Одиночество бессмертия - роман
Самсон Гелхвидзе - ОДИНОЧЕСТВО БЕССМЕРТИЯ - Историко-биографический роман
ПРОЛОГ
Человек, которому предстояло остаться
Бывают люди, чья жизнь словно заранее отмечена невидимым знаком. Они появляются на свет среди обыкновенных забот, растут, учатся, любят, ошибаются, радуются и страдают, как тысячи других людей. Но однажды их голос начинает звучать дальше пределов родного дома, родного города и даже родной страны. Слова, которые они произносят, обретают собственную судьбу и отправляются в путешествие, продолжительность которого невозможно измерить человеческой жизнью.
Так случилось с человеком, которому суждено было стать одним из величайших поэтов Грузии.
Он родился в небольшом имеретинском селе, вдали от столичных литературных салонов, университетских аудиторий и тех мест, где обычно принято искать начало большой славы. Его детство не обещало ни известности, ни признания. Перед ним лежала обычная дорога мальчика из небогатой семьи, которому предстояло получить образование, найти своё место в жизни и научиться отвечать за собственную судьбу.
Но в нём уже жило нечто, чему ещё предстояло обрести имя.
Время, в которое ему довелось жить, не было спокойным. Менялись государства и правительства, рушились привычные представления о будущем, одни люди поднимались на вершины общественного признания, другие исчезали в безвестности. Грузия переживала события, оставлявшие глубокие следы в памяти нескольких поколений. В этой сложной исторической реальности поэт должен был найти собственный голос и сохранить его.
Он знал радость творчества и горечь непонимания, любовь и разочарование, признание и одиночество. Его стихи становились достоянием народа, но за пределами стихотворных строк оставалась жизнь человека со своими сомнениями, привязанностями, надеждами и страхами.
Возможно, именно здесь и заключалась главная загадка его судьбы: чем выше поднималось его имя, тем труднее становилось понять, насколько одиноким мог чувствовать себя человек, которого знала вся страна.
Однако бессмертие не всегда приходит к человеку при жизни. Иногда оно начинается тогда, когда заканчиваются его земные дни. Остаются книги, рукописи, фотографии, письма, строки, которые продолжают жить в памяти тех, кто никогда не встречал их автора.
И тогда возникает вопрос, на который не всегда можно найти однозначный ответ: что именно остаётся бессмертным — имя, слово, образ человека или та невидимая часть его души, которую он сумел передать другим?
Чтобы приблизиться к ответу, нам придётся вернуться туда, где всё начиналось. В маленькое село, к дому, в котором ждали рождения ребёнка, к женщине, которой предстояло одной растить сыновей, и к мальчику, ещё не знавшему, что однажды его стихи станут частью духовной истории целого народа.
Его звали Галактион.
Но эта история начинается не с имени. Она начинается с земли, на которой он родился.
Глава первая. Дом, в котором ждали ребёнка
В Имеретии осень наступает не сразу. Ещё долго после летнего зноя солнце задерживается над холмами, виноградники сохраняют тепло, а в садах продолжают зреть плоды. Деревенская жизнь подчиняется привычному порядку: утренним заботам, работе в поле, семейным хлопотам и вечерним разговорам, когда люди собираются у своих домов и делятся новостями.
В Чквиши, небольшом селении, затерянном среди зелёных склонов, жизнь шла своим чередом. Здесь не было ни столичной суеты, ни громких событий, о которых писали газеты. Но именно в таких местах, среди простых домов и знакомых с детства дорог, начинались судьбы людей, которым позднее предстояло изменить духовную жизнь целого народа.
В семье Табидзе ждали ребёнка.
Васила уже не было рядом с женой. Он умер до рождения сына, и Макрине Адеишвили предстояло встретить материнство без поддержки мужа. О том, каким было её одиночество в те месяцы, мы можем только догадываться. Но можно представить, сколько тревоги и надежды соединялось в сердце женщины, которой предстояло одной растить детей и заботиться о будущем семьи.
В тот ноябрьский день 1891 года в доме появился мальчик.
Его назвали Галактионом.
Макрине ещё не знала, какую судьбу принесёт ему это имя. Не могла знать, что однажды его стихи будут читать далеко за пределами родной Имеретии, что люди станут искать в них ответы на собственные вопросы, а его имя войдёт в историю грузинской литературы. Для неё он был прежде всего сыном — маленьким человеком, которого нужно было согреть, накормить, уберечь и вырастить.
За окном продолжалась обычная жизнь. Кто-то работал в саду, кто-то возвращался с поля, где-то неподалёку разговаривали соседи. Мир не изменился от рождения одного ребёнка. Но для Макрине изменилось всё.
Она осталась вдовой с детьми на руках. Впереди были годы, о которых нельзя было знать заранее. Нужно было находить силы, принимать решения, преодолевать трудности и не позволять обстоятельствам лишить детей будущего.
