Я-прокурор ваша честь! Роман. Глава 2
Ночью поезд превращается в отдельное государство. Государство, в котором под стук колёс тебя уносит вдаль, за горизонт, к берегу моря, или в глушь лесов. У него свои границы, своя власть в лице проводника, и свой закон: после десяти не шуметь. Закон этот нарушают все, но тихо, чтобы не услышал проводник.
Я лежала на верхней полке с закрытыми глазами, и слушала, как за стеной плачет ребенок. Потом кто-то долго искал тапочки. Потом проводница потребовала билет у пассажира, который уверял, что показывал его уже два раза.
- Значит, покажете третий, - сказала она.
Хороший, процессуальный подход.
Я закрыла глаза. Стук колес напомнил другой стук, - лопаты о мерзлую землю. Мозг включил функцию памяти, и я погрузилась в воспоминания.
Мне было девять лет, когда мы переехали из Луганской области в Крым. Удивительно, но в памяти, детство никогда не соблюдает календарь. Одни годы исчезают бесследно. Один день остается навсегда. Иногда вспоминается только он. Часто до мелочей.
Когда говорят: «Крым», люди представляют фрукты, набережную, кипарисы и солнце. Большое теплое солнце, которое греет море, которое ласкает тебя теплой водой. В моем детстве это было по-другому. Мы приехали не к морю.
Нас поселили в бывшей конюшне. Сколько семей до этого жило в этих стенах неизвестно, но по ощущениям, и оставленным зарубинам на деревянных ставнях, – много. Внутри стояла печка. Если ее не топить, ночью холод пробирался под одеяло и лежал рядом до утра.
Папа оставался в Луганске. Он заканчивал дела на шахте и пытался продать наш старый дом. В Крыму мы были с мамой и сестрой одни.
- Наташа, держи мешок, - говорила мама.
Мы собирали уголь, который просыпался возле дороги. Называть это можно по-разному. Взрослые сказали бы - брали чужое, хоть и ничьё. Мама говорила проще:
- Печку топить надо.
В тяжелой жизни нравственные вопросы иногда помещаются в ведро. Пустое ведро рассуждает о чужом имуществе, полное греет дом. Я тогда мало что знала, кроме того, что уголь черный, руки от него тоже черные, а мама устает.
Молоко приносили из колхоза. Где-то покупали, где-то меняли. Варенье берегли. Если в банке попадались вишни, мы с сестрой делили их по счету.
- Тебе две и мне две.
- У тебя больше.
- Одинаково.
- У тебя одна большая.
- Тогда бери.
- Нет, ты уже обслюнявила.
Справедливость начиналась с вишни. Я помню её именно такой. И каждый раз по жизни сталкиваясь с ней, вспоминала вишню.
Потом родителям дали участок. Точнее, показали поле и сказали, что где-то здесь будет наш дом.
Мы стояли среди пшеницы. Ветер ходил по ней волнами, задувая к краю поля, и тяжелые колоски склонялись туда куда он бежал. Мужчина с бумагами, кадастровый инженер мерил расстояние, вбивал колышки и объяснял папе границы.
- Вот ваш угол.
- А второй?
- Там.
«Там» было далеко и ничем не отличалось от «здесь». В том же поле и в той же пшенице, только уже «там».
Мама смотрела на поле.
- И что мы будем делать? – растеряно спрашивает она.
- Дом, - сказал папа.
- Где?
- Тут.
- Тут пшеница.
- Значит, сначала уберем пшеницу.
Папа вообще не любил длинных объяснений. Он работал руками и доверял им больше, чем словам.
Фундамент заливали сами. Стены клали из крымского ракушечника. Камень был светлый, неровный и теплый на солнце. Мне поручали поднести то, что я могла поднять. Я поднимала больше, чтобы никто не решил, будто я маленькая.
- Надорвешься, - говорила мама.
- Не надорвусь.
- Все так говорят перед тем, как надорваться. - комментировала она.
За два года дом поднялся из поля. Мы строили его сами, без помощников, без строителей, без родственников и соседей. Сначала фундамент. Потом стены. Потом крыша.
В первый вечер в собственном доме, построенном своими руками. мы сидели среди коробок и почему-то говорили шепотом. У нас были стены. Свои. Не бывшая конюшня, не времянка, не чужой угол. Свой дом.
Деревня называлась Уютное. Название звучало как обещание, выданное авансом. И этот аванс мы должны были ещё отработать. Перед собой, на будущее, ради уюта и пусть позднего, но счастья! Это никак не мешало нам радоваться.
