Узкая дверь

Время здесь текло иначе, чем в Синдзюку, где оно неслось на роликах, или в тихом, выглаженном утюгом Накано. Икебукуро был похож на потёртый карман демисезонного пальто, в котором завалялись чужая монетка в пятьдесят иен, билет в кино на сеанс пятидневной давности и леденец со вкусом мяты, покрытый мелкой ворсинкой.

По пятницам я обычно ждал Аюми у восточного выхода станции Икебукуро, прямо напротив гигантского круглого здания универмага, и следил за тем, как на фасаде меняются цифры электронных часов. Поблизости крутились парни в узких костюмах с тонкими галстуками и бледными лицами работников ночных контор. Они напоминали тени, которые забыли отбросить владельцы, уходя с работы.

С Аюми мы работали в одной компании, на разных этажах. Познакомились на корпоративном вечере, где я, как единственный иностранец в отделе, был выставлен на обозрение вместе с суши. Аюми сидела напротив, ела молча, а когда я рассказал дурацкую историю о том, как перепутал в магазине слова «горячий» и «беременный», она засмеялась так, что поперхнулась пивом. С этого всё и началось. Хотя «всё» — слишком сильное слово для того, что не начиналось никогда.

Сначала она пригласила меня в свою любимую изакаю. Маленькое, неприметное заведение пряталось в узком переулке неподалёку от восточного выхода станции. Вход в него был комичным.

Дверь была рассчитана на людей, которые не собираются входить. Узкая, низкая, с выцветшей занавеской-норэн и бумажным фонарём, в котором давно перегорела лампочка. Увидев её в первый раз, я решил, что это вход в кладовку.

— Сюда, — сказала Аюми и скользнула внутрь, даже не пригнув головы.

Мне же, нагулявшему солидный вес и рост дровосека из Орегона, приходилось складываться пополам, вбирать щёки и протискиваться внутрь бочком, рискуя оставшимися пуговицами на пиджаке. Со стороны это выглядело как попытка эмигрировать из собственного тела.

Зато внутри это было просторное по японским меркам, прохладное заведение, где играла традиционная музыка, а при входе надо было снимать обувь.

Достопримечательностей там было ровно две.

Во-первых, сам хозяин, тощий старик по имени Танака-сан, который внешне напоминал сушёный гриб шиитаке, пролежавший на чердаке лет двадцать, но каким-то чудом научившийся ходить и наливать саке. Он готовил куриные шашлычки якитори за стойкой на шесть мест. В первый же вечер он выделил нам два стула, один из которых отчётливо скрипел под моим весом, как возмущённый свидетель. Мы пили сначала пиво, потом саке, ели жареную курицу на шпажках и хрустящие хрящики, и разговаривали обо всём: о начальнике, о погоде, о том, почему в Японии вежливость и жестокость так часто сидят на одной скамейке.

Второй достопримечательностью был огромный японский короткохвостый кот, по виду весивший на несколько килограммов больше хозяина. Он возлежал на дальнем столе и не собирался его никому уступать. На посетителей он смотрел с презрением трезвенника, наблюдающего за алкоголиками. Никогда не мяукал, никогда не вставал, так и лежал себе, высокомерно наблюдая за всеми — этакий вышибала на случай, если кто-то начнёт хулиганить.

После первого вечера мы стали встречаться у Танаки по пятницам. Иногда Аюми звонила среди недели, если у неё выдавался особенно скверный день, и я неизменно соглашался. Мы пили пиво, заказывали якитори, обсуждали работу и рассказывали друг другу всякие глупости.

С Аюми было удивительно легко. Она умела слушать, смеяться и не обижаться на мои шутки, даже когда они того заслуживали. Она выросла в Ниигате и до сих пор морщилась, услышав слово «снег», как от зубной боли. Когда ей приносили горячее, она всегда сначала грела о тарелку ладони. Иногда она вдруг замолкала и подолгу смотрела в свой стакан. Я не спрашивал почему. Мне казалось, что каждый человек имеет право на собственные печали.

Постепенно я обнаружил, что жду пятницы уже с понедельника. По средам начинал поглядывать на телефон, надеясь, что Аюми позвонит и предложит встретиться раньше. Если звонила, настроение немедленно улучшалось. Если нет — я находил этому десяток разумных объяснений.

Однажды она позвонила и сказала, что сегодня не придёт.

Я всё равно отправился к Танаке. Старик встретил меня привычным кивком и потянулся было за второй кружкой, но я сказал, что сегодня один.

Кот лежал на своём столе. Музыка играла та же, якитори были такими же вкусными, а стул подо мной скрипел с прежним возмущением.

Только почему-то мне совершенно не хотелось здесь оставаться.

Я допил пиво, расплатился и ушёл.

Наверное, уже тогда следовало догадаться, что со мной происходит. Но я вообще не отличался способностью вовремя замечать неприятности.

Я полюбил её так, как умеют любить только немолодые мужчины с неустроенным бытом и лишним весом: безнадёжно, молчаливо и с готовностью к любым унижениям.

Теперь-то я уверен, что Аюми всё понимала. Она вообще неплохо разбиралась в людях, особенно когда те пытались что-нибудь скрыть. Но в моём случае предпочитала делать вид, что ничего не происходит.

Мы оба старательно притворялись: я — что просто рад её компании, она — что верит мне. Пожалуй, это было единственное, в чём мы достигли полного взаимопонимания.

Ей было хорошо со мной. Только совсем не так, как мне с ней. Аюми совсем недавно выставила за дверь своего парня и теперь переживала своё горе под горячее саке, потому что, вопреки всякой логике, всё ещё пылала к этому мерзавцу нежной любовью. Я слушал её вздохи, страдал, но надежды не терял.

