Токио одиночества

Когда я возвращался домой, Рей всегда встречала меня в прихожей.

Никто больше этого не делал.

Я ещё только вставлял ключ в замок, а за дверью уже слышалось короткое:

— Мяу.

Потом дверь открывалась, и Рей сидела на деревянном полу примерно в метре от порога. Чёрная. Не тёмно-серая, не чёрная с белым пятном на груди — именно чёрная, от кончиков ушей до хвоста. Даже подушечки лап у неё были чёрными.

Только глаза зелёные.

Я снимал ботинки.

— Привет.

Рей вставала, тёрлась головой о мою ногу и шла на кухню. Порядок действий никогда не менялся.

Иногда мне казалось, что она была единственным существом в доме, которое замечало, когда я возвращался.

Жена обычно сидела в гостиной перед телевизором или разговаривала по телефону с сестрой. Сын, если был дома, играл во что-нибудь в наушниках. Дочь жила в своей комнате и выходила оттуда главным образом за едой.

Мне был пятьдесят один год. Через несколько месяцев должно было исполниться пятьдесят два.

Я работал в компании, которая занималась оптовыми поставками офисного оборудования. Звучало скучно, потому что было скучно.

У меня была жена, двое детей, ипотека, небольшая машина, которой почти никто не пользовался, и медицинская страховка.

По японским меркам вполне состоявшаяся жизнь.

Только жить в ней мне почему-то не особенно хотелось.

Не то чтобы жена меня ненавидела. Ненависть требует слишком много энергии.

Она меня презирала.

Это значительно удобнее.

Презрение может существовать десятилетиями, почти не требуя обслуживания.

— Опять поздно.

— Мог хотя бы написать.

— Не ставь сумку здесь.

— Ты купил молоко?

Иногда она вообще ничего не говорила.

Это было хуже всего.

Сын разговаривал со мной главным образом о деньгах. Дочь — когда ей нужно было куда-нибудь отвезти её на машине. Если я пытался дать совет, оба смотрели на меня примерно так, как взрослые смотрят на ребёнка, вмешавшегося в разговор.

Однажды за ужином я рассказал, что у нас на работе умер человек.

Ему было сорок восемь. Утром пришёл в офис, выпил кофе, около одиннадцати сказал, что ему плохо, а вечером его уже не было.

Сердце.

Жена кивнула.

— Передай соевый соус.

Я передал.

Кажется, именно тогда я впервые подумал, что однажды могу умереть за этим столом и семья заметит это главным образом потому, что я упаду лицом в суп.

Рей сидела под столом возле моей ноги.

Я опустил руку и погладил её по спине.

Она замурлыкала.

;

Рей появилась у нас семь лет назад.

Дочь принесла её домой крошечным котёнком и объявила, что нашла возле станции. Жена разрешила оставить кошку при условии, что дочь сама будет её кормить и чистить лоток.

Через три месяца дочь перестала делать и то и другое.

Через полгода Рей стала моей.

Не официально. Кошкам вообще не нужны официальные бумаги.

Просто однажды я заметил, что она спит на моей стороне кровати, ждёт меня у двери и приходит в кабинет, когда остальные ложатся.

Этого оказалось достаточно, чтобы понять, кому принадлежит кошка.

Хотя, скорее всего, всё устроено наоборот.

Это она решает, кто принадлежит ей.

По ночам я писал.

До этого я тоже иногда писал — короткие рассказы, заметки, истории, которые никому не показывал.

Жена однажды спросила:

— Ты всё ещё занимаешься этим?

Именно «занимаешься».

Как будто речь шла о сборке моделей военных самолётов.

— Да.

— Понятно.

Больше мы об этом не говорили.

Примерно за полгода до моего пятьдесят второго дня рождения я начал писать настоящий рассказ. Каждую ночь ждал, пока дом уснёт, наливал немного виски, включал настольную лампу и открывал ноутбук.

Рей устраивалась рядом.

Я писал о Токио.

Только людей в нём почти не осталось.

Поезда продолжали ходить. Светофоры переключались. Автоматы продавали напитки. В круглосуточных магазинах играла музыка. По утрам в пекарнях появлялся свежий хлеб. На улицах работало освещение.

Но почти нигде не было людей.

Я назвал его Токио одиночества.

Не помню, когда придумал название. Возможно, однажды оно просто появилось в начале документа.

Главным героем был мужчина по имени Кэй. Ему тоже был пятьдесят один год.

Довольно ленивое решение.

Однажды Кэй просыпался в пустом вагоне Яманотэ. Часы показывали 2:17.