До моря было около двух километров. Летом мы с сестрой бегали напрямую, через поля. Ловили креветок старым тюлем и чулками, светили фонариком в воду. Зачастую возвращались поздно. На улице жгли костры и рассказывали страшные истории.
Самые страшные истории всегда рассказывал тот, кто потом первым боялся идти домой.
Я очень хотела стать артисткой. Пела, танцевала, представляла сцену, зрителей, овации. В детстве легко выбирать профессию: достаточно увидеть красивое платье или услышать аплодисменты.
Потом убили дядю Толю.
Он был папиным братом. Военным летчиком. Офицером. Для меня этого хватало, чтобы считать его человеком особенной породы. Он умел носить форму так, будто форма была не одеждой, а обещанием.
Его убили в Алчевске в 1994 году.
Взрослые говорили на кухне тихо. Когда входили дети, замолкали. От этого становилось страшнее. Я видела бабушку. Видела папу. Видела маму. Горе в семье не принадлежит одному человеку. Оно делится на всех, но меньше не становится.
- Их найдут? - спросила я. В деревне дети взрослеют раньше, вместе с мыслями, с поступками, с событиями.
Мама не ответила сразу.
- Должны. – сказала она неуверенно.
Это слово я запомнила.
Должны.
Не «найдут». Не «ищут». Должны!
Никого не нашли. Позже я поняла, что, вероятно, и не искали так, как следовало бы. Девяностые годы многое объясняли, но ничего не оправдывали. Государство отступило, а на его место пришли люди, которые считали силу- законом!
На могиле дяди я разговаривала с ним одна.
- Я тоже буду офицером, - сказала я. - Буду носить форму. И буду искать.
Мне казалось, что обещание, данное умершему, обязательно услышит кто-то еще. Может быть, Бог. Может быть, сама Земля.
Поезд качнуло. Я открыла глаза.
В купе было темно. Мужчина внизу храпел короткими очередями. После каждой очереди замолкал, словно прислушивался к результату.
Я перевернулась к стене, как будто это делало его храп тише.
Обещание дяде я не выполнила.
Когда получила право поднимать материалы, поднимать уже было нечего. Отказные материалы хранились ограниченное время. Архив не сохраняет человеческую боль дольше положенного срока. Боль, имеет срок годности. Бумаги уничтожили. Возможно, где-то оставалась запись в журнале. Несколько строк. Фамилия. Дата. Решение.
Я могла злиться на милицию, на девяностые, на правила хранения. Больше всего злилась на время. Оно оказалось соучастником, которого невозможно допросить.
Но профессию я уже выбрала. Ту, которая давала мне эту возможность, допросить боль, человеческую, свою, чужую, по закону.
Учиться в другом городе, я не могла себе позволить. Я поступила на заочное отделение евпаторийского филиала Национального университета внутренних дел Украины. Для кого-то заочное обучение означало приезжать на сессию и вспоминать, как зовут преподавателя. Для меня сессия была праздником.
Я ждала лекций.
Теперь это звучит подозрительно даже для меня.
В аудиториях пахло мелом, старыми партами и мокрыми пальто. Преподаватель входил с папкой, открывал кодекс, а я старалась записывать все. Я боялась, что больше этого нигде не найду. Мне казалось, что в каждой норме закона спрятан ответ. Если знать закон достаточно хорошо, несправедливость обязательно отступит.
Это была юношеская вера.
Она полезна. Без нее никто не пойдет работать за первую прокурорскую зарплату.
Между сессиями нужно было жить и помогать семье. Летом мы с сестрой работали в кафе. Я была официанткой, иногда вставала за стойку. Место называлось «Изюминка».
- Символично, - сказала сестра. - Ты тут единственная изюминка.
- А ты тогда кто? – спрашивала я сестру.
- Администрация.
- Ты моешь стаканы. – возражала я.
- Административно.
Работа официанта хорошо готовит к государственной службе. Все хотят немедленно, быстро, сразу. Каждый уверен, что пришел первым. Если кухня ошиблась, виноват ты. Если посетитель ошибся, тоже ты. Улыбаться надо в обоих случаях.
- Девушка, мы заказывали две отбивные.
- У вас две.
- Это не отбивная.
- А что?
Посетитель внимательно рассматривал тарелку.
- Не знаю. Но не отбивная.
Я уносила тарелку на кухню.
- Говорит, что это не отбивная.
Повар смотрел на мясо.
- А что?
- Не знает.
- Тогда пусть ест, пока не выяснил.
