Последняя остановка

«Цветы отцветают, и кто может остаться в этом мире навечно? Сегодня мы пересекаем горы бытия и больше не будем пьянеть от пустых снов».

«Ироха-ута» (эпоха Хэйан)

* * *

Поезд опаздывал на двадцать минут. В Токио это событие. Диктор извинился дважды — по-японски и по-английски, — после чего все на платформе продолжили делать вид, что ничего не произошло. Я тоже. Я преподаю английский, а значит, по профессии обязан уметь кивать, когда мне что-то объясняют.

Над платформой тянулись провода, похожие на струны. Если долго на них смотреть, можно забыть, куда ты едешь. Я как раз это и сделал.

Домой, в Накано, я не торопился. Не потому, что там плохо, а потому что там никак.

Жена ушла два года назад. Ушла вежливо: оставила ключи на тумбочке и записку на столе — «Купи лампочку в коридор». Лампочку я купил. Коридор теперь освещён. Больше в квартире ничего не изменилось. Даже холодильник испытывал чувство голода.

Сын живёт в Австралии и звонит по воскресеньям, если не забывает. Я не обижаюсь. У него своя жизнь, а у меня — расписание уроков. Дочь со мной не разговаривает.

Когда-то я любил строить планы. Лет на двадцать вперёд, не меньше. Теперь ограничивался одним-двумя днями. Как показала практика, краткосрочное планирование надёжнее.

Когда поезд наконец подошёл, в вагоне оказалось человек пять. Для линии Тюо в этот час это почти пустыня. Я сел, прочитал три письма от учеников, на которые не собирался отвечать, и закрыл глаза.

Я не заметил, что это экспресс. И что он последний.

Проснулся я от тишины.

Вагон стоял. Двери были открыты. Я вышел на платформу, и за спиной с грохотом опустились железные ставни, будто станция решила, что на сегодня с неё достаточно.

Накано, как выяснилось, осталось далеко позади.

На стоянке такси не наблюдалось. Ни одного «Крауна» с автоматической дверью и шофёром в белых перчатках. Ничего. Только густой туман и запах приближающейся грозы.

Я закурил Marlboro и стал думать, что делать. Сладковатый дым смешивался с ночной прохладой. Думалось плохо. Человек, который два года живёт один, быстро теряет навык принимать решения: все они сводятся к выбору между чаем и сном.

Бар я заметил не сразу.

Он стоял в переулке за станцией — там, где минуту назад, как мне показалось, был глухой забор. Старая сиреневая неоновая вывеска то загоралась, то гасла, словно никак не могла решить, стоит ли ей продолжать работать.

Номи-я. Бар.

Я пошёл на свет.

* * *

Я толкнул дверь. Внутри было суше, чем снаружи, но не сильно веселее. Пахло старым деревом и пережжённым кофе. Стойка, шесть табуретов, полка с бутылками, у которых давно стёрлись этикетки. В углу крутилась пластинка.

Из посетителей был только огромный чёрный кот. Он сидел на барном стуле с видом уволенного министра финансов.

За стойкой, подобрав под себя ноги на высоком табурете, сидела японка лет тридцати — невысокая, симпатичная, с растрёпанной короткой стрижкой, в облегающем тёмном свитере и голубых джинсах. Симпатичная настолько, что я сначала это отметил, а потом смутился, как ученик, пойманный на подсказке.

Она была босая. Выглядела так, будто только что выбралась из какого-то узкого тёмного места и пока не решила, нравится ли ей здесь.

У входа на ступеньке аккуратно стояли её чёрные туфли, рядом — ряд гостевых тапочек.

— Коннитива, — произнёс я на своём безупречном рязанско-японском.

Девушка подняла глаза от бокала.

— Обувь здесь снимают, — сказала она по-английски.

Я посмотрел на свои ботинки.

— Все?

— Все, кто остаётся. Я осталась.

— Давно?

— Смотря как считать.

Я снял обувь. Её английский был правильным и чуть старомодным — так говорят люди, которые учили язык по книгам и ни разу не поссорились на нём. Я по привычке поставил ей пять.