Эти цифры придумал я сам.

Второй месяц, семнадцатый день.

Мой день рождения.

Почему я поставил собственную дату рождения на часы в вымышленном мире, я тогда не задумывался.

Авторы часто делают подобные вещи — оставляют отпечатки пальцев там, где читатель их никогда не заметит.

Кэй выходил на станции Син-Окубо и постепенно находил других людей.

Первой была женщина по имени Нао.

Она жила одна в небольшой гостинице возле Уэно.

Возраст я ей не прописал. Около сорока.

Короткие тёмные волосы. Серый свитер. Тёмные брюки.

Каждый вечер она ставила на стойку регистрации вазу со свежими цветами.

Зачем — я не придумал.

Просто мне нравилась эта деталь.

Ещё я написал, что она любит красное вино.

Вторым был старик, который каждый день играл в сёги сам с собой возле храма.

Третьим — мальчик лет десяти, никогда не снимавший красную бейсболку.

Каждый объяснял исчезновение остальных по-своему. Нао считала, что мир закончился. Старик — что они умерли. Мальчик — что они спят.

Кэй не верил никому.

Я тоже.

Писать об этом мире мне нравилось гораздо больше, чем жить в настоящем.

Там были загадки. Бесконечный город. Тишина.

И люди разговаривали друг с другом, потому что следующего человека можно было не увидеть несколько недель.

Однажды я написал реплику Нао:

«Если нас осталось так мало, значит, каждый из нас теперь кому-нибудь нужен».

Я долго смотрел на неё.

Потом закрыл ноутбук.

Рей сидела рядом.

— Тебе я нужен?

Она посмотрела на меня.

— Хорошо. Один голос есть.

Рей зевнула.

;

Это случилось в феврале, под мой день рождения.

В ночь на семнадцатое.

Дом уснул около полуночи. Я сидел за столом. Рей лежала на подоконнике.

Мне исполнилось пятьдесят два чуть больше двух часов назад. Никаких свечей, поздравлений и торта не было. Впрочем, я их и не ждал.

Я не особенно люблю дни рождения. После сорока они начинают напоминать ежегодную инвентаризацию: всё, что у тебя есть, остаётся на месте, только срок хранения уменьшается.

Я писал сцену, в которой Кэй ехал в Сибуя.

Зачем — теперь уже не помню.

Глаза начали слипаться, но мне хотелось закончить сцену.

Я посмотрел на часы ноутбука.

2:13.

Решил закрыть глаза буквально на минуту.

Когда открыл, ноутбука передо мной не было.

Я сидел в вагоне поезда.

Несколько секунд просто смотрел перед собой.

Пустые сиденья. Рекламные экраны. Поручни. За окном скользили ночные здания.

Линия Яманотэ.

Я решил, что уснул в поезде.

Проблема заключалась в том, что я совершенно не помнил, как в него попал.

Посмотрел на часы над дверью.

2:17.

Я замер. Поезда не ходили так поздно.

Следующая станция — Син-Окубо.

Двери открылись.

На платформе никого.

Я вышел. Просто потому, что именно это сделал Кэй.

Поезд закрыл двери и ушёл.

Я остался один.

Станция была почти такой, какой я её знал. Некоторые указатели висели не там. Рекламный плакат справа был совершенно белым. В автомате на платформе стояла банка кофе марки, которой никогда не существовало.

Я спустился вниз.

Турникеты работали.

Приложил карточку.

Она пискнула.

На улице было тихо.

Не так, как бывает тихо в Токио ночью.

Настоящая тишина.

Без машин. Без голосов. Без далёких сирен. Даже кондиционеры словно отключили.

Я прошёл несколько кварталов и увидел торговый автомат.

На левом углу тянулась длинная царапина.

Я описал её в четвёртой главе.

Три недели назад.

Провёл пальцем.

Царапина была настоящая.

— Чёрт, — сказал я.

Город ничего не ответил.

Я купил кофе. Он оказался тёплым.

Потом пошёл дальше.

В глубине души я уже понимал, куда иду. Просто не хотел произносить это вслух.

Через сорок минут увидел небольшую гостиницу.

В моей рукописи она называлась «Аои».

На стойке регистрации стояла ваза с жёлтыми цветами.

За стойкой сидела женщина.

Короткие тёмные волосы.

Серый свитер.

Она читала книгу.

Я остановился в дверях.

Женщина подняла глаза и несколько секунд меня рассматривала.

— Наконец-то.

— Что?

Она закрыла книгу.