В доме рос и старший брат Галактиона — Прокле. Между братьями впоследствии возникнет особая связь, хотя разница в возрасте и жизненные обстоятельства будут определять их отношения по-разному. Пока же младший был слишком мал, чтобы понимать, кто находится рядом с ним и почему взрослые иногда говорят тише обычного.
Отец оставался отсутствующим человеком, о котором мальчик мог узнать лишь из чужих слов. Это обстоятельство не следует превращать в готовое объяснение всей его будущей судьбы. Человек не становится поэтом только потому, что рано лишился отца. Но отсутствие отцовской опоры было частью семейной действительности, в которой Галактиону предстояло расти.
Макрине не могла заменить детям всё, чего они были лишены. Она могла сделать другое — сохранить дом, дать им воспитание, позаботиться об образовании и научить не отступать перед жизненными трудностями.
Так начиналась история человека, которому предстояло прожить жизнь между земной привязанностью и беспокойным миром собственной души.
В метрической книге появится дата его рождения — 5 ноября 1891 года по старому стилю, или 17 ноября по новому. Крещение состоялось 3 января следующего года. Но в тот первый день никакая дата ещё не имела значения для матери. Она просто держала на руках своего ребёнка.
И если бы кто-нибудь спросил её тогда, кем станет этот мальчик, она, вероятно, ответила бы так, как отвечают матери во все времена: пусть только вырастет здоровым, пусть будет счастливым, пусть жизнь окажется к нему милостива.
Но жизнь редко спрашивает человека, готов ли он к тому, что ему приготовлено.
Глава вторая. Дорога из Чквиши
Детство Галактиона проходило среди привычных звуков деревни. Утром просыпались птицы, во дворах начинались домашние хлопоты, за оградами слышались голоса соседей. Солнце медленно поднималось над холмами, освещая крыши домов и дорожки, по которым люди ходили изо дня в день.
Для взрослого всё это могло казаться однообразным. Для ребёнка каждый день открывал что-нибудь новое.
Галактион рос в окружении матери, брата и родственников. Он рано познакомился с буквами, научился читать и писать. Слово постепенно входило в его жизнь, сначала как необходимый навык, затем как способ узнавать то, что находилось за пределами деревенского мира.
Можно представить, как мальчик сидел за столом, склонившись над книгой, а Макрине занималась домашними делами. Иногда она могла подходить к нему, чтобы посмотреть, чем занят сын.
— Опять читаешь? — спросила бы она, заглянув через его плечо.
— Читаю, мама.
— А уроки уже сделал?
— Сейчас закончу.
— Ты всегда говоришь «сейчас». Сначала закончи одно, потом берись за другое.
Он мог улыбнуться, снова опустить глаза к странице и продолжить чтение.
Этот короткий разговор — художественная реконструкция, а не сохранившееся воспоминание. Но в нём нет ничего необычного для дома, где мать заботилась об образовании ребёнка и старалась приучить его к порядку.
Макрине понимала: деревня не сможет дать сыну всего, что необходимо для дальнейшей жизни. Если он хочет учиться, если у него есть способности, нужно искать возможность продолжить образование.
Старший брат Прокле также был связан с учёбой и преподаванием. Его собственный жизненный путь показывал, что знания могут стать не только личным приобретением, но и делом, которому посвящают жизнь. В семейной среде образование не было пустым словом.
Годы шли. Мальчик становился старше, а вместе с возрастом менялись и планы семьи.
В 1899 году было принято решение переехать в Кутаиси. Для Макрине это был серьёзный шаг. Город давал возможность учиться, но требовал новых расходов, поиска жилья и приспособления к непривычным условиям. Всё, что прежде было устроено и знакомо, теперь предстояло начинать заново.
Двадцать седьмого августа семья покинула Чквиши. Вместе с Макрине и Галактионом отправились Прокле, тётя Анастасия и двоюродный брат Амберк.
Мальчик, вероятно, ещё не вполне понимал, насколько важным окажется этот день. Для него дорога могла быть прежде всего приключением: менялись пейзажи, оставались позади знакомые места, впереди возникал город, о котором он уже слышал.
Можно вообразить, как он оглядывался назад.
— Мы ещё вернёмся? — спросил он мать.
— Конечно, — ответила бы Макрине. — Это наша родная деревня. Разве можно забыть дорогу домой?
— А в Кутаиси мы надолго?
— Пока тебе нужно учиться.
— А там много домов?
— Много. И людей ещё больше.
— А школа большая?
Макрине улыбнулась.
— Сначала поступи, а потом сам увидишь.
Она старалась говорить спокойно. Возможно, и сама испытывала тревогу: удастся ли устроиться, хватит ли денег, привыкнет ли сын к новой жизни? Но материнская забота часто состоит именно в том, чтобы не передавать ребёнку все страхи, которые приходится носить взрослому.
