17 августа

В летнем Токио жара никогда не падает с неба. Она поднимается снизу — от раскалённого асфальта, от глухих бетонных стен, от металлических корпусов автоматов с газировкой. В этот вечер воздух был густым и вязким. Он словно нехотя перетекал из одной тёмной подворотни в другую.

Я шёл по Накано без особой цели и вдруг услышал из открытого окна трубу Чета Бейкера. Мелодия казалась почти осязаемой — будто кто-то разлил в сумерках немного прохладной воды. Я остановился, пошёл на звук и оказался перед дверью крошечного джаз-бара.

Внутри всё выглядело странно знакомым: дубовая стойка, узкое окно, потемневшие от времени столики и старый виниловый проигрыватель Thorens в углу.

За стойкой стояла девушка-официантка. Она окинула меня спокойным взглядом.

— Как обычно?

Я улыбнулся.

— Простите?

— «Асахи» и солёные орешки?

— Я здесь впервые.

Она молча смотрела на меня несколько секунд, затем едва заметно кивнула.

— Конечно.

Чет Бейкер пел тихо, чуть хрипло, словно музыка доносилась не из динамиков, а из соседней, плотно запертой комнаты.

Я сел у окна. Через пару минут девушка принесла пиво.

— Вы снова здесь сели?

— Я же сказал, что никогда раньше сюда не заходил.

— Да, вы говорили.

— Тогда почему «снова»?

Она слегка пожала плечами.

— Наверное, я ошиблась.

На улице покачивался воздух — асфальт отдавал накопившуюся за день жару. По тротуару прошла женщина в строгом костюме с зонтом от солнца, хотя уже начинало смеркаться. Возможно, ей просто нужно было за что-то держаться.

— Вы меня с кем-то путаете? — спросил я.

— Нет.

— Тогда откуда вы меня знаете?

Она немного помолчала.

— Вы приходите сюда каждый год. Семнадцатого августа.

Я взглянул на часы. На циферблате было 17 августа, 20:41.

Я действительно не помнил этого места.

И всё же я точно знал, что защёлка на двери туалета слегка заедает, а в третьем шкафчике за стойкой стоят керамические чокко для сакэ.

— В каком году я приходил?

— В прошлом, — ответила она. — И до этого тоже.

— И что я здесь делал?

— В один из годов вы были сильно пьяны. В другой — просидели четыре часа и отвечали только «да», «нет» или «не знаю».

Я невольно улыбнулся.

— А девушка? Я когда-нибудь приводил сюда девушку?

— Да.

— Как её звали?

Официантка опустила глаза.

— Вы сами просили не напоминать вам.

— Я вообще её не помню.

— Я знаю.

— Почему?

— Потому что вы спрашиваете каждый год.

Я ничего не ответил.

Чет Бейкер продолжал петь.

На столе стояли две бутылки «Асахи». Одна была почти пустой, вторая нетронутой.

Я машинально поставил её ближе к краю стола.

— Осторожнее, — сказала официантка.

Я посмотрел на бутылку.

— Что?

— Ничего.

Но в ту же секунду я услышал голос.

Женский.

Совсем близко.

— Ты опять всё ставишь на самый край.

Я обернулся.

За моей спиной никого не было.

— Вы что-нибудь сказали?

— Нет.

Голос исчез.

Я посмотрел на край стола. Бутылка действительно стояла почти над самым краем.

Я невольно поёжился.

Когда-то кто-то уже говорил мне это.

Чет Бейкер закончил петь.

Официантка перевернула пластинку и поставила другую.

В комнате зазвучало фортепиано Билла Эванса.

Первые аккорды были тихими, почти прозрачными.

И вместе с ними пришёл запах.

Сухое лавандовое мыло.

На мгновение перед глазами возникли мокрые волосы. Маленькая белая чашка без ручки.

Потом всё исчезло.

Я закрыл глаза.

Передо мной появились две чаши рамена.