На смене болели ноги. Поднос тянул запястье. Вечером хотелось лечь и не вставать. Но я училась смотреть на людей, и разбираться в них. Кто пришел поесть, кто показать деньги, кто поссориться, кто помириться. Кто даст чаевые молча, а кто сначала расскажет, какой он щедрый, и не оставит ничего.
Юристу полезно знать, что слова и поступки живут раздельно. Там в кафе, работа для будущего юриста.
Иногда посетители спрашивали:
- Девушка, а вы всю жизнь будете тарелки носить?
- Нет.
- А кем станете?
- Прокурором.
Они смеялись.
Я тоже. Клиент должен быть доволен.
Родители мой выбор приняли. Папа гордился, хотя старался не показывать. Мама была практичнее, беспокоилась.
- Работа опасная. – говорила она
- Любая работа опасная. Даже пешехода. – возражал папа.
- Это не работа.
- Ну не скажи, столько сил забирает.
- В столовой не стреляют. – констатировала мама.
- Там ножи. – отвечала я.
- Наташа, я серьезно.
- И я серьезно. – смотрела я на маму
- В прокуратуре мужчины. – наконец выдавала она скрытое волнение
- Значит, им будет кому объяснить порядок.
Мама вздыхала.
- Ты с детства такая.
- Какая?
- Пока сама не ударишься, не поверишь, что стена твердая.
Она была права. Только потом я научилась иногда проверять стену рукой. Потом, со временем. Не сразу.
Учеба давалась легко, не потому, что я была умнее всех. Я знала, зачем учусь. Это экономит половину сил. Уголовное право, процесс, криминалистика складывались в одну систему. Преступление переставало быть страшной историей на кухне. У него появлялись состав, мотив, способ, доказательства.
И пределы доказывания. Последнее оказалось самым неприятным.
Знать сердцем и доказать по закону, - разные вещи. Сердце не приобщишь к делу. Интуицию не подпишет понятой. Подозрение не положишь в основу приговора.
На экзамене преподаватель спросил:
- Что важнее для следствия: признание обвиняемого или вещественное доказательство?
- Проверка обоих, - ответила я.
- От ответа уходите.
- Признание может быть ложным. Вещественное доказательство может быть неправильно изъято.
- Молодец. Уже никому не верите.
- Верю, протоколу.
- Напрасно. Его тоже человек составляет.
Аудитория засмеялась. Я запомнила.
Диплом я получила в 2002 году. Мне предложили работу в прокуратуре Красногвардейского района.
В тот день папа достал бутылку, которую берег неизвестно для какого случая. Случай наконец нашелся.
- За прокурора, - сказал он.
- Я еще не прокурор.
- Будешь.
- Пока помощник.
- Помощник прокурора - это кто?
- Человек, который делает работу, после чего, прокурор подписывает.
Папа посмотрел на маму.
- Уже освоилась. – со смехом сказала она.
Я смеялась вместе со всеми. Но, внутри было страшно.
До этого закон жил в книгах. Теперь мне предстояло увидеть, как он живет среди людей.
Под утро, под равномерный стук колёс, я все-таки уснула.
Мне приснился родительский дом, тот который мы построили, посреди пшеничного поля. Стены были сложены, крыши не было. Внутри стоял мой рабочий стол из Генеральной прокуратуры. На столе лежал рапорт, тот самый, не подписанный.
Ветер перелистывал его, но моя подпись оставалась на месте.
- Симферополь скоро! – раздался резкий голос проводницы.
Я проснулась сразу.
Пассажиры собирали вещи. Женщина заворачивала остатки еды. Мужчина складывал газету. Молодой парень говорил кому-то по телефону:
- Да еду я. Скоро буду.
Я спустилась, умылась ледяной водой в туалете, и посмотрела в маленькое зеркало на стене. Старший прокурор Генеральной прокуратуры Украины выглядел невыспавшейся женщиной, у которой не было работы.
- Ну что, приехали? - спросила попутчица.
- Приехали.
- Дома хорошо.
- Посмотрим.
Поезд замедлялся.
За окном появлялся город.
Я думала, что возвращаюсь туда, где все знакомо.
Но дом тоже умеет изменяться, пока тебя нет. Иногда до неузнаваемости.
На подъезде к вокзалу, пассажиры стали чаще смотреть в телефоны. Кто-то рассказывал о вооруженных людях. Кто-то о поездах с активистами. Слухи прибывали раньше фактов.
Наконец, поезд встал.
На перроне было спокойно. Именно это пугало. Люди шли по своим делам. Продавали воду. Встречали родственников. Но в спокойствии чувствовалось ожидание. Крым жил своей, неторопливой жизнью. Но воздух был наэлектризован.