Кутаиси встретил их шумом улиц и непривычным движением. После Чквиши город казался большим и многолюдным. Здесь были торговые ряды, мастерские, храмы, учебные заведения, дома разного вида и достатка. Люди спешили по своим делам, разговаривали, торговались, встречались и расходились.
Галактиону предстояло привыкнуть к этому миру.
Семья поселилась в городе, и первого сентября мальчик поступил в частную подготовительную школу священника Нестора Кубанеишвили. Учительницей была Надя Мачитидзе. Школа находилась в доме священника неподалёку от руин собора Баграти.
Старые камни собора словно принадлежали другому времени. Они пережили многое, но продолжали возвышаться над городом, напоминая о прошлом, которое нельзя было отменить или забыть.
Галактион ещё не мог оценить исторического значения этого места. Для него оно было частью новой жизни, в которой появились занятия, учителя, новые товарищи и необходимость каждый день доказывать, что он способен учиться.
Макрине сняла жильё на Архиерейской горе, в доме дворянина Андро Церетели. Ей хотелось, чтобы сыну было удобно добираться до занятий.
Вечерами, когда домашние дела были закончены, она могла спрашивать:
— Как прошёл день?
— Хорошо.
— Что сегодня изучали?
— Читали и писали.
— А учительница тебя хвалила?
— Не знаю.
— Как это — не знаешь?
— Она сказала, что надо стараться.
— Значит, старайся.
Мальчик не всегда рассказывал матери обо всём, что происходило в школе. Да и не всякое впечатление ребёнок умеет выразить словами. Но именно из таких обыкновенных дней складывается взросление.
Чквиши оставался в его памяти, даже когда новые улицы становились привычными. Родная деревня не исчезала из жизни человека только потому, что он покинул её. Иногда она продолжает жить в нём сильнее, чем места, где он проводит последующие годы.
Возможно, Галактион ещё не понимал, насколько глубоко связана его будущая поэзия с землёй, на которой он родился. Но родные пейзажи, интонации речи, память о людях и детских впечатлениях уже становились частью его внутреннего мира.
Он уходил от Чквиши не для того, чтобы забыть его. Он уходил, чтобы получить возможность узнать больше.
Глава третья. Первые двери
Кутаиси стал для Галактиона городом учёбы и первых серьёзных испытаний. Здесь он должен был научиться не только читать и писать, но и самостоятельно осваивать знания, соблюдать порядок, отвечать за свои занятия.
В 1900 году он поступил в Кутаисское духовное училище. Впереди было несколько лет, в течение которых учебная жизнь постепенно становилась главным содержанием его повседневности.
Духовное училище отличалось строгой дисциплиной. Здесь ценились прилежание, память, способность усваивать материал и уважение к установленному порядку. Ученики занимались разными предметами, изучали языки, знакомились с литературой и историей.
Для Галактиона это был уже не тот мир, который он оставил в Чквиши. Здесь от него ожидали самостоятельности. Нужно было выполнять задания, следить за временем, готовиться к занятиям и отвечать за собственные успехи.
Возможно, не всё давалось ему одинаково легко. Как и любой подросток, он мог уставать, отвлекаться, мечтать о чём-то своём. Учебная дисциплина не всегда совпадает с внутренними стремлениями человека, особенно если его воображение уже начинает искать собственную дорогу.
Но именно в эти годы расширялся круг его интересов. Книга переставала быть только учебным пособием. Литература открывала ему человеческие характеры, чувства, события и целые миры. Слово начинало приобретать особую ценность.
В 1908 году, завершив обучение в училище, Галактион отправился в Тифлис. Теперь ему предстояло продолжить образование в духовной семинарии.
Тифлис был совсем другим городом. Здесь пересекались культуры и языки, жили люди разных занятий и убеждений. Городская жизнь была насыщеннее, а культурная среда — значительно шире той, с которой юноша познакомился в Кутаиси.
Однако переезд требовал не только смелости, но и практического решения материальных вопросов. Галактион обратился с прошением об освобождении от платы за обучение. Сохранившийся документ, написанный им на русском языке и адресованный архиепископу Иннокентию Беляеву, напоминает нам о том, что за будущей литературной судьбой стоял обычный молодой человек, которому приходилось заботиться о возможности учиться.
Он не ехал в Тифлис как признанный поэт. Он ехал туда как юноша, которому ещё предстояло найти своё место.
На вступительных испытаниях ему предложили написать сочинение на тему «Виноградная жатва в Грузии». Преподаватель русской словесности и теории риторики Ипполит Вартагавa обратил внимание на литературный стиль работы Галактиона.
Это был важный момент. Впервые его способности получили оценку человека, который профессионально занимался словесностью. Не просто школьная похвала за правильно выполненное задание, а признание того, что в работе молодого человека есть литературное качество.