— Я уже думала, ты вообще не придёшь.

— Мы знакомы?

Женщина улыбнулась.

— Ты меня придумал.

;

Я не поверил ей.

Потом поверил.

Потом снова перестал.

Первые сутки прошли примерно так.

— Как тебя зовут?

Она посмотрела на меня с лёгким раздражением.

— Серьёзно?

— Что?

— Ты дал мне имя и теперь спрашиваешь.

— Нао.

— Молодец.

— Откуда ты знаешь, кто я?

— Не знаю.

— Просто знаю.

— Забавно.

Она налила себе красного вина.

— Это тоже я написал.

— Что?

— Красное вино.

Нао посмотрела на бокал.

— Возможно.

— Нет, точно. Я написал, что ты его любишь.

Она сделала глоток.

— Значит, хоть в чём-то у тебя хороший вкус.

Я рассмеялся.

Нао приподняла брови.

— Что?

— Ничего.

— Ты всегда такой странный?

— Не знаю. Я тебя раньше не встречал.

— А я тебя, по-твоему, встречала?

На этом наш первый разговор закончился.

Она дала мне номер на третьем этаже. Платить было некому.

— Ты хозяйка гостиницы?

— Нет.

— А кто?

— Никого.

— Тогда зачем сидишь за стойкой?

Она пожала плечами.

— Кто-то же должен.

Утром я спустился вниз.

В вазе стояли другие цветы.

Белые.

— Ты действительно меняешь их каждый день?

— Да.

— Зачем?

— Я не знаю.

— Эту часть я подробно не прописывал.

Нао поправила один цветок.

— Может быть, потому и меняю.

Это был первый момент, когда мне стало по-настоящему не по себе.

;

Три дня я пытался вернуться. Спал в поездах, на станции, однажды даже лёг на ту самую скамейку, которую описывал в рассказе.

Ничего.

Каждое утро просыпался в гостинице.

На четвёртый день перестал пытаться.

Человек быстро привыкает даже к невозможному, особенно если невозможное оказывается приятнее привычного.

Нао показала мне город.

Хотя формально город придумал я, очень быстро выяснилось, что знаю его хуже неё. Она знала, где в Асакусе можно найти свежие онигири, знала книжный магазин, который открывался только по вторникам, знала автомат возле Уэно, выдававший две банки кофе вместо одной, если ударить его ладонью справа.

Я ничего этого не писал.

— Откуда ты знаешь?

— Живу здесь.

— Но этого нет в рассказе.

— Тебя это очень тревожит.

— Конечно.

— Почему?

— Потому что я автор.

Нао задумчиво посмотрела на меня.

— Это диагноз?

Я снова рассмеялся.

С ней я вообще смеялся чаще, чем привык. Не вежливо, не потому, что требовалось поддержать разговор.

По-настоящему.

Однажды мы сидели возле пруда Синобадзу. Было холодно. Нао принесла кофе из автомата, сделала глоток и поморщилась.

— Ты ведь не любишь кофе.

— Не очень.

— Я этого не писал.

— Поздравляю.

— С чем?

Она указала на уток.

— Со вторым открытием за сегодня.

— А первое?

— Ты выяснил, что утки существуют без твоего письменного разрешения.

Я посмотрел на неё.

— Ты всегда такая?

— Какая?

— Невыносимая.

— Не знаю. Ты же меня придумал.

— Теперь начинаю об этом жалеть.

— Поздно.

Она улыбнулась.

Когда Нао улыбалась, её лицо менялось. До этого она казалась строгой, почти холодной, а потом в уголках глаз появлялись морщинки, и ей вдруг становилось лет на десять меньше.

Я поймал себя на том, что жду этой улыбки.

;

В городе появлялись вещи, которых я не писал.

Сначала мелкие: магазин, переулок, незнакомая песня в кафе.

Потом крупнее.

Однажды мы вышли из метро на станции, которой не было.

На табло было написано:

УМИНОХАСИ.

— Такой станции нет, — сказал я.

— Теперь есть.

— Даже в рассказе нет.

Нао посмотрела на лестницу наверх.

— Тем интереснее.

— Куда ты собралась?

Она уже поднималась.

— Посмотреть.

— Нао. Мы понятия не имеем, что там.

Она обернулась.

— Именно поэтому я и иду.

Мне пришлось последовать за ней.

Наверху пахло морем.

Станция стояла почти у самого залива. Вдали виднелись огни и слышалась музыка.

— Это ещё что?

Мы пошли на звук.

