородить от контакта с ней женщину. Но вскоре мне приходится оставить пену на ее попечение, ибо громила вновь лезет через дверь. Вот уже в комнате его русая голова и плечо, облаченное в еще белый парадный костюм.

Он не агрессивен, но очень настойчив. Медленно и упорно он проникает внутрь. Такого здоровяка мне не одолеть и тогда, плюнув на все, и уже не боясь ни в чем запачкаться, я хватаю пилку по металлу, валявшуюся рядом на подоконнике, и делаю ему длинный и глубокий разрез с одной стороны шеи. Крови нет, только глубокий отвратительный порез с расходящимися в сторону краями. Я режу ему сонную вену и артерию с другой стороны шеи, практически чувствуя его позвоночник под лезвием своего орудия, но тот все также медленно и упорно лезет внутрь. Я оставляю пилку в шее и оглядываясь делаю шаг назад.

Пена застывает, не лопаясь, а инфицированные девушки остаются в немой нелепой позе по другую сторону стекла. Они уже не двигаются, но тела их еще не обмякли, и они так и продолжают стоять буквой г на негнущихся ногах.

Я больше не могу удерживать дверь, и мы отступаем в следующее помещение. Это большой холл, где стоят диваны и музыкальные инструменты – среди которых пара ударных установок, пара синтезаторов на стоках и на стойках же микрофоны. Беда в том, что во входном проеме в этот холл двери нет, а у нас есть только немного времени, пока этот орк медленно доберется до нас.

Я говорю женщине, катящей впереди себя инвалидное кресло со своим мужем, что мне нужно что-то вроде копья.

Девушка отвечает, что, мол, где же она возьмет это.

Я показываю ей на стойки от микрофонов и сам бросаюсь первым выламывать из них длинные металлические стержни.

В это время за спиной громилы появляются новые фигуры. И они гораздо резвее его.

Далее начинается то, что можно было бы назвать веселым словом «махаловка», если бы мне в этот момент было действительно весело. Все, что я помню, это только отдельные моменты: как бью одного наотмашь выдернутым металлическим стержнем, как протыкаю другого насквозь стойкой с микрофоном, и как вся эта конструкция застревает у того в груди, как…

Когда я прихожу в себя, то вижу, как маленькая девочка возраста начальных классов, совершенно не торопясь, и даже возможно чуть хихикая, натягивает меж диванов и поверх них тонкую паутину из нитей слипшейся жвачки. Мы ошарашенные лежим на ковре среди музыкального лома, а орки, тихо и злобно ворча, ходят взад и вперед вдоль преграды из слюны и жвачки, не в силах преодолеть ее.

Со своей позиции на ковре я вижу снизу прилепленную еще одну жвачку на чудом уцелевшем синтезаторе и ползу помогать девочке, раздумывая о том, что это липкое вещество теперь у человечества будет на вес золота.

30 октября 2024