Можно представить, как преподаватель, прочитав сочинение, задержался на нескольких строках, затем снова вернулся к началу.
— Кто написал эту работу? — спросил он.
— Галактион Табидзе, — ответил кто-то из присутствовавших.
— Пригласите его.
Юноша вошёл в кабинет.
— Ты сам писал сочинение?
— Сам, господин преподаватель.
— Тебе нравится писать?
Галактион мог немного смутиться.
— Да. Но я ещё учусь.
— Это хорошо. Продолжай учиться. И не забывай, что хорошее сочинение начинается не с красивых слов, а с умения видеть предмет.
Этот разговор — художественная реконструкция, основанная на известном свидетельстве о положительной оценке вступительной работы. Мы не утверждаем, что преподаватель произнёс именно эти слова. Но сама встреча помогает представить, как мог выглядеть первый серьёзный контакт юноши с человеком, заметившим его литературные способности.
Первого сентября 1908 года Галактион был принят в Тбилисскую духовную семинарию на государственное содержание. Он поселился в ученическом общежитии, которое называли бурсой.
Начиналась новая жизнь.
Семинария была не только учебным заведением, но и особой средой, в которой молодые люди жили рядом, общались, спорили, делились книгами и впечатлениями. Здесь можно было встретить людей с разными характерами и взглядами, услышать разговоры о литературе, общественной жизни и будущем страны.
Но самым важным событием этого времени стало не только поступление.
В 1908 году появились первые публикации стихотворений Галактиона, среди которых были «Месяц сияет» и «Чёрная туча». Кроме того, он издал рукописный журнал «Шуки», название которого переводится как «Свет».
Представим комнату, в которой молодой человек поздним вечером склонился над рукописью. За окном шумит незнакомый город. В общежитии кто-то разговаривает, кто-то готовится к занятиям, кто-то уже лёг спать. На столе лежат исписанные листы.
Галактион перечитывает строки, поправляет написанное, снова возвращается к началу. Он ещё не знает, как встретят его стихи. Не знает, кто прочитает их первым и что подумает. Но теперь слово перестаёт быть только его личным делом.
— Ты опять не спишь? — мог спросить сосед по комнате.
— Сейчас закончу.
— Ты всё время что-то пишешь.
— Не всё можно сказать вслух.
— А на бумаге можно?
Галактион мог улыбнуться.
— Иногда.
И снова склониться над листом.
Это тоже не документальный диалог, а художественное приближение к атмосфере того времени. Нам важно не приписать герою чужие слова, а показать внутреннее движение, которое сопровождает рождение автора.
В юности человек ещё не всегда понимает, что именно ищет. Он пробует разные интонации, подражает прочитанным произведениям, спорит с самим собой, исправляет строки и сомневается в результате. Но постепенно в его письме появляется то, что нельзя полностью объяснить ни школой, ни влиянием других авторов. Возникает собственный голос.
Галактион находился в самом начале этого пути.
Позади оставались Чквиши и Кутаиси, материнский дом, первые уроки и годы духовного училища. Впереди был Тифлис — город, в котором его литературная судьба должна была получить дальнейшее развитие.
Он ещё не был великим поэтом в глазах окружающих. Но уже делал то, что отличает человека, для которого творчество становится необходимостью: писал, искал, сомневался и продолжал.
Первые двери открывались перед ним. И за каждой находился новый мир.
Глава четвёртая. Город, который не спал
Тифлис не был похож на Кутаиси. Здесь всё казалось более стремительным, многоголосым и противоречивым. Утром город просыпался под звон колёс, голоса торговцев и шум открывавшихся лавок. По улицам проходили люди в разной одежде, звучали грузинская, русская, армянская и другие речи. На площадях встречались купцы и ремесленники, чиновники и студенты, священнослужители и рабочие. Каждый спешил по своим делам, и у каждого была своя история.
Для молодого Галактиона этот город был одновременно притягательным и непривычным. Он приехал сюда учиться, но постепенно понимал, что за стенами семинарии существует огромный мир, который невозможно вместить ни в одну учебную программу.
Иногда достаточно было выйти на улицу, чтобы почувствовать его дыхание. Тифлис жил шумно, порой беспокойно, но в этой беспокойной жизни было что-то, что особенно волновало молодого человека, склонного наблюдать и вслушиваться.
Он мог задержаться у витрины книжной лавки, рассматривать незнакомые издания, прислушиваться к разговору прохожих. Ему было интересно не только то, что люди говорили, но и то, как они это делали: какие слова выбирали, над чем смеялись, о чём спорили и чего старались не произносить вслух.
В семинарии его дни были заполнены занятиями. Но стоило учебному распорядку оставить немного свободного времени, как мысли снова возвращались к литературе.