Минут через пятнадцать перед нами появился парк развлечений. Небольшой, старый: карусель, игровые автоматы, колесо обозрения, несколько аттракционов с давно выцветшими названиями.

Везде горел свет.

И никого.

— Я этого не писал.

— Ты уже говорил.

Нао вошла первой.

Карусель вращалась, из динамиков играла старая мелодия.

Мы нашли автомат с игрушками.

Нао остановилась перед ним.

Внутри лежал огромный плюшевый пингвин.

— Хочу.

— Что?

— Пингвина.

— Зачем?

— Не знаю.

— Прекрасная причина.

Я попробовал.

Не получилось.

Ещё раз.

Ещё.

Через десять минут я потратил совершенно неприличное количество монет, а пингвин оставался внутри.

Нао наблюдала.

— Ты плохо написал автомат.

— Я его вообще не писал.

— Очень удобное оправдание.

— Сама попробуй.

Она попробовала.

С первого раза металлическая клешня подняла пингвина и сбросила в отверстие.

Нао достала игрушку и посмотрела на меня.

— Автор.

— Ненавижу тебя.

— Неправда.

Она прижала пингвина к груди и пошла дальше.

Через несколько минут мы ели мороженое.

— Февраль, — заметил я.

— Я в курсе.

— Нормальные люди зимой мороженое не едят.

Нао оглядела пустой парк.

— В твоём рассказе осталось человек шесть. Не думаю, что сейчас подходящий момент слишком переживать из-за нормальности.

Мы дошли до колеса обозрения.

Нао подняла голову.

— Хочу.

— Снова?

— Снова.

Кабинка медленно поднялась над заливом. Внизу вращалась карусель. Город начинался за водой — миллионы окон, тысячи светофоров и почти ни одного человека.

Нао сидела напротив и ела остатки мороженого.

— Красиво, — сказала она.

— Да.

— Хорошо написал.

Я посмотрел на неё.

— Тебе нравится мой рассказ?

Она удивилась.

— Ну я же живу в нём…

— Это не ответ.

— По-моему, исчерпывающий.

Она слизнула мороженое с ложки.

— А тебе?

— Что?

— Нравится мой мир?

Я хотел автоматически сказать «да».

Но задумался.

— Больше, чем должен.

— Странный ответ.

— Честный.

Нао отвернулась к окну.

Через несколько секунд сказала:

— Я этого не люблю.

— Чего?

— Высоту.

Только теперь я заметил, что пальцы её правой руки крепко сжимают край сиденья.

— Ты боишься высоты?

— Очень.

— Зачем тогда полезла на колесо?

Нао вздохнула.

— Хотела посмотреть, возьмёшь ли ты меня за руку.

Я протянул руку.

Она некоторое время смотрела на неё, потом вложила свою.

Ладонь у неё была тёплая.

Почему-то я ожидал другого.

— Лучше?

Она прислушалась к себе.

— Немного.

Кабинка поднялась на самую верхнюю точку.

Нао пересела ко мне.

Наши плечи соприкоснулись.

Несколько минут мы смотрели на город.

Потом она спросила:

— А это ты тоже написал?

— Что?

— Что ты мне нравишься.

Я повернулся.

Она смотрела не на меня, а на залив.

— Нет.

— Хорошо.

— Почему?

Нао положила голову мне на плечо.

— Значит, хоть что-то здесь придумала я сама.

;

Обратно мы вернулись далеко за полночь, если слово «далеко» вообще имело смысл в городе, где поезда ходили круглые сутки.

Нао достала из-за стойки бутылку красного вина.

— Я это тоже придумал? — спросил я.

— Что именно?

— Что у тебя всегда есть вино.

— Ты придумал, что я его люблю. Остальное пришлось организовывать самой.

Мы взяли бутылку, два бокала и поднялись в её номер.

Он был небольшим: кровать, диван возле окна, низкий столик. За стеклом горел ночной Токио — огромный город, в котором почти никто не жил.

Нао налила вино.

Мы выпили по бокалу.

Потом ещё немного.

Разговор почему-то не клеился. После колеса обозрения нам было о чём говорить, но ни один из нас не начинал.

В конце концов мы оба замолчали.

Несколько секунд просто смотрели друг на друга.

Нао придвинулась ближе.

Я почувствовал запах её волос.

Море и что-то ещё — тёплое, едва уловимое.

Так пахнет счастье.

Она поцеловала меня первой.

Не осторожно, словно проверяя, позволю ли.

Сразу всерьёз.

Я положил ладонь ей на затылок и ответил.

Она придвинулась ещё ближе и прижалась ко мне всем телом.

