Признание в любви

Тот ноябрь в Токио был необычно холодным и дождливым.

Каждое утро я вставал в шесть, варил кофе в старой итальянской гейзерной кофеварке и смотрел, как за окном моей съёмной квартиры в районе Готанда светлеет серое токийское небо.

Контракт заканчивался в декабре. Скоро предстояло собирать вещи, прощаться с немногочисленными знакомыми и снова куда-нибудь уезжать.

За последние годы я проделывал это столько раз, что научился укладывать свою жизнь в два чемодана.

Впрочем, второй обычно был заполнен книгами.

Юми появилась в моей жизни так же неожиданно, как случайная мелодия, которую однажды услышишь по радио, а потом никак не можешь забыть.

Мы познакомились в прачечной.

Стиральная машина в моей квартире сломалась, и я отправился в ближайшую круглосуточную прачечную с пакетом грязного белья и томиком Достоевского, который собирался наконец дочитать.

Юми сидела возле сушильной машины. На коленях у неё лежала джазовая пластинка в потёртом конверте.

— Надеюсь, вы не собираетесь её стирать? — спросил я.

Она подняла глаза.

— А что, нельзя?

— Не уверен. Но отжим я бы точно не рекомендовал.

Юми рассмеялась.

Она рассказала, что купила пластинку в маленьком магазине подержанных вещей. Про музыканта ничего не знала, но ей понравилась обложка.

— Значит, вы покупаете музыку по картинкам?

— Иногда. А вы никогда не покупали книгу только потому, что вам понравилась обложка?

Я посмотрел на Достоевского.

— Покупал. Но обычно потом жалел.

Мы проговорили почти час.

За это время моё бельё успело выстираться и высохнуть, а её, неизвестно почему, всё ещё продолжало вращаться в машине.

Позднее я узнал, что она просто запустила сушку ещё раз.

Через три дня мы встретились в Дзимботё.

Юми сказала, что знает там кафе, где варят хороший кофе и совершенно не умеют готовить пирожные.

— Тогда почему мы туда идём?

— Потому что пирожные там очень красивые.

Кофе действительно оказался отличным. Пирожные — почти несъедобными.

Юми съела своё до последней крошки.

— Ты же говорила, что они невкусные.

— Да. Но они очень старались.

Я не нашёлся что ответить.

Потом мы бродили между книжными магазинами, заглядывали в маленькие лавки, спорили о музыке и книгах.

Она утверждала, что Достоевский слишком много знает о человеческих несчастьях.

— А ты разве нет?

— Знаю. Но предпочитаю иногда о них забывать.

В следующий раз мы отправились гулять по Канде.

В одном узком переулке Юми остановилась возле белого кота, сидевшего на деревянном ящике.

— Познакомься. Это профессор.

— Почему профессор?

— Посмотри, какое у него лицо. Он явно знает больше, чем говорит.

Кот оглядел меня с выражением глубокого научного разочарования.

— По-моему, он меня не одобряет.

— Не переживай. Он никого не одобряет.

Неподалёку, во дворе маленького храма, мы обнаружили пруд с огромными карпами.

Один из них, особенно толстый, неподвижно стоял возле поверхности воды и смотрел на нас круглыми глазами.

— А этот кто? — спросил я.

Юми задумалась.

— Ректор Токийского университета.

— Почему?

— Он очень важный. И, кажется, совершенно не понимает, что происходит вокруг.

Я расхохотался так громко, что проходившая мимо пожилая женщина неодобрительно обернулась.

Потом мы ещё несколько раз приходили проведать профессора и ректора.

Однажды профессор исчез.

Юми заметила это сразу. Мы обошли весь переулок, заглянули за ящики и под припаркованные машины.

— Может быть, он просто ушёл? — предположил я.

— Конечно, ушёл. Но куда?

Вопрос показался мне достаточно серьёзным, чтобы продолжить поиски.

Начался дождь. Мы промокли, обошли соседние улицы и наконец обнаружили профессора под навесом закрытого магазина.

Он спал.

— Вот негодяй! — с облегчением сказала Юми.

Кот приоткрыл один глаз, убедился, что перед ним люди, не представляющие научного интереса, и снова уснул.

Мы стояли под дождём и смеялись.

Юми смеялась, запрокинув голову, и из аккуратной причёски тут же выбивались непослушные локоны.

Я начал замечать, что жду этого смеха.

И что дни, когда мы не встречались, почему-то делаются длиннее.

Однажды мы попали под дождь в Синдзюку-гёэн.

Укрылись под крышей небольшого павильона и долго смотрели, как вода стекает с деревьев на мокрые дорожки.

