Небольшая неисправность

В ту зиму мне исполнилось пятьдесят четыре, и я как раз перестал ждать, что со мной что-нибудь случится. Это не было отчаянием. Скорее так перестаёшь слышать холодильник: он гудит где-то на краю слуха, ты знаешь, что он гудит, но уже не замечаешь.

Я переводил статьи для одного онлайнового журнала, с русского на английский, за маленьким столом в квартире в Коэндзи. Экономика, политика и прочая дребедень. Хорошая работа для человека, которому нечего сказать. Ты передаёшь чужие слова, ничего не добавляешь от себя, и мир остаётся в равновесии.

Чёртов холодильник сломался во вторник.

Это было первое событие за довольно долгое время, и я должен признать, что ожидал от судьбы несколько большего.

Впрочем, совсем незаметным оно тоже не было: обещало немало хлопот и расходов. Обе вещи я ненавидел всем сердцем.

Я обнаружил неисправность около полудня, когда достал пакет молока и выяснил, что оно приобрело свойства, совершенно не предусмотренные производителем.

Холодильник стоял молча.

Я постучал по нему.

Он промолчал.

Попробовал выключить и включить.

Безрезультатно.

Позвонил в ремонтную службу. Там сообщили, что мастер сможет приехать в воскресенье.

Пять дней без холодильника.

Я подумал, что в прежние времена люди как-то обходились без этого изобретения, но потом вспомнил, что в тоже время они гораздо чаще умирали от пищевых отравлений.

Молоко я вылил.

Остальное выбросил.

К вечеру выяснилось, что ужинать мне нечем.

Недалеко от дома находилось маленькое заведение, мимо которого я проходил почти каждый день. Восемь мест за стойкой, несколько столиков, короткие тканевые занавески у входа. Меню у хозяина этой дыры, пожилого Огавы, состояло из трёх блюд и практически никогда не менялось. Он готовил жареную рыбу, рис и суп мисо.

Для человека, который терпеть не мог неожиданностей, место подходило идеально.

Когда я вошёл, было около семи.

За стойкой оставалось одно свободное место. На сиденье лежал женский шарф.

— Здесь занято? — спросил я.

Женщина подняла голову.

Ей было чуть за пятьдесят. Короткие тёмные волосы, серый свитер, усталые глаза. Перед ней стояла чашка зелёного чая.

— Нет, пожалуйста.

Она убрала шарф.

Я сел и заказал скумбрию.

Через десять минут Огава поставил передо мной поднос.

Вместо скумбрии на тарелке лежал лосось.

— Простите, — сказал он. — Кажется, я перепутал.

— Ничего страшного, — сказал я. — В конце концов, рыба остаётся рыбой.

Огава виновато улыбнулся и ушёл к плите.

Женщина рядом посмотрела на меня.

— Не обязательно было так говорить.

— Как?

— Вы произнесли это таким тоном, будто вы император, милостиво простивший подданному ошибку.

— Я сказал, что рыба остаётся рыбой.

— Именно.

Я посмотрел на неё.

— Это утверждение теперь считается оскорбительным?

Она немного помолчала.

— У его жены операция. Он уже третий день работает один. Почти не спит.

Я перевёл взгляд на Огаву.

Он стоял у плиты, опустив плечи, и внимательно следил за кастрюлей, словно та могла совершить преступление.

— Не знал, — сказал я.

— Конечно. Откуда вам знать?

Женщина отвернулась к своей чашке.

Разговор закончился.

Я съел лосося.

Он был очень вкусным.

От этого почему-то стало ещё неприятнее.

На следующий вечер я пришёл снова.

Женщина сидела на том же месте.

Увидев меня, она едва заметно кивнула.

Я заказал скумбрию.

— Сегодня проверю, чтобы не перепутали, — сказала она.

— Спасибо. Но вчерашний лосось был превосходен.

Она посмотрела на меня с некоторым подозрением.

— Вы всегда так разговариваете?

— По-японски? Не всегда. Иногда по-русски.