— Юки, — представилась она. — Это Ироха. Он тут местный классик. Хозяин говорит, что в прошлой жизни Ироха был писателем-декадентом. Писал хокку про одиночество и увядающие хризантемы. Потом напился метилового спирта и переродился в кота. Теперь просто сидит и ждёт, когда подешевеют тунец и человеческое сочувствие.

Кот, не открывая глаз, издал короткое «мяу». Голос у него был низкий, прокуренный, с явными интонациями Большого театра.

За окном наконец грохнуло. Первые капли дождя ударили в стекло, словно кто-то бросил в окно горсть мелких монет. Неон снаружи вспыхнул последний раз и окончательно погас. Бар погрузился в уютный, почти интимный полумрак.

Юки потянулась за бутылкой — так плавно, без человеческой угловатости, что я на секунду забыл, зачем пришёл. Налила виски. Я не заказывал.

— Вы всегда наливаете, не спрашивая?

— Тем, кто приезжает последним поездом, — да. Они обычно не знают, чего хотят.

— Я знаю. Домой.

— Это не напиток.

Ироха мяукнул.

— Он согласен, — сказала Юки.

— Вы переводите?

— Интерпретирую. Это разные профессии.

— Я учитель. Мне ли не знать.

Она улыбнулась. Улыбка у неё была короткая и неожиданно усталая, как у человека, который слишком давно в одиночку справляется с большой работой.

— У вас не найдётся лишней сигареты? — спросила она. Голос у неё был приятным и каким-то до боли знакомым, как будто из моих снов.

Я достал Marlboro. Она не спешила закуривать. Взяла сигарету двумя пальцами, поднесла к губам, медленно втянула запах и только потом закурила, позаимствовав мою зажигалку.

* * *

Мы разговорились. В такое время и в таком месте разговор начинается сразу с главного, потому что на предисловие нет времени.

— К вам часто заходят с последнего поезда? — спросил я.

— Не часто. Но регулярно.

— Они тоже ничего не понимают?

— Большинство. Спрашивают, где они. Я говорю — в баре. Спрашивают, где бар. Я говорю — у последней остановки. Дальше обычно всё ясно.

— Мне — нет.

— Остановка называется последней не потому, что за ней нет поездов.

— А почему?

— Потому что за ней нет пассажиров.

Я выпил.

— То есть я умер.

Юки поморщилась.

— Какое грубое слово.

— А какое вы предпочитаете?

— «Задержались».

Ироха мяукнул.

— Что он сказал?

— Что вы преувеличиваете.

— Я?

— Он считает, что умирают куда более организованно. С документами.

— Передайте ему, что у меня тоже есть документы. Диплом, страховка, абонемент в бассейн.

— Абонемент вы используете?

— Нет.

— Значит, не так уж вы и живы.

Ироха спрыгнул с табурета, прошёл вдоль стойки хвостом вверх и устроился на соседнем табурете. Смотрел он на меня с профессиональным интересом врача.

— Он вас проверяет, — сказала Юки.

— На что?

— На наличие. Это его работа.

Я спросил, что там, за остановкой. Потусторонний мир, если он вообще существует.

— Не знаю, — сказала Юки. — Я ни разу не ездила дальше.

— Почему?

— Здесь удобнее.

— Чем?

— Здесь можно ждать.

Она протирала стакан, который и так был чистым. Сказала, что когда-то кого-то ждала. Какое-то время помнила, кого. Потом выяснилось, что ждать удобнее, чем искать, а вспоминать необязательно.

Сказала спокойно, без драмы, как говорят о маршруте, который однажды сменили и не стали возвращать.

Я хотел спросить, кого она ждала, но передумал. Юки поставила стакан на полку. Затем почему-то снова взяла его.

Позже дождь усилился — мелкий, липкий. Он размывал вывеску так, что та казалась далёкой лодкой.

— Вы замечали, что этот город никогда не умолкает? — спросила Юки. — Если долго слушать его голос, можно забыть, кто ты.

— Я его не слушаю. Игнорирую. В Токио без этого нельзя.

— Помогает?

— Я сел на последний поезд.

— Значит, помогает.

— Меня тоже никто не ждёт, — сказал я.