Парк почти опустел.

— Интересно, — сказала Юми, — здесь остались призраки эпохи Эдо?

— Почему именно Эдо?

— Ну, они ведь жили здесь раньше нас. Наверняка кто-нибудь не захотел уходить.

— Возможно. Хотя я бы на их месте выбрал район потеплее.

— Ты совершенно неромантичный человек.

— Я реалист.

— Это ещё хуже.

Мы помолчали.

Потом она рассказала, что её отец живёт в Нагано и выращивает орхидеи. Он разговаривает с ними, иногда ругается, а когда особенно красивый цветок распускается, обязательно звонит дочери.

— Он считает, что у каждой орхидеи свой характер.

— И ты ему веришь?

— Конечно. Разве ты не замечал, что вещи тоже бывают живыми?

— Например?

— Твоя кофеварка.

Я удивился.

— Ты же её ни разу не видела.

— Но ты о ней так рассказываешь, будто это пожилая итальянская родственница, которая каждое утро требует к себе уважения.

Пришлось признать, что в этом есть доля правды.

Дождь постепенно стихал.

— А ты действительно скоро уезжаешь? — спросила Юми.

— В декабре заканчивается контракт.

— И куда потом?

Я пожал плечами.

— Пока не знаю.

Она кивнула, словно ответ её вполне устроил.

Но остаток прогулки прошёл немного тише обычного.

В тот вечер я проводил её до дома.

Дождь почти закончился. Асфальт блестел в свете фонарей, из открытого окна какого-то ресторана доносились музыка и запах жареной рыбы.

У её дома мы простояли ещё минут десять.

За это время успели обсудить погоду, завтрашний день и какие-то совершенно незначительные вещи, которых я теперь даже не помню.

Кажется, нам обоим было немного неловко оттого, что разговор давно закончился, а уходить никто не собирался.

— Ну, мне пора, — сказал я.

— Ты это уже говорил.

— Правда?

— Минут пять назад.

— Значит, пора уже давно.

Она улыбнулась.

Я смотрел на неё, на строптивые локоны, которые снова выбились из причёски. И вдруг мне захотелось её поцеловать.

Я наклонился.

Юми в ту же секунду решила поправить воротник моего пальто.

Мы столкнулись носами. Довольно чувствительно.

— Ой! — Юми отпрянула и схватилась за нос.

— Прости! Я не хотел…

— А чего ты хотел?

Я растерялся.

Она посмотрела на меня и вдруг рассмеялась. Я тоже не выдержал.

— Кажется, у нас не очень получилось, — сказала она.

— Давно не практиковался.

— Я тоже.

Она опять взяла меня за воротник пальто и не отпускала.

— Может, попробуем ещё раз? — предложил я.

— Только осторожнее. Нос у меня один.

На этот раз я не торопился. Она чуть приподняла лицо, и мы наконец поцеловались.

Поцелуй получился совсем коротким. Немного робким, как будто мы оба боялись сделать что-нибудь не так.

Юми отстранилась, посмотрела на меня и улыбнулась.

— Вот теперь лучше.

— Думаешь?

Вместо ответа она снова потянула меня за воротник.

Второй поцелуй оказался значительно длиннее.

Где-то за нашей спиной проехала машина. С крыши соседнего дома с шумом сорвалась накопившаяся дождевая вода. Я почувствовал, как Юми осторожно положила ладонь мне на щёку.

Когда мы наконец отстранились друг от друга, она всё ещё улыбалась.

— Ну, теперь тебе действительно пора, — сказала она.

— Наверное.

Но мы ещё некоторое время стояли, держась за руки.

— Увидимся завтра? — спросила Юми.

— Конечно.

— Хорошо.

Она отпустила мою руку и направилась к двери. Уже на пороге обернулась.

— И будь осторожнее по дороге!

— Почему?

— С твоей координацией движений я начинаю беспокоиться.

Я рассмеялся.

Она тоже.

Не могу сказать, в какой именно день мы начали жить вместе.

Никто никому этого не предлагал. Мы не обсуждали будущее, не составляли планов и не решали, чья квартира удобнее.

Просто однажды у Юми в ванной появилась моя зубная щётка, а у меня на кухне — ещё одна пиала для её любимого зелёного чая.

Потом мы как-то перестали договариваться, у кого останемся ночевать.

Юми принесла мне маленькую орхидею, выращенную её отцом.

— Только не заливай её водой, — предупредила она.

— А если она погибнет?

— Тогда папа решит, что ты мне не подходишь.

С тех пор я относился к орхидее с уважением, близким к религиозному.