Она неожиданно улыбнулась.

Совсем немного.

Но лицо у неё сразу изменилось.

— Я имела в виду ваши шутки.

— А. Да. Практически всегда. Это дешевле психотерапии.

— Помогает?

— Не особенно. Зато можно пользоваться в общественных местах.

Она тихонько засмеялась.

Я решил считать это дипломатическим успехом.

Её звали Хирано Кэйко. Ей было пятьдесят два, она работала в бухгалтерии небольшой типографии неподалёку от станции. Жила одна, несколькими улицами дальше.

Она спросила, чем занимаюсь я.

— Перевожу статьи.

— Книги?

— Нет. В основном экономика и политика.

— Наверное, интересно.

— Конечно. Особенно когда один и тот же министр в течение недели трижды объясняет, почему ничего не произошло, хотя произошло абсолютно всё.

Кэйко рассмеялась.

На этот раз по-настоящему.

Огава поставил передо мной скумбрию.

— Сегодня правильно, — сообщил он.

— Я снова начинаю верить в стабильность нашего общества.

— Не слушайте его, — сказала Кэйко. — Он всё превращает в шутку.

— Я уже понял, — ответил Огава.

Интересно, когда именно эти двое успели заключить против меня союз.

В воскресенье холодильник починили.

Мастер заменил какую-то деталь, взял деньги и сообщил, что аппарат ещё вполне послужит.

Я поблагодарил его, купил молоко, яйца и овощи.

Казалось бы, на этом история должна была закончиться.

Вот только в понедельник я снова пошёл к Огаве.

У меня были совершенно разумные причины.

Во-первых, рыба у него действительно была хорошая.

Во-вторых, готовить для одного человека довольно скучно.

В-третьих… Впрочем, это совершенно неважно.

Кэйко уже сидела за стойкой.

— Как ваш холодильник? — спросила она.

— Отремонтировали.

— Поздравляю.

— Спасибо.

Она отпила чай.

— Тогда почему вы здесь?

— Наверное, по той же причине, что и вы.

— Я всегда здесь ужинаю.

— Вот и я решил последовать хорошему примеру.

Она покачала головой.

— Вы совершенно невозможный человек.

— Мне это уже говорили.

— И вы ничего не предприняли?

— Стал реже знакомиться с людьми.

Она рассмеялась.

Я заметил, что начинаю узнавать её смех.

Он был негромким, немного неожиданным, как будто Кэйко сперва пыталась удержаться, а потом решала, что незачем.

Мы стали встречаться почти каждый вечер.

Не договаривались. Просто приходили примерно в одно время.

Иногда говорили много. Иногда молчали, что меня вполне устраивало.

Я узнал, что Кэйко любит старые фильмы, терпеть не может сладкую фасоль и однажды потратила целую субботу, пытаясь спасти горшок с базиликом.

— Удалось? — спросил я.

— Нет.

— Значит, он погиб героически.

— Вы опять.

— Простите. От чего он умер?

— От того, что я его слишком часто поливала.

— Серьёзное преступление. Убийство заботой.

Она засмеялась, но потом сказала:

— А мне правда было его жалко.

И тут я заметил в её глазах что-то такое, что заставило меня удержаться от следующей шутки.

Это случалось всё чаще.

Однажды Кэйко рассказала, что раз в месяц, обычно в воскресенье, садится на электричку и выходит на станции, где никогда раньше не была.

— Зачем? — спросил я.

— Просто гуляю. Смотрю по сторонам. Иногда захожу в какое-нибудь кафе.

— А если там нечего смотреть?

— Значит, гуляю там, где нечего смотреть.

Я задумался.

— Очень содержательная программа.

— В прошлый раз нашла маленькую пекарню. Булочки оказались ужасными, зато у хозяина был замечательный старый кот.

— И что?

— Мы с ним просидели минут двадцать.

— С хозяином?

— С котом. Хозяин работал.

— Надеюсь, кот хотя бы поддерживал разговор.

— Гораздо лучше некоторых моих знакомых.