Не знаю, зачем. Три месяца я не произносил ничего подобного вслух, даже перед зеркалом.

Юки перестала протирать стакан.

— Вы спешили, — сказала она.

— Потому что поезд опаздывал.

— Люди часто принимают привычку за желание.

Я рассказал про лампочку. Про записку на столе, про коридор, который теперь освещён, и про сына, который звонит по воскресеньям, если не забывает. И про дочь, с которой мы давно уже не общаемся.

— Вы спрашивали, почему она ушла?

— Спрашивал. Она сказала: «Ты и сам знаешь». Я не знал. Но с тех пор делаю вид.

Юки посмотрела на меня. Я ждал следующего вопроса — о дочери. Но она не спросила.

— Прошлое — это дыра, иногда пустая, иногда заполненная водой, — сказала Юки. — Сколько ни смотри вниз, там только темнота.

— Я не смотрел. Я купил лампочку.

— Это тоже способ.

Я допил виски. Юки не предложила ещё. И почему-то мне не хотелось, чтобы она отходила за бутылкой.

— А вообще, — продолжал я, разглядывая дно стакана, — у меня есть теория. Токио не состоит из домов и улиц. Токио состоит из предлогов и союзов. «Если», «хотя», «несмотря на». Чтобы пройти от станции до дома, нужно преодолеть не триста метров, а три сословия, два ритуала и один внутренний кризис.

Кот Ироха вдруг встрепенулся, открыл оба глаза — жёлтые, как два трамвайных талона, — и посмотрел на мою пачку «Мальборо».

— Не дам, — честно предупредил я кота. — Во-первых, Минздрав предупреждает. Во-вторых, ты и так чёрный, куда тебе ещё смола.

Кот издал глухой, горловой звук, чрезвычайно похожий на «Эх, молодёжь», повернулся к нам задом и снова свернулся клубком.

Юки рассмеялась. Не улыбнулась, как раньше, а именно рассмеялась — коротко, неожиданно громко. Потом прикрыла рот ладонью, словно сама удивилась.

За окном дождь перешёл в ту самую стадию, когда вода льётся уже не сверху вниз, а как-то по диагонали, посягая на основы физики. По стеклу текли мутные струи, размывая далёкие огни витрин.

Я спросил, что будет дальше. Юки пожала плечами. Ироха чихнул.

На этом разговор закончился: после такого продолжать было неловко.

Незадолго до пяти ставни на станции поднялись с тем же грохотом. Юки сказала, что первый поезд через двадцать минут. Я спросил, сколько должен.

— В следующий раз.

— Он будет?

— Это зависит от поезда.

Я не стал уточнять, от какого.

Мы ещё немного посидели молча. Юки убрала бутылку. Ироха спал. За окном начинало светлеть, хотя из-за дождя это было почти незаметно.

Наконец я встал.

Мои ботинки стояли у двери носками к выходу. Я их так не ставил.

Я взял их в руки и задержался. Рядом стояли чёрные туфли Юки.

Со стороны станции донёсся гул приближающегося поезда.

Я обулся.

Ироха проводил меня до порога, посмотрел на ботинки, потом на меня и ушёл обратно.

Когда я обернулся, вывески уже не было. Только дождь. Я решил, что это туман.

Обратный поезд пришёл секунда в секунду. Меня это почему-то обидело. Опоздай он хотя бы на минуту, я бы поверил, что мир изменился.

* * *

Дождь не прекращался всю неделю. Он не шёл стеной, а висел в воздухе, размывал вывески и превращал людей в призраков.

Я ходил на работу, объяснял менеджерам, чем Present Perfect отличается от Past Simple. Первое — то, что закончилось, но продолжает иметь значение. Второе — то, что закончилось просто так. Раньше я считал это грамматикой.

Возвращался я позже обычного. Заглядывал в переулки Накано, будто там мог оказаться ещё один бар. Переулки были как переулки: гараж, автомат с напитками, чья-то мокрая велосипедная стоянка. Вечерами я варил рис, включал телевизор и не смотрел его.

Я думал о Юки. И о коте, что глупее всего. Мне сорок три года, у меня диплом, ипотека и абонемент в бассейн, а я скучаю по коту.