И вот в один из вечеров, когда притушенный свет изакаи уютно отбрасывал тени на наши пустые тарелки из-под якитори, Аюми вдруг подняла на меня свои фарфоровые глаза и произнесла с таинственной грустью:

— Джордж… Мне очень нужна твоя помощь.

О, как подпрыгнуло моё старое глупое сердце! Разумеется, я готов!

— Я решила переехать в Канаду, — продолжала она с деловитой серьёзностью. — Мне нужно срочно подтянуть язык. Ты не мог бы давать мне уроки английского? Я буду платить тебе пять тысяч иен в час.

Это были хорошие деньги. Но я почувствовал себя так, словно меня ударили по лицу. Наотмашь.

— Нет, — сказал я.

— Почему? Это хорошая оплата.

— Я не возьму твоих денег. Если ты хочешь учиться, я буду учить тебя бесплатно. Или никак.

Она долго смотрела на меня. Потом кивнула.

— Хорошо, — сказала она.

Мы начали заниматься. Прошло несколько недель, состоявших из грамматических таблиц, неправильных глаголов и моих тайных вздохов. Как-то вечером мы снова сидели в Икебукуро и пили саке. Было холодно.

— Джордж, — сказала она вдруг с обворожительной улыбкой. — Поедем со мной в Канаду.

В тот момент я подумал, что всё было не напрасно. Что жизнь — хорошая штука и иногда она даёт тебе то, чего ты хочешь больше всего.

— Я поеду с тобой, — сказал я.

Она удивлённо нахмурилась:

— Ты не так понял. Мы могли бы снять квартиры рядом. Ты мой лучший друг. Мне было бы спокойно, если бы ты был где-то поблизости. Как друг.

Это было похоже на то, как если бы меня аккуратно, без лишнего шума, опустили в ледяную воду. Только вода была очень глубокой, а берег — далёким. Я молча допил саке. Вкуса не почувствовал.

Аюми принялась объяснять, что совсем не это имела в виду, что ей просто хотелось бы иметь рядом близкого человека. Я кивал, даже пытался улыбаться, хотя каждое её объяснение делало мне только хуже.

За путаными объяснениями и выплескиванием моих помятых чувств мы совершенно забыли о времени. Когда я посмотрел на часы, было без четверти час. Последний поезд по линии Сайкё ушёл в 00:41. Мы вышли на улицу под мелкий дождь и постояли, как два человека, которых обманул весь железнодорожный транспорт Японии.

— Такси стоит как моя зарплата, — сказала она. — А завтра на работу к девяти.

— Тут рядом отели, — сказал я неуверенно. — Любые. Просто чтобы поспать.

Она огляделась. В Икебукуро в такой час рядом бывает один тип отелей.

— Лав-отель, — сказала она и вдруг рассмеялась. — Не волнуйтесь, Джордж-сан. Это просто кровать.

Номер встретил нас приглушённым пурпурным светом и огромной кроватью. Над ней висело зеркало. Аюми сняла туфли, легла на самый край и подобрала ноги. Я лёг рядом. Мы смотрели в потолок. В зеркале над нами лежали двое: мужчина сорока семи лет и женщина, которая его не любила. Зрелище было так себе. Я бы не стал его рекомендовать.

— Джордж-сан, — тихо сказала она. — Вы очень добрый.

И тут упрямая надежда — эта живучая тварь, которую невозможно уморить даже ядом, — снова подала голос. «Вот он, тот самый крутой поворот сюжета! — шепнул мне бес внутри. — Все эти слова про дружбу были лишь девичьей кокетливой маской!»

Я повернулся, обнял её за хрупкое плечо, расстёгивая пуговицы на блузке, и неловко коснулся её груди.

— Джордж, перестань, — прозвучало из темноты.

Она не закричала. Не оттолкнула меня. Сказала это спокойно, как говорят «закрой окно». И именно эта спокойная простота обожгла сильнее любого крика. Стыд мгновенно протрезвил меня. Я убрал руку. Мы оба замерли.

— Прости, — сказал я.

— Всё в порядке. Давай спать.

Я отвернулся к стене и затих, проклиная свою наивность и всех канадских иммиграционных чиновников разом. Спать я, разумеется, не мог. Думал: самое унизительное в отказе не сам отказ, а то, как честно он произнесён. Хотя бы соврала. Сказала бы: «Я устала». Нет. Японская вежливость кончается там, где начинается правда.

И тут я понял. По-настоящему понял, что мне ничего не светит. Что я был удобным, добрым, полезным. Но не тем.

Утро началось не с кофе, а с громкой и бессмысленной ссоры прямо у входа в метро.

— Зачем ты вообще звала меня с собой? Поиграть в заботливого соседа?! — в сердцах бросил я.

— Я просто не хотела оставаться там одна! — крикнула она, и в её голосе впервые прорезалась злость. — Я думала, ты понимаешь!

Мы взахлёб выговаривали друг другу обиды, путаясь в Канаде, дружеском долге и разбитых ожиданиях. В конце концов, разойдясь по разным вагонам, мы поставили в наших отношениях жирную точку.

С того дня мы перестали разговаривать. В офисе наши пути больше не пересекались, а через месяц Аюми и вовсе тихо уволилась из компании.

Уехала ли она в свою далёкую ванкуверскую сказку или осталась пропадать в бездонном Токио — я так никогда и не узнал.

Иногда, проходя мимо той самой узкой двери в Икебукуро, я останавливаюсь. Смотрю на неё. И думаю, что некоторые двери созданы не для того, чтобы в них входить. А для того, чтобы напоминать: даже если ты сложишься вдвое — всё равно можешь остаться снаружи.