Она посмотрела на меня совершенно невинно.

Я решил не уточнять.

В другой вечер она рассказала, что в типографию пришла пожилая женщина и заказала пятьдесят визитных карточек.

На них должно было стоять её имя и одно слово: «Художница».

Женщине было семьдесят два года.

— Представляете, — сказала Кэйко, — она всю жизнь рисовала, но никому не показывала свои картины. А теперь решила устроить маленькую выставку. В районном центре. Сама принесла рисунок для визитки. Такой красивый, акварельный…

Она улыбнулась.

— И когда забирала заказ, сказала, что впервые в жизни назвала себя художницей.

— В семьдесят два? — спросил я.

— Да.

— Хорошо, что не стала ждать до восьмидесяти.

Кэйко перестала улыбаться.

Я ещё не понял, что произошло.

— Вы знаете, — сказала она, — я иногда думаю, что вам просто неприятно, когда кто-нибудь чему-нибудь радуется.

— Почему?

— Потому что вы немедленно находите повод посмеяться.

— Я же ничего плохого не сказал.

— Вот именно. Вы никогда ничего плохого не говорите. Просто после ваших замечаний почему-то становится немного хуже.

Она достала деньги, положила на стойку и поднялась.

— Спокойной ночи.

Я хотел что-то ответить.

Но она уже вышла.

Огава молча убрал её чашку.

— Что? — спросил я.

— Ничего.

— У вас такое лицо, будто вы собираетесь что-то сказать.

— Я давно научился не вмешиваться в чужие дела.

— Мудрая позиция.

— Я тоже так думаю.

Я посмотрел на дверь.

Потом на свою тарелку.

Аппетит исчез.

Что было особенно обидно, потому что скумбрия опять оказалась превосходной.

На следующий вечер Кэйко не пришла.

Я заказал ужин и сделал вид, что это обстоятельство меня совершенно не интересует.

На следующий день она тоже не появилась.

Огава ничего не говорил.

Зато несколько раз посмотрел на меня с выражением, которое мне очень не нравилось.

В четверг я поймал себя на том, что уже минут десять смотрю на дверь.

Это было неприятное открытие.

Последний раз я кого-то ждал, кажется, лет пятнадцать назад.

В последнее же время прекрасно обходился без этого занятия.

Огава поставил передо мной чай.

— Сегодня опять скумбрия?

— Да.

— Может, что-нибудь другое?

— Зачем?

— Для разнообразия.

Я посмотрел на него.

— Со скумбрией что-то не так?

— Рыба сегодня свежая, — ответил он.

И ушёл на кухню.

В пятницу я пришёл позже обычного.

Кэйко сидела за стойкой.

Увидев её, я испытал совершенно нелепое облегчение.

Она кивнула.

— Добрый вечер.

— Добрый.

Я сел рядом.

Некоторое время мы молчали.

— Вы пропали, — сказал я наконец.

— Работала допоздна. У нас большой заказ.

— А.

— Что-то случилось?

— Нет.

Она посмотрела на меня.

— Вы хотели что-то сказать?

Я вздохнул.

В русском языке существует множество прекрасных способов извиниться. В английском их ещё больше. За двадцать лет работы я перевёл, наверное, несколько сотен извинений — от дипломатических до супружеских.

И вот выяснилось, что ни одно из них мне не подходит.

— Я хотел извиниться, — сказал я.

Кэйко поставила чашку.

— За что?

— За ту женщину с визитками.

— Вы ведь ничего плохого не сказали.

Я поморщился.

— Вот именно.

Она внимательно посмотрела на меня.

— Вы смеётесь надо мной?

— Нет. На этот раз нет.

Я немного помолчал.

— Понимаете, мне пятьдесят четыре года. Я целыми днями перевожу чужие слова. Политики, экономисты, аналитики. Все уверены, что знают, как устроен мир. И все постоянно ошибаются.

— И что?

— Наверное, я слишком привык замечать нелепое. Даже там, где его не стоит искать.

Кэйко ничего не сказала.