Иногда я вспоминал свои ботинки. Как стоял у двери, держа их в руках, и смотрел на чёрные туфли Юки. Тогда мне казалось, что я поступаю разумно. Теперь я уже не был в этом уверен.

Я мог вернуться. Ничто мне не мешало. Кроме здравого смысла, который за последние два года превратился в моего самого надёжного собеседника. Он советовал оставить всё как есть.

Я последовал его совету.

В понедельник.

Во вторник тоже.

К субботе мы с ним почти перестали разговаривать.

В воскресенье я не выдержал. Сел на экспресс и поехал до конечной. Ехал почти два часа. За окном сперва тянулись дома, потом поля, потом что-то промежуточное, про что можно было сказать только, что это не город.

Шёл мелкий дождь.

Станция оказалась самой обычной: касса, киоск, аптека, цветочный магазин, кафе с пластиковыми столиками. Ставней не было.

Переулок я нашёл быстро. Это был проход между аптекой и прачечной шириной в два человека. В конце стоял торговый автомат с горячим чаем.

Он светился.

Я постоял перед автоматом, словно тот мог мне что-нибудь объяснить. Ничего не объяснил. Даже чай не предложил бесплатно.

Я спросил в киоске. Продавец вежливо поклонился и сказал, что баров рядом с вокзалом нет и не было. Продавщица цветов подтвердила: здесь не привыкли пить рядом с поездами.

Старик, кормивший голубей под навесом, думал дольше всех.

— Если бы он был, я бы знал. Я здесь шестьдесят лет сижу.

— А кот? Чёрный, большой.

— Котов много. Чёрный один, на соседней улице, возле мясной лавки. Очень вредный.

Я поблагодарил старика и пошёл к мясной лавке.

Под брезентовым навесом закрытой лавки сидел чёрный кот.

Я подошёл ближе. Кот сидел точно так же, как тогда на табурете, — спокойно, будто давно ждал. Жёлтые глаза смотрели прямо на меня. В груди что-то сжалось — не страх, а странное, почти стыдное облегчение.

— Ироха, — сказал я.

Кот моргнул. Затем отвернулся и принялся тщательно вылизывать заднюю лапу.

Я подождал. Торопить его почему-то не пришло в голову.

Закончив туалет, Ироха поднялся, выгнул спину и неторопливо направился вдоль стены. Через несколько шагов оглянулся на меня с таким видом, словно я уже успел что-то испортить.

Я пошёл следом.

Через два поворота, мимо прачечной и мокрых велосипедов, он остановился перед узким проходом. Там, где минуту назад был глухой забор, теперь тускло светился знакомый сиреневый неон.

Я замер.

Ироха сел, посмотрел на вывеску, потом на меня и коротко мяукнул. Тем самым низким, прокуренным басом.

Я решил, что он требует благодарности. К сожалению, тунца у меня не было.

Дверь бара была приоткрыта.

Я вдруг понял, как сильно боялся, что на этот раз ничего не будет.

* * *

Я снял ботинки ещё на пороге.

Внутри пахло тем же — старым деревом и пережжённым кофе. Те же шесть табуретов, полка с бутылками без этикеток. В углу крутилась пластинка.

Юки сидела за стойкой босиком, в том же тёмном свитере. Перед ней стоял бокал, рядом — пустой стакан.

Она подняла глаза и чуть улыбнулась.

— Вернулся.

— Поезд опять опоздал, — ответил я. — Или я.

Ироха запрыгнул на соседний табурет, свернулся клубком и закрыл глаза. Но кончик хвоста продолжал двигаться. Видимо, присутствие публики обязывало его хотя бы изображать интерес.

Юки налила виски. Не спрашивая.

— В прошлый раз ты мог остаться, — сказала она.

— Мог.

— Почему уехал?

— Боялся, что потом придётся одному уходить.

Она посмотрела на меня внимательнее.

— А теперь?

— Всё ещё боюсь.

Юки опустила глаза к своему бокалу.

— Тогда зачем вернулся?

— Хороший вопрос. Я целую неделю его себе задавал.

— И что решил?

— Что за неделю мог бы задать себе что-нибудь поинтереснее.