На несколько секунд исчезло всё: город, гостиница, моя настоящая жизнь. Даже странный вопрос о том, существовала ли женщина, которую я сейчас держал в объятиях, до того, как я её придумал.

Остались только мы.

Её пальцы легли мне на ворот рубашки.

Я остановился.

Она открыла глаза.

— Что?

— Ты уверена?

Несколько секунд Нао просто смотрела на меня.

— Я — да. А ты?

Я моргнул.

— Мне давно пора было выдумать эту сцену.

Нао впервые за весь вечер рассмеялась по-настоящему.

Не улыбнулась.

Именно рассмеялась.

— Идиот.

А потом снова меня поцеловала.

Её блузка через некоторое время оказалась на полу возле дивана.

Моя рубашка — рядом.

Когда мы добрались до спальни, я уже перестал пытаться понять, правильно ли поступаю.

Иногда человеку полезно хотя бы несколько часов не расследовать собственную жизнь.

И собственное произведение.

Этой ночью у меня получилось.

;

Проснулся я один.

Несколько секунд смотрел в потолок.

Потом услышал шум из соседней комнаты.

И запах кофе.

Я натянул брюки и вышел.

Нао стояла возле маленькой электрической плитки. Босиком. В моей рубашке. Волосы торчали в разные стороны.

Перед ней стояли две чашки.

— Доброе утро.

— Это ещё предстоит выяснить.

Она поставила чашку передо мной.

Я сделал глоток.

Поставил обратно.

— Господи.

— Что?

— Это невозможно пить.

— Я старалась.

— Это не оправдание.

Нао нахмурилась.

— Между прочим, ты меня такой придумал.

— Нет. Кофе я точно не прописывал.

— Значит, это моё.

Она попробовала из своей чашки. Несколько секунд держалась, потом сморщилась.

— Ладно. Это действительно ужасно.

Я рассмеялся.

Мы открыли окно.

Утро было холодным.

Нао стояла в моей рубашке с чашкой отвратительного кофе и смотрела на город.

— Знаешь, — сказала она, — мне нравится утро.

— Почему?

— Ночью этот город кажется мёртвым. А утром — просто тихим.

Я посмотрел на неё.

Волосы двигались от ветра.

— Нао.

— Мм?

— А если я тебя действительно придумал?

Она отпила кофе.

Поморщилась.

— Тогда постарайся хотя бы не испортить продолжение.

В этот момент я впервые понял, что не хочу, чтобы утро заканчивалось.

;

После этого мы почти всегда были вместе.

Не потому, что договорились.

Просто так получилось.

Днём ездили по городу, вечером возвращались в гостиницу. Нао ставила свежие цветы, я иногда помогал.

Оказалось, она терпеть не может лилии.

— Но я написал лилии.

— Ты ошибся.

— Автор не может ошибаться в собственном персонаже.

— Уже ошибся.

Она вытащила цветы из вазы и выбросила.

— Видишь?

Мы нашли ресторан, где кухня почему-то работала сама. Нао научила меня играть в маджонг, хотя я никогда не писал, что она умеет.

Однажды она три часа пыталась научиться кататься на велосипеде. Падала, ругалась, снова садилась.

— Ты же жительница Токио. Как можно не уметь ездить на велосипеде?

— Не прописано.

— Так теперь всё моя вина?

— В основном.

Иногда мы говорили о моей семье.

Это происходило редко.

Однажды вечером Нао спросила:

— Ты их любишь?

Я долго не отвечал.

— Думаю, да.

— «Думаю» — плохое слово после двадцати лет брака.

— Я знаю.

— Почему вы стали такими?

— Какими?

— Чужими.

Я посмотрел в бокал.

— Может быть, жена всегда была такой.

— Может быть.

— Может быть, дети просто неблагодарные.

— Возможно.

Я поднял голову.

— Теперь я чувствую настоящую поддержку.

Нао улыбнулась.

— Ты ведь хочешь, чтобы я сказала другое.

— Конечно.

— Тогда спросил не ту женщину.

Она немного помолчала.

— А может, ты тоже что-то сделал.

— Например?

— Не знаю. Я там не жила.

Я ничего не ответил.

Потому что ответ знал.

Когда дети были маленькими, я работал. Когда жена хотела поговорить, я уставал. Когда дома становилось тяжело, задерживался в офисе.

Потом появились книги. Рассказы. Отдельная комната. Рей.

Очень удобно считать стену чужой постройкой, если не вспоминать, сколько кирпичей принёс сам.

;

Рей появилась через три недели.