— А та женщина… — продолжил я. — Я потом подумал, что она ведь действительно молодец.

— Правда?

— Конечно. Семьдесят два года. Наконец решилась сделать то, чего хотела всю жизнь. А я в пятьдесят четыре даже не знаю, чего хочу.

Последнюю фразу я не собирался произносить.

Она как-то выскользнула сама.

Кэйко посмотрела на меня уже иначе.

— Совсем не знаете?

— До недавнего времени был совершенно уверен, что знаю.

— И чего же вы хотели?

— Чтобы меня никто не трогал.

Она улыбнулась.

— Удобное желание.

— Чрезвычайно.

— А теперь?

Я посмотрел на неё.

Можно было пошутить.

Про сломавшийся холодильник. Про скумбрию. Про возраст, в котором человек уже слишком стар, чтобы заводить новые неприятности.

У меня имелось не меньше пяти подходящих вариантов.

Вместо этого я сказал:

— А теперь я почему-то три вечера подряд ждал, когда вы придёте.

Кэйко опустила глаза.

Потом тихонько засмеялась.

— Вот видите. Можете же разговаривать нормально.

— Не увлекайтесь. Это было случайно.

— Конечно.

Она улыбалась.

И я вдруг понял, что очень рад её видеть.

Не потому, что она могла меня развлечь. Не потому, что я привык к её обществу.

Просто рад.

Оказывается, такое ещё случалось.

Через неделю я пригласил её на ужин.

Не у Огавы.

В настоящий ресторан.

Именно так я и сформулировал приглашение, чем немедленно всё испортил.

— А у Огавы ненастоящий? — спросила Кэйко.

— Настоящий.

— Тогда зачем идти в другой?

— Я хотел…

Я замолчал.

Она терпеливо ждала.

— Понимаете, — сказал я наконец, — у Огавы мы встречаемся случайно.

— Уже три недели?

— Формально да.

— Очень настойчивый случай.

— Вот именно. А я подумал, что однажды можно встретиться намеренно.

Кэйко посмотрела на меня.

Потом рассмеялась.

— Вы всегда так приглашаете женщин на свидания?

— Нет.

— А как обычно?

— Обычно не приглашаю.

Она перестала смеяться.

И вдруг, совершенно неожиданно, покраснела.

Совсем немного.

Я бы, пожалуй, не заметил, если бы не смотрел на неё так внимательно.

— Хорошо, — сказала она. — В субботу.

— В семь?

— В семь.

— Договорились.

Мы посидели молча.

Потом она спросила:

— А вы уверены, что сможете целый вечер не шутить?

— Нет.

— Тогда зачем мне соглашаться?

Я задумался.

— Возможно, потому что иногда вам всё-таки смешно.

В её глазах мелькнули весёлые искорки.

— Иногда.

В субботу я впервые за несколько лет потратил пятнадцать минут на выбор рубашки.

Выяснилось, что рубашек у меня довольно много, а подходящих практически нет.

Я даже подумал купить новую.

Потом решил, что в моём возрасте подобная расточительность уже граничит с безрассудством.

Мы поужинали в маленьком итальянском ресторане возле станции.

Кэйко заказала пасту.

Я — рыбу.

— Опять? — спросила она.

— Привычки — страшная вещь.

— Зато вы хотя бы не заказали скумбрию.

— Я проявляю удивительную гибкость.

Она не удержалась от смеха.

Мы разговаривали о книгах, о Токио, о том, как она однажды заблудилась в Киото, хотя была там уже десять раз. Я рассказал, как впервые приехал в Японию и целую неделю пытался понять, почему соседи ставят зонтики у двери, даже когда на улице солнце.

Оказалось, что Кэйко никогда не была в России.

— Хотела бы, — сказала она.

— Там холодно.

— Я знаю.

— И люди не всегда улыбаются.

— Вы тоже не всегда улыбаетесь.

— Значит, у вас уже есть некоторый опыт.

Она снова засмеялась.

Когда мы вышли, начался мелкий дождь.