Среди учеников встречались молодые люди, для которых чтение и поэзия были не менее важны, чем обязательные уроки. Они могли спорить о прочитанном, обсуждать авторов, сравнивать стихи, пытаться понять, почему одна строка остаётся в памяти, а другая исчезает сразу после прочтения.
В такой среде Галактион всё чаще ощущал, что ему необходимо не просто читать чужие произведения, но и создавать собственные.
Однажды вечером, когда занятия закончились, в комнате собрались несколько учеников. На столе лежали тетради и книги. За окном постепенно темнело, а разговор никак не желал завершаться.
— Ты сегодня опять что-то записывал? — спросил один из товарищей, заметив тетрадь Галактиона.
— Несколько строк.
— Стихи?
— Пока не знаю.
— Как это — не знаешь? Разве ты сам не понимаешь, что пишешь?
— Иногда сначала пишешь, а уже потом понимаешь, что хотел сказать.
— Тогда прочитай.
Галактион не сразу ответил. Он не любил, когда его заставляли читать написанное прежде, чем он сам был готов к этому. В рукописи ещё оставалось слишком много сомнений, а некоторые строки казались ему незавершёнными.
— В другой раз, — произнёс он наконец.
— Значит, есть что скрывать?
— Есть что исправлять.
Собеседники рассмеялись, и разговор перешёл на другую тему.
Подобные вечера могли повторяться не раз. Молодые люди искали себя, примеряли к собственным мыслям слова известных писателей, спорили о литературе и о жизни. Никто из них не мог заранее знать, чья судьба окажется необычной, кто останется в памяти потомков, а чьё имя растворится в повседневности.
Но для Галактиона эти разговоры были важны. Они помогали ему почувствовать, что литература не существует в одиночестве. Она рождается в человеке, однако затем вступает в диалог с другими людьми, с их представлениями, сомнениями и чувствами.
Тифлис постепенно раскрывался перед ним и другой своей стороной. За внешней красотой старых улиц скрывались социальные противоречия, бедность, неравенство и напряжённость общественной жизни. Город, который мог казаться праздничным приезжему, для многих его жителей был местом тяжёлого труда и постоянной борьбы за существование.
Галактион не мог оставаться совершенно равнодушным к происходившему вокруг. Он жил в эпоху, когда привычный порядок всё чаще подвергался сомнению, когда молодёжь обсуждала общественные перемены, когда литература становилась одним из способов осмысления времени.
Однако он ещё не был человеком, который стремился выступать с громкими заявлениями. Его главным способом разговора с миром постепенно становилось слово.
Иногда, возвращаясь после занятий, он мог идти по улице медленнее других. Его внимание привлекали случайные лица, обрывки разговоров, свет в окнах домов. Город словно предлагал ему бесконечное множество сюжетов, но пока всё это оставалось внутри — нерассказанное, неоформленное, ожидающее своего часа.
Он начинал понимать, что поэзия не обязательно рождается из необыкновенного события. Порой достаточно увидеть, как человек провожает другого взглядом, услышать голос женщины, окликнувшей ребёнка, заметить одинокую фигуру у освещённого окна. Внешне ничего особенного не происходит, но в душе наблюдателя возникает чувство, которому необходимо найти слова.
Именно такие чувства постепенно становились материалом его внутренней работы.
Однажды, перечитывая написанное, Галактион мог поймать себя на мысли, что прежние строки уже не вполне его устраивают. Он искал точность, музыкальность, собственную интонацию. Ему хотелось, чтобы стихотворение не просто сообщало о переживании, а само становилось переживанием.
— Ты слишком долго сидишь над одной страницей, — заметил бы кто-нибудь из товарищей.
— Она ещё не закончена.
— Но ведь ты уже написал всё, что хотел.
— Нет. Я написал всё, что смог.
В этой разнице и заключалась вся трудность творчества. Написать можно быстро. Найти единственно необходимое слово гораздо сложнее.
В те годы Галактион ещё не знал, сколько раз ему предстоит возвращаться к собственным стихам, сколько раз он будет сомневаться в написанном и как часто внутреннее недовольство заставит его начинать заново. Но уже теперь он учился самому трудному — не соглашаться на то, что кажется недостаточным.
Время от времени его мысли возвращались к матери. Макрине осталась в его памяти человеком, который помог ему сделать первые шаги к образованию. Между ними лежало расстояние, и теперь он должен был учиться жить самостоятельно. Возможно, в письмах домой он рассказывал о занятиях, о городе, о новых знакомых. Но едва ли мог передать словами всё, что происходило у него внутри.
Мать, в свою очередь, могла интересоваться самыми простыми вещами: здоров ли он, хватает ли ему денег, не забывает ли о занятиях, не слишком ли устаёт. Для неё он оставался сыном, даже если постепенно становился самостоятельным юношей.
Так расходились два взгляда на одну судьбу. Для Макрине главным было благополучие ребёнка. Для самого Галактиона всё заметнее становилось другое — желание найти дело, которому можно посвятить себя.