Мы с Нао возвращались в гостиницу, когда я увидел чёрную кошку на противоположной стороне улицы.

Остановился.

Она тоже.

— Рей?

Кошка мяукнула.

Я перебежал дорогу.

— Рей!

Она позволила мне подойти почти вплотную, потом повернулась и пошла.

— Куда ты?

Рей оглянулась.

Нао подошла сзади.

— Это она?

— Да.

Я хотел взять кошку на руки.

Рей отступила и снова двинулась вперёд.

— Она хочет, чтобы ты шёл за ней, — сказала Нао.

Я посмотрел на неё.

Нао больше не улыбалась.

Мы оба поняли одновременно.

Рей пришла не ко мне.

Она пришла за мной.

;

Кошка привела нас на станцию.

Ту самую.

Син-Окубо.

На табло горело:

2:17.

Хотя было почти десять вечера.

Рей села возле лестницы на платформу.

Я стоял и смотрел на неё.

Нао рядом молчала.

— Я могу вернуться, — сказал я.

— Похоже.

— Там моя семья.

— Знаю.

— Я ведь даже не пытался ничего изменить.

— Нет.

— Может быть, это всё моя вина.

— Не всё.

— Откуда ты знаешь?

— Всё редко бывает чьей-то одной виной.

Я засунул руки в карманы.

— Если останусь здесь, всю жизнь буду думать, что просто сбежал.

— Значит, надо вернуться.

Я повернулся к ней.

— И это всё?

— А что ты хочешь услышать?

— Не знаю.

— Тогда я тем более не знаю.

Рей ждала.

— Ты хочешь, чтобы я остался?

Нао долго смотрела на меня.

— Да.

Это было первое её слово, в котором не было ни иронии, ни игры.

Просто «да».

Она подошла ближе.

— Но если я попрошу тебя остаться, ты останешься не потому, что сам решил. А потом однажды возненавидишь либо меня, либо себя.

Я хотел что-то сказать.

Не смог.

Она коснулась моей щеки.

— Иди.

— А потом?

— Потом узнаешь.

— Увижу тебя снова?

— Ты же автор.

— Это уже не смешно.

— Я и не смеюсь.

Она поцеловала меня.

Коротко.

Потом отступила.

— Иди, пока я не передумала.

Я посмотрел на Рей.

Кошка пошла вниз.

Я последовал за ней.

;

Проснулся я на полу своего кабинета.

За окном было утро.

Первой увидел Рей.

Она сидела возле двери.

— Получилось?

Рей мяукнула.

На компьютере был открыт рассказ.

Последняя строка гласила:

«Кэй спустился вслед за чёрной кошкой и больше никогда не видел того города».

Я не помнил, чтобы писал её.

Посмотрел на дату.

Прошло меньше двух часов.

В Токио одиночества я прожил почти месяц.

На кухне сидела жена.

— Ты что, на полу спал?

— Похоже.

— Совсем уже.

Я сел напротив.

Она удивилась. Обычно я утром только пил кофе и уходил.

— Давай куда-нибудь сходим в субботу.

— Куда?

— Не знаю. Поужинаем.

Жена несколько секунд смотрела на меня.

— Зачем?

Я открыл рот.

Закрыл.

— Просто так.

Она пожала плечами.

— Если хочешь.

В субботу мы пошли в ресторан.

Первые двадцать минут пытались разговаривать. Потом жена достала телефон.

Через пять минут достал свой и я.

С сыном было не лучше.

Я пригласил его выпить пива. Первый раз он отказался. Через неделю согласился.

Мы сидели в идзакая возле станции.

— Как университет?

— Нормально.

— Девушка есть?

Он поморщился.

— Пап, серьёзно?

— Что?

— Ничего.

Мы выпили ещё по кружке.

В какой-то момент он спросил:

— Тебе деньги нужны?

— Нет.

— Просто ты какой-то странный.

— Ясно.

С дочерью было ещё тяжелее.

Я предложил съездить в Камакуру. Когда она была маленькой, мы часто ездили к морю.

— У меня дела.

— Можно в другой день.

Она посмотрела на меня.

— Зачем?

Опять это слово.

Зачем.

Я начал приходить домой раньше, готовил ужин, убирал квартиру, выключал ноутбук вечером.

Пытался слушать.

Пытался говорить.

Однажды жена сказала:

— Что с тобой происходит?

— Ничего.

— Тогда перестань.

— Что перестать?

— Делать вид, будто мы внезапно стали семьёй.

Она сказала это спокойно.