На вокзале в Симферополе как всегда процветала привокзальная торговля, было многолюдно. Но что-то всё-таки изменилось. Группы молодых людей в гражданской одежде, внимательно наблюдали за приезжими, вычленяя в толпе приезжих чужаков, и оценивая их намерения. В воздухе пахло грозой, и полуостров готовился к ней. На привокзальной площади стояло несколько машин «Беркута» с затемнёнными стеклами. Есть там кто-нибудь или нету, не разглядеть. Город жил, и ждал! Город готовился!
Я купила билет на автобус, и он грел мне руку. Почему так? Наверное, потому что домой.
- Девушка, вы тоже на Евпаторию? –остановилась рядом пожилая женщина с тяжелыми сумками.
- Да.
Она кивнула, и опустилась рядом со мной на деревянную скамью, так и не выпустив своих сумок.
Вот так, всю жизнь, сумки, заботы, поездки, случайные люди.
Наши родные, и из судьбы. А много ли мы им уделяем внимания?
Мамочка моя, она ведь такая же, как эта женщина, в тех же заботах, так же бережлива, беспокойна.
-Дочка, пирожок хочешь?
Я обернулась. Она улыбается добрыми глазами и протягивает мне румяный пирожок, наверное, только что купленный на площади у вокзала.
И я хочу пирожок, но.
- Нет, спасибо, я не хочу.
- Ах молодёжь, да ты не стесняйся, у вас в городах то такие вкусные не пекут.
Откуда она знает, что я приезжая?
- Маникюр, - показывает она глазами, как будто прочитав мои мысли.
Да, маникюр, киевский, здесь ещё так ногти не красят. Мода пока не дошла.
- Да ты бери, голодная небось, вон щеки впалые. Издалека? – спросила она.
- Из Киева, ответила я.
Она кивнула, и снова протянула пирожок. Я взяла. В животе нестерпимо заурчало, и…
отказаться уже небыло сил. Она отвернулась чтобы не смущать, и откусила от своего пирожка, деланно, небрежно, нехотя.
-Домой?
-Да.
Она кивнула.
- Да, времена неспокойные, лучше справить их дома. Родные стены лучшее лекарство, от всего.
- А вы? – решила я поддержать разговор.
- А я к сыну ездила, служит он здесь. Только не приняли нас, завернули от ворот поворот. Вот везу домой всё что ему привезла. Говорят, часть уезжает на континент. – она вытерла выступившую слезу тыльной стороной ладони. - А как же? Они же все крымские? А вдруг война? И что, мой сыночек будет стрелять в мамку и папку? – она закрыла лицо свободной рукой, прикрывая выступившие слезы.
Горе родителей.
Вот как сравнивать свои проблемы, со вселенским горем этой женщины?
У меня просто нет работы. У неё отбирают сына.
- Вы не переживайте, всё образуется. Может и не будет никакой войны!
Я знаю, что будет. Всё внутри об этом говорит. Прокурор не может руководствоваться интуицией. Но она кричит. И скорее всего она права. Интуиция. Война будет.
Там в Киеве, она пахнет по-особому, и эти миазмы смерти уже протягивают руки ко всей Украине. И к Крыму. Особенно к Крыму. Они нас ненавидят больше даже чем Донбасс.
А мы их?
А мы верим, что они заблудшие овцы, которых можно уговорить, с которыми можно помириться.
А с ними можно?
Или я такая непримиримая?
Киев. Майдан. Это место, которое напрочь отбивает охоту мириться. Жаль, что нельзя всех «примеряльщиков» проводить через Майдан. Говорят, человек визуально учится быстрее чем через все остальные органы восприятия.
- И вы решили оставить его здесь? – вдруг спросила я.
- Эх дочка, а что я могу сделать?
Я вдруг поняла, что всё что происходит, это крайний исход. После этого, мы вместе уже никогда не сможем жить. Мы, - Крым, и Украина.
Сколько лет должно пройти, чтобы мы всё это забыли?
- Уговорить сына уехать вместе с вами домой.
- Если сбежит, - посадят. – ответила она не задумываясь.
- Не посадят. Не успеют.
- Думаешь так серьёзно?
- Знаю.
Она кивнула, вытирая слезы
- Может ты и права.
Я всегда соблюдала и боролась за законность. И вот. Совет прокурора. Мой совет.
А если закон защищает преступника? Как тогда?
«Доказано ли преступление? Доказано! Мной, прокурором страны которая больше не страна, доказано и представлено на суд общества! И что общество? Общество само трансформируется в преступника. Для него: либо это уже не преступление, а обыденность. Либо сделать вид что ничего не произошло!»