Впереди его ожидали новые знакомства и новые испытания. Литературная жизнь Тифлиса постепенно должна была стать частью его собственной жизни. Но пока он ещё только приближался к её порогу.
Город не спал. В его окнах зажигался свет, по улицам продолжали двигаться люди, в домах шли разговоры, а где-то молодой человек снова склонялся над тетрадью.
Возможно, в этот самый вечер он написал несколько строк, которые впоследствии уничтожил. Возможно, сохранил их и вернулся к ним спустя годы. Мы не знаем этого.
Но знаем, что для будущего поэта наступало время, когда жизнь вокруг становилась неотделимой от его творчества. Тифлис уже не был для него только местом учёбы. Он превращался в мир, который предстояло наблюдать, переживать и однажды выразить в стихах.
Глава пятая. Среди тех, кто искал слова
У каждого молодого поэта наступает время, когда собственных тетрадей ему становится недостаточно. Он уже не хочет писать только для себя. Ему необходимо услышать чужое мнение, узнать, как воспринимают его строки другие люди, и, самое главное, понять, способен ли он сказать нечто такое, чего до него ещё никто не сказал.
Для Галактиона это время постепенно наступало в Тифлисе.
Семинарская жизнь продолжалась, но всё больше места в его мыслях занимала литература. Он уже не был новичком, впервые взявшимся за перо. Его стихи появились в печати, а рукописный журнал «Шуки» дал возможность почувствовать себя не только автором, но и организатором литературной работы.
В 1909 году он начал сотрудничать с журналом «Паскунджи» — «Феникс». Это означало, что его имя и произведения могли встречаться читателям уже не только на страницах ученической рукописи.
Молодому автору предстояло привыкнуть к новой ответственности. Написанное переставало принадлежать исключительно ему. Оно становилось предметом обсуждения, сравнения, похвалы или критики.
Представим небольшую комнату, где несколько молодых людей собрались после занятий. На столе лежат журналы, раскрытые книги, исписанные листы. Один из учеников читает стихотворение, другой нетерпеливо перелистывает страницы, третий слушает, опершись на спинку стула.
— Ты слишком серьёзно относишься к каждому слову, — заметил один из товарищей.
— А как к нему относиться?
— Написал — и всё. Пусть читатель разбирается.
— Тогда зачем вообще писать?
— Чтобы тебя читали.
Галактион посмотрел на собеседника.
— А если прочитают, но не поймут?
— Значит, плохо написал.
— Не всегда. Иногда человек не понимает потому, что не хочет слушать.
Разговор мог продолжиться спором, который закончился бы ничем. Но именно в таких спорах молодые авторы учились отстаивать свои взгляды, сомневаться в собственных убеждениях и искать более точное выражение мысли.
Галактион постепенно входил в литературную жизнь грузинской столицы. Он видел, что поэзия не является чем-то застывшим. Одни авторы держались привычных форм, другие искали новые способы выражения. Одни стремились к ясности и простоте, другие увлекались сложными образами и символами. Молодое поколение всё чаще задавалось вопросом, какой должна быть литература нового времени.
Но Галактион не спешил выбирать себе готовую дорогу.
Ему было важно не просто принадлежать к определённому кругу, не повторять чужие интонации и не подчинять собственное творчество моде. Он хотел найти язык, который соответствовал бы его внутреннему ощущению мира.
Это было непросто. В юности человек часто бывает нетерпелив. Ему хочется сразу добиться совершенства, сразу получить признание, сразу убедиться, что он не ошибся в выборе жизненного пути. Но творчество не подчиняется таким желаниям.
Иногда написанное казалось удачным лишь до следующего утра. Ночью строка звучала прекрасно, а при дневном свете обнаруживала свою слабость. Иногда несколько часов уходило на то, чтобы исправить одно слово. Иногда стихотворение, которому автор отдавал много сил, оставалось незавершённым.
Галактион должен был учиться принимать эту неизбежную сторону литературного труда.
Однажды он мог перечитать очередную рукопись и с раздражением отложить её в сторону.
— Опять не нравится? — спросил бы кто-нибудь.
— Нет.
— Вчера ты говорил, что получилось хорошо.
— Вчера я так думал.
— А сегодня?
— Сегодня вижу, что можно лучше.
— Так ты никогда ничего не закончишь.
— Лучше закончить не всё, чем оставить то, за что потом будет стыдно.
В этом споре можно увидеть не только юношеское самолюбие, но и требовательность, которая со временем станет одной из важных особенностей его творческой судьбы.
В 1910 году жизнь Галактиона резко изменилась. Он покинул духовную семинарию. Одним из тяжёлых обстоятельств этого времени стала смерть его близкого товарища, молодого литератора Кучу Кавтарадзе, известного под именем Демон.