Я стоял возле раковины с тарелкой в руках.

— А мы не семья?

Жена долго смотрела на меня.

— Не знаю.

Это был самый честный разговор за последние десять лет.

— Почему сейчас? — спросила она.

— Что?

— Почему тебе вдруг понадобилось всё это сейчас?

Я не нашёл ответа.

Потому что однажды проснулся в мире, который написал сам?

Потому что встретил женщину, которой не существовало?

Потому что впервые понял, что можно сидеть рядом с человеком и не чувствовать себя одиноким?

Вместо этого сказал:

— Не знаю.

Жена кивнула.

— Вот и я не знаю.

Я продолжал пытаться.

Неделю.

Месяц.

Два.

Ничего не менялось.

Точнее, менялось.

Я начал лучше понимать, что произошло.

Жена не была чудовищем. Дети не были неблагодарными мерзавцами.

Они просто привыкли жить без меня ещё тогда, когда я физически находился рядом.

Я много лет уходил первым — в работу, в усталость, в книги, в свои рассказы.

Однажды остальные перестали ждать моего возвращения.

А теперь я решил, что достаточно нескольких ужинов и поездки в Камакуру, чтобы вернуть двадцать лет.

Так не бывает.

Некоторые вещи можно починить.

Некоторые — построить заново.

А некоторые остаются только в памяти о том, какими они когда-то были.

Я перестал злиться.

На них.

На себя.

Стало немного легче.

Но одиночество никуда не исчезло.

Каждый вечер Рей встречала меня возле двери.

И каждый вечер я думал о гостинице возле Уэно, которой не существовало.

О цветах на стойке.

О красном вине.

Об отвратительном кофе.

О Нао.

;

В конце апреля я снова открыл рассказ.

До этого не прикасался к нему со дня возвращения.

Рей сразу запрыгнула на стол.

— Не начинай.

Она села возле ноутбука.

Документ был длиннее, чем я помнил.

Я пролистал вниз.

После последней строки появился новый абзац.

«Нао каждый вечер приходила на станцию в 2:17».

Я застыл.

Следующая строка:

«Первые несколько дней она приносила с собой книгу».

Дальше:

«Потом перестала. Всё равно не могла читать».

Я перечитал.

Рей смотрела на экран.

— Я этого не писал.

Она облизнула лапу.

— Очень полезный собеседник.

На следующий день появился ещё один абзац.

«Она не знала, вернётся ли он. Но продолжала приходить».

Через неделю:

«Дорога существует, пока кто-нибудь помнит её».

Я больше не писал.

Текст появлялся сам, по нескольку строк.

Иногда ничего не происходило неделю.

Потом утром я открывал файл и находил новую фразу.

Однажды:

«Нао купила другую бутылку вина. Старую она выпила сама».

Я рассмеялся.

Потом зачем-то заплакал.

Рей сидела рядом.

;

В начале мая я снова предложил жене куда-нибудь сходить.

Она покачала головой.

— Не надо.

— Почему?

— Потому что ты этого не хочешь.

Я собирался возразить.

Но промолчал.

— Ты всё время где-то ещё, — сказала она.

Эта фраза могла быть произнесена пятнадцать лет назад.

И десять.

И пять.

Только тогда я бы разозлился.

Теперь нет.

— Да, — сказал я.

Жена удивилась.

— Что?

— Ты права.

Она впервые за долгое время посмотрела на меня не с раздражением.

Скорее устало.

— Там кто-то есть?

Вопрос был почти смешным.

Я подумал.

— Да.

— Женщина?

— Да.

Жена медленно кивнула.

— Давно?

— Не знаю, как ответить.

— Попробуй.

Я посмотрел в окно.

— Всю жизнь. Просто я встретил её недавно.

Жена усмехнулась.

— Очень по-писательски.

— Прости.

Она покачала головой.

— Не за это.

Я не стал спрашивать, за что.

Мы оба и так знали.

;

В ту ночь я открыл рассказ.

На последней странице появилась одна строка:

«Сегодня она снова будет ждать».

На часах было без четверти два.

Рей сидела на столе.

Я посмотрел на неё.

— Что скажешь?

Она моргнула.

— Ясно.

Я прошёл по квартире.

Сын не ночевал дома.

Из комнаты дочери доносилась музыка.

Жена спала.

Я остановился возле двери спальни.

Постоял.

Мне хотелось что-нибудь сказать.

Но если человек спит, последнее слово всегда остаётся за тобой.

Это нечестно.

Я вернулся в кабинет.