Мы вместе готовили ужины, иногда ходили в кино, а иногда просто сидели дома.

Юми любила зелёный чай, старые джазовые пластинки и смотреть на дождь из окна.

Ещё у неё всегда были холодные ноги.

Обнаружилось это в первую же ночь, когда она забралась под моё одеяло и прижалась ледяными ступнями к моим ногам.

— Господи! — воскликнул я. — Ты что, босиком по снегу ходила?

— Нет. А что?

— У тебя ноги как лёд.

— Тогда согрей.

И она придвинулась ещё ближе.

Я согрел.

Потом это стало нашим вечерним ритуалом.

Иногда Юми засыпала раньше меня. Я поправлял на ней одеяло, а она, даже не открывая глаз, ловила мою руку.

— Не уходи.

— Я никуда не ухожу.

— Хорошо.

И снова засыпала.

Я лежал рядом, слушал отдалённый гул поездов и думал, как странно всё устроено.

Ещё недавно мне казалось совершенно естественным просыпаться одному, завтракать одному, гулять одному и возвращаться в пустую квартиру.

А теперь я иногда покупал в магазине продукты, которых сам никогда не ел.

По воскресеньям мы иногда навещали профессора.

Он по-прежнему не считал нужным проявлять ко мне уважение.

Однажды Юми сообщила, что это хороший знак.

— Почему?

— Он признаёт тебя своим.

— Странный способ выражать привязанность.

— Ты сам не намного лучше.

Возразить было нечего.

Декабрь приближался незаметно.

В почтовом ящике стали появляться документы, связанные с окончанием моего контракта. Несколько раз мне звонили, интересовались дальнейшими планами.

Я отвечал, что пока думаю.

Это была правда.

Впервые за много лет я действительно не знал, куда хочу ехать дальше.

Однажды вечером мы лежали на футоне в квартире Юми.

За окном шёл дождь. Где-то неподалёку проходили поезда, и время от времени стёкла чуть заметно дрожали от их движения.

Юми лежала рядом, положив голову мне на плечо, и лениво водила пальцем по моей руке.

— Ты ведь скоро уедешь? — спросила она.

Я не ответил сразу.

— Контракт заканчивается.

— Я знаю.

Она немного помолчала.

— А ты обязательно должен уехать?

— Нет.

— Тогда почему собираешься?

Я хотел сказать, что привык. Что всю жизнь куда-то ездил, менял города, квартиры, страны. Что никогда особенно не задумывался, где останусь.

Но почему-то не сказал.

Юми приподнялась на локте и посмотрела на меня.

— Знаешь, раньше Токио казался мне ужасно большим городом.

— Он и есть большой.

— Нет, я не об этом.

Она снова положила голову мне на плечо.

— Здесь столько людей. Миллионы. Все куда-то бегут, торопятся, встречаются, расстаются. Иногда можно целый день провести среди людей и ни с кем по-настоящему не поговорить.

Я молчал.

— А потом появился ты. И вдруг оказалось, что здесь есть маленькая прачечная, где мы познакомились. Кафе с ужасными пирожными. Переулок с белым котом. Пруд с карпом, который похож на университетского ректора…

Я улыбнулся.

— Бедный ректор.

— Не перебивай.

Она легонько ткнула меня пальцем в бок.

— И ещё есть две квартиры, в которых почему-то стало одинаково хорошо.

За окном прошёл поезд.

Юми долго молчала, потом тихо сказала:

— Если ты уедешь, город снова станет очень большим.

Я повернулся к ней.

Она смотрела куда-то в сторону, словно сказанное не имело особенного значения.

Я осторожно убрал с её лица непослушный локон.

— А знаешь, Юми, я, пожалуй, останусь в этом маленьком городе. Мне здесь хорошо.

Она посмотрела на меня.

И улыбнулась.

Потом наклонилась и поцеловала.

На этот раз мы не столкнулись носами.

Некоторое время спустя Юми выбралась из-под одеяла и, не одеваясь, отправилась на кухню за зелёным чаем.

— Тебе не холодно? — спросил я.

— Немножко.

— Тогда зачем ты встала?

— Кто-то же должен принести чай.

Она вернулась с двумя пиалами, осторожно поставила их рядом с футоном и снова забралась под одеяло.

Разумеется, её ноги были холодными.

Я привычно прижал их к своим.

Юми довольно вздохнула и устроилась у меня под боком.

За окном продолжался дождь.

Где-то в огромном Токио мчались поезда, горели миллионы окон, люди спешили по своим делам.

А я сидел рядом с Юми и держал в руках пиалу с зелёным чаем, пока он совсем не остыл.