Пар поднимался к потолку. За стеклом шёл дождь. Кто-то смеялся.

Я увидел её руки.

Услышал голос:

— Ты опять оставил свою «драгоценную» книгу на стойке…

Я открыл глаза.

Пустой стул был напротив меня.

Но теперь я смотрел на него иначе.

На часах было 23:55.

Официантка стояла за стойкой и не двигалась.

Я снова посмотрел на стул.

И вдруг понял, что пустым он был не всегда.

В моей памяти возникло её лицо.

Не сразу.

Сначала глаза — чуть прищуренные от смеха.

Потом волосы.

Улыбка.

И голос.

Теперь я узнал его.

Я вспомнил, как она сердилась, когда я оставлял бутылку на краю стола. Как однажды поправила мне воротник перед тем, как мы вышли на улицу, и сказала, что я опять выгляжу так, будто собираюсь ночевать на вокзале. Как мы спорили о том, какой рамен лучше. Как она смеялась, когда я пытался доказать, что могу съесть острую лапшу быстрее неё.

Я вспомнил её.

И вместе с этим вспомнил то, чего до этого не мог вспомнить вообще.

Ту последнюю, долгую зиму. Больничные коридоры, в которых всегда слишком сильно пахло хлором и цитрусовым освежителем. То, как постепенно из её глаз уходил свет, оставляя только огромную, тихую усталость. Я вспомнил день, когда её рука в моей ладони вдруг стала совсем холодной.

Я произнёс её имя почти шёпотом:

— Аюми.

Официантка замерла.

Несколько секунд она просто смотрела на меня.

Потом наклонилась под стойку и достала небольшой конверт.

— Она оставила это вам.

Я не сразу взял письмо.

— Когда?

— Давно.

— Почему вы не отдавали его раньше?

— Раньше вы её не вспоминали.

На циферблате было 23:59.

Я вскрыл конверт.

Почерк был незнакомым и одновременно до боли знакомым.

Ты снова поставил бутылку на самый край стола. Однажды ты её всё-таки разольёшь, и я скажу, что предупреждала.

Сегодня мы ели рамен, и ты сказал, что он здесь самый вкусный. Ты всегда говоришь это, когда голодный.

Ты оставил свою «драгоценную» книгу на стойке. Я уже начинаю думать, что однажды мне придётся носить её за тобой самой.

Перед тем как выйти, я поправила тебе воротник, а ты сказал, что я веду себя как твоя мать. Я всё ещё не решила, обидеться мне или нет.

И снова забыл свой зонт. Не знаю, как можно каждый раз забывать одну и ту же вещь.

Ты ещё сказал, что тебе очень нравится Билл Эванс. Я запомнила.

Наверное, именно из таких мелочей и состоит счастье. Из чашки, которую человек ставит слишком близко к краю. Из книги, которую он забывает на стойке. Из рамена, который почему-то всегда кажется вкуснее, когда мы едим его вместе. Из музыки, которую мы слушаем вдвоём.

Если завтра ты снова забудешь, какого числа мы встретились, я тебе напомню. Кстати, это было 17 августа.

Я перечитал последнюю строку.

На часах было 00:00.

Я ждал.

Ничего не произошло.

Я всё ещё помнил.

Имя.

Лицо.

Её голос.

Рамен.

Чашку на краю стола.

И то, как она смеялась.

Я посмотрел на пустой стул напротив.

Теперь он уже не казался пустым.

А за окном Накано окончательно погружался в ночь.

Официантка молча убрала со стола пустую бутылку.

Я не встал.

Она посмотрела на меня.

— Вам пора домой.

Я покачал головой.

— Ещё одно «Асахи», пожалуйста.

Она ничего не сказала.

Только достала бутылку и поставила передо мной.

А игла на проигрывателе с лёгким щелчком перескочила на новую дорожку.

Я сделал глоток и автоматически поправил воротник.