Положил рядом со столом несколько вещей, которые не имели никакого смысла брать в другой мир: телефон, кошелёк, ключи.

Потом снял часы.

На ноутбуке открыл новую строку.

Написал:

«В этот раз Кэй не станет возвращаться».

Посмотрел.

Удалил имя.

Написал:

«В этот раз я не стану возвращаться».

Рей подошла ближе.

Я погладил её.

— Ты можешь остаться.

Она не шелохнулась.

Её зелёные глаза смотрели на меня с тем терпением, какое кошки сохраняют для особенно непонятливых людей.

Потом Рей спрыгнула на пол и потёрлась о мою ногу.

— Понятно.

Я принял снотворное, которое мне когда-то выписали от бессонницы.

Без всякой уверенности, что это поможет.

В прошлый раз мне достаточно было просто заснуть.

Теперь я хотел только одного — не проснуться слишком рано.

Я лёг на диван.

Рей запрыгнула ко мне.

Я взял её на руки.

Она устроилась на груди.

Тяжёлая.

Тёплая.

Настоящая.

За стеной дочь засмеялась чему-то в телефоне. По улице проехала машина. Где-то далеко прошёл поезд.

Рей замурлыкала.

Я закрыл глаза и подумал, что прожил не самую плохую жизнь.

Просто слишком долго жил её не там.

Последнее, что я услышал, было мурлыканье.

А потом —

поезд.

;

Я открыл глаза.

Скамейка.

Платформа.

Пустые рельсы.

Рей сидела рядом.

На электронном табло горело:

2:17.

Хотя за крышами уже поднималось солнце.

— Получилось? — спросил я.

Рей мяукнула.

Я поднялся.

С другого конца платформы кто-то шёл.

Сначала я увидел серый свитер.

Потом короткие волосы.

Нао остановилась.

Увидела меня.

Потом Рей.

Несколько секунд никто из нас не говорил.

Она подошла ближе.

— В этот раз насовсем?

— Если возьмёшь.

Нао вскинула брови.

— После всего этого ты ещё спрашиваешь?

Я улыбнулся.

Она обняла меня.

Крепко.

Я почувствовал знакомый запах её волос — море и что-то тёплое.

— Я каждый вечер сюда приходила, — сказала она мне в плечо.

— Знаю.

Нао отстранилась.

— Откуда?

— Ты писала.

— Что?

— Неважно.

Она посмотрела на Рей.

— Значит, это ты.

Рей села.

— Она разговорчивая, — сказал я.

— Вижу.

Подошёл поезд.

Двери открылись.

Нао взяла меня за руку.

— Куда теперь?

Я посмотрел на неё.

Потом на Рей.

Потом на пустой вагон.

— Не знаю.

Нао улыбнулась.

— Отличное начало.

Мы вошли.

Рей запрыгнула мне на колени.

Поезд тронулся.

За окном проплывал Токио.

Огромный.

Тихий.

Город, который я когда-то придумал, а потом обнаружил, что он совершенно не нуждается в моём разрешении, чтобы существовать дальше.

Нао сидела рядом.

Её рука лежала в моей.

— Кстати, — сказала она.

— Что?

— Пингвин всё ещё у меня.

— Какой пингвин?

Она уставилась на меня.

— Два месяца отсутствовал и уже всё забыл?

Я рассмеялся.

Поезд вошёл в тоннель.

На несколько секунд за окном стало совсем темно.

Я больше не боялся этой темноты.

;

Утром жена открыла дверь моего кабинета.

На диване лежал смятый плед. На столе стоял стакан воды. Ноутбук был включён.

Меня в комнате не было.

Рей тоже.

Входная дверь оставалась запертой изнутри.

Ключи лежали возле компьютера.

Позже полиция много раз спрашивала, куда я мог уйти.

Никто не нашёл ответа.

Камеры у подъезда не зафиксировали, чтобы ночью из дома выходил мужчина с чёрной кошкой.

Через несколько дней жена открыла мой ноутбук.

Она никогда раньше не читала моих рассказов.

На этот раз прочитала всё.

От первой страницы до последней.

В самом конце обнаружила строку, которой не было в документе ещё накануне:

«Рей первой поняла, что на этот раз мы остаёмся».

Жена долго смотрела на экран.

Потом закрыла ноутбук.

На чёрной крышке лежал один кошачий волосок.

Она сняла его пальцами и некоторое время держала на ладони.

А в другом Токио чёрная кошка спала у меня на коленях, Нао спорила со мной о том, кто из нас должен приготовить ужин, и поезд вёз нас туда, где карта города ещё не была написана.