Для Галактиона это была не просто потеря знакомого человека. Молодые люди, объединённые литературными интересами, нередко воспринимают друг друга как спутников на ещё не пройденном пути. Они делятся замыслами, обсуждают прочитанное, спорят о будущем, строят планы. В таком возрасте дружба может стать частью самого представления о жизни.
И вдруг одного из них не становится.
Можно представить, как Галактион вновь и вновь возвращался мыслями к недавним разговорам, пытаясь понять, что осталось несказанным. Но смерть не оставляет возможности задать последний вопрос. Она обрывает разговор там, где человеку кажется, что он только начался.
Мы не будем приписывать ему конкретных слов или мыслей, которых не сохранили свидетельства. Но сам факт этой утраты позволяет понять, насколько тяжёлым могло быть переживание юноши, для которого дружба и литература были тесно связаны.
В том же году Галактион начал работать учителем в селе Парцхнали. После закрытия школы он продолжил педагогическую деятельность в районе Батуми.
Так перед ним открылся ещё один мир — не семинарский и не литературный, а повседневный мир людей, которым приходилось трудиться, растить детей, заботиться о хозяйстве и думать о завтрашнем дне.
Учительская работа требовала терпения. Нужно было объяснять, повторять, следить за тем, чтобы ученики усваивали материал. Здесь уже нельзя было ограничиться собственными мыслями: необходимо было находить слова, понятные другим.
Возможно, именно этот опыт помогал ему иначе взглянуть на человеческую жизнь. В литературе он мог искать сложные образы и необычные сочетания слов, а в повседневности видел людей, чьи судьбы складывались из простых забот и тяжёлого труда.
Он был молод, и его собственная жизнь ещё только начиналась. Но теперь он знал не понаслышке, что за пределами учебных заведений существует множество человеческих судеб, каждая из которых имеет свою цену.
В июне 1911 года Галактион прекратил педагогическую деятельность и переехал в Кутаиси. Там он стал работать в редакциях газет и журналов, среди которых были «Колхида», «Мнатоби» и «Танамедрове азри».
Переход к газетной и журнальной работе был важным шагом. Теперь он находился ближе к людям, которые ежедневно занимались литературой и общественной мыслью. Печатное слово становилось не только способом выражения собственных чувств, но и частью профессиональной жизни.
Редакционная среда была особым миром. Здесь обсуждали рукописи, сроки публикаций, темы будущих материалов, спорили о языке и стиле. Автору приходилось сталкиваться с чужими требованиями и мнениями, иногда соглашаться, иногда отстаивать собственную позицию.
Для Галактиона это был новый опыт, который постепенно приближал его к самостоятельной литературной судьбе.
В 1912 году он принял участие в литературном конкурсе газеты «Тема». Его стихотворение «Невидимый» получило третью премию.
Третья премия — не вершина литературной славы, но для молодого автора это было важное признание. Его работа оказалась среди отмеченных жюри. Значит, написанное им уже могло привлечь внимание не только близкого круга знакомых.
Можно представить, как он узнал о результате.
— Галактион, ты слышал?
— Что случилось?
— Твоё стихотворение отмечено.
— Какое?
— «Невидимый». Третья премия!
Он мог переспросить, словно не сразу поверил услышанному.
— Третья?
— А ты рассчитывал сразу на первую?
— Я рассчитывал, чтобы прочитали.
— Прочитали. И оценили.
— Значит, нужно писать дальше.
Возможно, именно так он и отнёсся к этой новости: с удовлетворением, но без окончательного успокоения. Для человека, который только начинает путь, признание может стать поддержкой, но оно не освобождает от необходимости работать дальше.
Впереди был первый поэтический сборник. До его выхода оставалось ещё два года. Но теперь Галактион уже прошёл несколько важных ступеней: от ученических рукописей к публикациям, от семинарской жизни к самостоятельной работе, от первых литературных знакомств к участию в конкурсе.
Он постепенно становился частью грузинской литературной среды.
И всё же главное оставалось впереди. Галактиону предстояло не просто опубликовать книгу, а заявить о себе как о поэте, обладающем собственным голосом. Он должен был пройти путь от молодого автора, которого замечают отдельные читатели, до человека, чьи стихи начинают жить в сознании целого поколения.
Пока же он продолжал искать.
В его жизни уже были потери, перемены и первые успехи. Но ни одно из этих событий ещё не давало окончательного ответа на вопрос, кем он станет.
Ответ должен был появиться в стихах.
Глава шестая. Книга, которой он ждал
К лету 1914 года Галактион уже не был тем юношей, который когда-то робко показывал товарищам первые рукописные строки. За его плечами оставались годы учёбы, учительская работа, редакционные будни, литературные знакомства и первые признания. Он успел узнать и радость удачи, и горечь потерь, и то особое беспокойство, которое испытывает человек, когда чувствует: всё, что он делает, ещё не соответствует тому, чего он от себя ждёт.