Она рассмеялась. Тихо, но совершенно искренне.

Ироха открыл один глаз. Убедившись, что смеются не над ним, снова закрыл.

— На этот раз я знаю, чего хочу, — сказал я.

— Домой?

— Нет. Сюда. Или с тобой. Просто чтобы не ждать одному.

Юки не ответила. Некоторое время смотрела на меня, потом взяла со стойки пустой стакан и принялась протирать его салфеткой.

Я узнал этот стакан. По крайней мере, мне хотелось думать, что узнал.

— А если ничего не получится? — спросила она.

— Не получится что?

— То, на что ты надеешься.

Я посмотрел на Ироху. Тот спал, предоставив нам самостоятельно разбираться с человеческими проблемами.

— Тогда хотя бы будет что вспомнить, — сказал я.

Юки положила стакан на стойку. Потом вдруг спустилась с табурета и подошла ко мне.

Она остановилась совсем близко. Босые ноги почти не издавали звука на деревянном полу.

— Я тоже устала ждать, — сказала она. — Просто раньше не умела остановиться.

Я достал сигарету и протянул ей. Юки взяла её, поднесла к губам, вдохнула запах табака и вернула мне, не закуривая.

— А теперь умеешь? — спросил я.

— Не знаю.

Она отвернулась и посмотрела на дверь.

У порога стояли её чёрные туфли. Те самые, возле которых неделю назад я держал свои ботинки, не решаясь их надеть.

Юки подошла к ним и остановилась.

Я не двигался. Мне вдруг показалось, что любое слово будет лишним.

Она наклонилась, взяла туфли в руки и несколько секунд смотрела на них.

Ироха поднял голову.

— Пойдём, — сказала Юки. — Пока свет ещё горит.

Я обулся.

Ироха спрыгнул с табурета и проводил нас до порога. Сначала потёрся о ногу Юки, потом о мою. Посмотрел на дверь, на нас и коротко мяукнул.

Я решил, что он прощается. Хотя с него вполне сталось бы просто потребовать ужин.

Мы вышли.

Когда я обернулся, сиреневая вывеска всё ещё светилась.

* * *

Снаружи дождь почти закончился. Мы шли рядом по мокрому переулку. Юки несла туфли в руке и шла босиком, не особенно заботясь о лужах.

У первой она остановилась, словно раздумывая. Потом наступила прямо в середину. Вода плеснула на джинсы. Юки засмеялась.

— Не холодно? — спросил я.

— Немного. Но нормально. Живой холод.

Она сделала ещё несколько шагов, осторожно ступая по мокрому асфальту. Потом вдруг остановилась и посмотрела на меня.

— А ты всегда такой серьёзный?

— Нет. Иногда я сплю.

Она снова рассмеялась.

На станции мы сели на скамейку под навесом. Юки прислонилась к моему плечу — осторожно, словно проверяя, можно ли. Я чуть придвинулся к ней.

— А кот? — спросил я.

— Останется. Ему здесь хорошо. А нам можно попробовать дальше.

— Он не обидится?

— Ироха? Только если мы забудем прислать тунца.

Я посмотрел на неё. Она улыбалась, и теперь в этой улыбке не было прежней усталости.

Поезд подошёл вовремя. Юки обулась, и мы сели в почти пустой вагон.

За окном тянулись мокрые поля, потом дома, потом снова поля. Юки смотрела в окно с таким интересом, словно видела всё это впервые. Иногда оборачивалась ко мне и улыбалась.

Я улыбался ей в ответ. И уже прикидывал, куда мы поедем в следующие выходные. Похоже, моя система краткосрочного планирования дала сбой.

Когда объявили Накано, Юки первой поднялась с места.

— Нам выходить?

— Да. Приехали.

— Значит, это не последняя остановка?

— Надеюсь, что нет.

В Накано дождь уже кончился.

Я открыл дверь квартиры, разулся и пропустил Юки вперёд.

В коридоре горела лампочка.

Юки остановилась и посмотрела на неё.

— Та самая? — спросила она.

— Та самая.

Она сняла туфли и поставила их рядом с моими ботинками.

Я закрыл дверь.