У Кэйко был зонтик.

У меня, естественно, нет.

Она раскрыла его и посмотрела на меня.

— Пойдёмте.

— Он маленький.

— Придётся идти близко.

Я хотел пошутить.

Но вовремя передумал.

Мы пошли к её дому, стараясь держаться под зонтиком.

Наши плечи соприкасались.

Ничего особенного.

Совершенно обычное происшествие.

Два человека идут под одним зонтом.

Миллионы людей делают это ежедневно.

Однако я обнаружил, что мне очень не хочется доходить до её дома.

На перекрёстке Кэйко вдруг остановилась.

— Что такое? — спросил я.

— Можно задать вам один вопрос?

— Конечно.

— Вы сегодня весь вечер старались быть со мной особенно вежливым?

Я растерялся.

— Наверное.

— Не надо.

— Почему?

— Мне нравятся ваши шутки.

Я посмотрел на неё.

— Серьёзно?

— Не все, конечно.

— Это утешает.

— Иногда вы совершенно невыносимы.

— Мне известно.

— Но когда вы всё время следите за собой, вы становитесь каким-то чужим.

Я молчал.

Кэйко вздохнула.

— Я не хочу, чтобы вы притворялись другим человеком. Просто иногда мне бывает обидно. Тогда я вам скажу.

— Договорились.

— И вы не станете надо мной смеяться?

— Постараюсь.

Она улыбнулась.

— Хорошо.

Загорелся зелёный.

Мы перешли улицу.

У её дома Кэйко остановилась и закрыла зонтик.

— Спасибо за ужин.

— Спасибо, что согласились.

— Мне понравилось.

— Мне тоже.

Мы стояли друг напротив друга.

Я вдруг почувствовал себя шестнадцатилетним подростком, который совершенно не представляет, что полагается делать дальше.

Разница заключалась в том, что в шестнадцать у меня ещё оставалась надежда с возрастом стать умнее.

Кэйко посмотрела на меня.

Потом шагнула ближе и поцеловала в щёку.

Очень быстро.

Почти смущённо.

— До завтра? — спросила она.

Я кивнул.

— До завтра.

Она открыла дверь и скрылась в доме.

Я остался стоять возле входа.

Потом зачем-то потрогал щёку.

Глупость какая.

В пятьдесят четыре года.

Дома меня встретила тишина.

Точнее, почти тишина.

Холодильник исправно гудел на кухне.

Я повесил куртку, вымыл руки и поставил чайник.

Телефон завибрировал.

Сообщение от Кэйко.

«Спасибо за вечер. И за то, что сегодня не шутили про мой возраст».

Я улыбнулся.

Написал:

«Я вообще-то собирался. Просто не успел».

Ответ пришёл почти сразу.

«Значит, мне повезло».

Я немного подумал и набрал:

«Может быть, в следующий раз?»

Она ответила:

«В следующий раз можете попробовать. Но учтите: мне пятьдесят два, и я умею обижаться профессионально».

Я рассмеялся.

Потом написал ещё одно сообщение.

Без шуток.

«Кэйко, я очень рад, что мы познакомились».

На этот раз ответ пришёл не сразу.

Я успел налить чай, сесть за стол и даже открыть очередную статью о состоянии мировой экономики.

Потом телефон снова завибрировал.

«Я тоже. Только не говорите, пожалуйста, что всему виной холодильник».

Я посмотрел на кухню.

Холодильник негромко гудел, словно ни в чём не бывало.

«Не скажу», — написал я.

И после некоторого размышления добавил:

«Но если он снова сломается, я, пожалуй, не стану его чинить».

Она прислала смеющийся смайлик.

А потом ещё одно сообщение.

«Лучше чините. Теперь ведь можно просто приглашать меня в гости».

Я долго смотрел на экран.

Потом медленно закрыл статью, которую так и не начал переводить.

Впервые за много лет у меня появилось дело поважнее.

Нужно было придумать, что приготовить на ужин.

И, пожалуй, купить новую рубашку.