- Я прокурор. Я знаю, что это конец.
- Ты прокурор? – удивилась она.
Я достала своё уже не нужное служебное удостоверение. Может хоть здесь сослужит добрую службу. Не в личных корыстных интересах, а в целях защиты одного из тех, кто пока ещё не стал преступником, но которого могут к этому подтолкнуть.
- Да. Из Киева. Но я крымчанка, и еду домой. Для меня всё закончилось так же, как я вам советую сделать с сыном. Заберите его, и увезите домой! Сейчас в Крыму много воинских частей сидят в состоянии неопределённости, разваливаются. Командование их бросило на произвол судьбы. Они уже не знают кому они подчиняются, что делать и куда идти. Я думаю, многие сбегут на континент, особенно те, кто из других регионов. А мы здесь останемся одни.
Потом, им всем, там в Киеве, в штабах, да и нам тоже, будет не до разборок, - кто где сбежал, что сказал, и главное зачем. И если не дай Бог война, останется жив, - Боже какой длинный монолог. Главное, чтобы помог.
- Спасибо дочка, - засуетилась женщина.
- Не за что. Удачи вам! - «Она вам сейчас очень понадобится».
Она уже неслась быстрым шагом к остановке троллейбуса, на котором приехала на вокзал.
Автобус выехал из Симферополя, оставив позади городскую суету, висящее в воздухе напряжение, страх, и последние остановки городского транспорта. Теперь мы едем по почти пустынной дороге, и только ровный гул двигателя сопровождает мои мысли. Я еду домой. Там, где мама с папой, там, где дочь и родной дом, на бывшем пшеничном поле.
Там нет Майданов и «Беркута», Генеральной прокуратуры и уголовных дел. Там, море, воздух и спокойствие. Может быть там, мне станет легче. Может быть, там я найду новый смысл бытия.
А я, здесь в Крыму дома? Для меня это свое?
Вопрос, который я себе никогда не задавала. Я себя ассоциирую с этой землей, с этим морем, с этими людьми?
И каков мой ответ?
Мне было девять. И если в Луганске, жизнь хоть и была тяжелой в девяностые, но была понятна и размеренна. Там, все свои, понятны и известны много лет.
А что здесь?
Тотальная бедность. У всех. Кругом.
Но местные, были более-менее приспособлены. Знали где что водится и что можно добыть, пусть трудом, но без денег.
Разительная разница в менталитете. В Луганске, - шахтерский край, там бригада, шахта, предприятие,- как боевое подразделение. Друг за друга «порвут». Равенство и братство, когда все семьи практически одинаковы, потому что мужчины работают на шахте, женщины работают либо на заводе, либо где-то учителями в школе, в больнице.
А в Крыму нет.
Крым – это море. Это туризм.
Здесь тебя встречают по одежке, и по толщине кошелька. Сколько денег ты оставишь в местных магазинах, в системе обслуживание, в столовках, в пляжной торговле, в ресторанах?
Земля более-менее плодородная.
В Крыму уже на детей, и дети друг на друга смотрят по-другому.
А кем твои родители работают?
В колхозе? Уборщицей в школе? В столовой? В пансионате?
Мерилом считалось: доступ к еде! Есть что покушать, накормить детей, есть на что,- одеть обуть, оплатить какие-то мероприятия?
А когда у тебя этого нет, и ты только-только приехал и ещё не понял, как можно зарабатывать и как можно жить, потому что у тебя у самого жилья нет!
Это было детство, настоящее детство, трудное, но детство. И вспоминается с теплотой, несмотря на все трудности. И вспоминая, каждый раз жалеешь, что больше не вернёшься в это теплое искреннее время.
Да, теперь это моё. Родное. Здесь я дома. И теперь этого дома меня никто не может лишить. И если надо будет, я забуду на время что я прокурор, и встану вместе с теми, кому твоё прокурорское прошлое неинтересно, и кто оценивает тебя по твоему человеческому сегодня!
А значит, я сделала всё правильно!
Там, на континенте, они посчитали возможным превратить мою страну в болото. Значит, им жить в этом своем болоте, и жевать свою болотную траву. А нам, строить своё будущее, но уже в составе государства, а не жалкого обрубка, оставшегося от некогда вполне процветающей части великого проекта. Не я это ломала, и не мне об этом жалеть. Но я не только прокурор, я ещё и человек. И у меня есть эмоции. И они сейчас, - через край.
Свидетельство о публикации №226110600622