Но теперь у него появилась возможность сделать нечто действительно важное.
Его первая книга готовилась к изданию.
Издатель Тутку Гварамия объявил о скором выходе сборника. В газетах и журналах появилось сообщение, в котором говорилось, что в книгу войдут фотография автора, его биография, стихи, в том числе ранее не публиковавшиеся, а также статьи Ипполита Вартагавы, Ивана Гомартели и Михаила Цулукидзе.
Для молодого поэта это было большим событием. Книга должна была представить его читателю не как автора отдельных стихотворений, появлявшихся в периодике, а как самостоятельную литературную личность.
Впрочем, сама подготовка книги ещё не означала, что всё складывалось легко. Издание требовало средств, организационных усилий и терпения. Необходимо было собрать рукописи, определить состав сборника, подготовить материалы, договориться с издателем. Вся эта работа была далека от романтического представления о поэте, который только пишет стихи и ждёт, когда они принесут ему славу.
Галактиону приходилось заниматься обычными, порой утомительными делами. Но теперь у них была особая цель.
Можно представить, как однажды он получил от издателя очередную новость.
— Книга скоро выйдет, — сказал бы Тутку Гварамия.
— Скоро — это когда?
— Терпение, молодой человек. Книги не появляются по одному желанию автора.
— Я понимаю.
— Нет, пока ещё не понимаете. Вам кажется, что главное — написать стихи. Но до того, как читатель возьмёт книгу в руки, предстоит сделать ещё немало.
Галактион мог улыбнуться.
— Главное, чтобы он всё-таки взял её в руки.
— Вот это уже зависит от вас.
Этот разговор — художественная реконструкция. Но в нём есть вполне реальная сторона литературного труда: между рукописью и книгой всегда лежит работа, которую читатель обычно не замечает.
В июне, в Кутаиси, наконец вышел первый сборник стихотворений Галактиона Табидзе. Он назывался просто — «Стихи». В книгу вошло 157 произведений.
Сто пятьдесят семь стихотворений — целый мир, собранный под одной обложкой. Для самого автора каждое из них было частью пройденного пути. Одни строки могли быть написаны давно, другие появились сравнительно недавно. Какие-то произведения уже встречались читателям на страницах периодических изданий, какие-то впервые покидали рукописные тетради.
Теперь они становились книгой.
Возможно, Галактион долго рассматривал её первые экземпляры, перелистывал страницы, останавливался на отдельных стихотворениях. В такие минуты автор видит не только напечатанные слова. Он вспоминает время, когда они возникали, обстоятельства, при которых были написаны, людей и переживания, оставивших след в его памяти.
Книга становится своеобразным отражением прожитых лет.
Но после выхода наступает другая, не менее важная пора — встреча с читателем.
Что произойдёт дальше? Примут ли книгу? Поймут ли её? Найдутся ли люди, которым близок этот голос?
Ответ не заставил себя долго ждать.
За два месяца был распродан весь тираж — две тысячи экземпляров.
Для молодого поэта это было серьёзным успехом. Книга нашла своего читателя, а имя Галактиона стало заметнее в литературной жизни Грузии.
Однако сам успех ещё не означал, что автор мог считать свой путь завершённым. Напротив, теперь перед ним возникала новая ответственность. После первой книги уже нельзя было оставаться только начинающим литератором. Читатель ждал продолжения, а сам поэт должен был доказать, что его первая удача не случайность.
Возможно, именно в такие дни он особенно остро ощущал разницу между внешним признанием и внутренней неудовлетворённостью. Люди могли хвалить его стихи, но он сам знал, сколько ещё не написано, сколько осталось несказанным.
Литературная судьба не заканчивается выходом первой книги. Иногда именно с неё начинаются самые трудные вопросы.
И Галактион уже был готов задавать их самому себе.
Глава седьмая. Голос, который услышали
Лето 1914 года стало для Галактиона временем, когда его имя всё чаще звучало в литературных кругах. Он участвовал в вечерах, встречался с писателями, знакомился с читателями. Поэзия постепенно выводила его за пределы привычного круга молодых авторов.
В мае он принял участие в литературном вечере, устроенном поэтом Гелой, настоящее имя которого было Барнаба Галазония. После выступления грузинские писатели собрались в кутаисском «Семейном саду» и сделали памятную фотографию.
Возможно, на этом снимке каждый старался выглядеть серьёзным, как и полагалось человеку литературы. Но за фотографиями всегда остаётся то, чего объектив не способен передать: разговоры до и после съёмки, шутки, споры, случайные замечания, первые впечатления друг о друге.
Галактион находился среди людей, для которых слово было профессией, призванием и способом существования.
В июне он участвовал в литературных вечерах, посвящённых поэту Иродиону Евдошвили. Подобные встречи были важной частью культурной жизни того времени. Литература существовала не только в печатных изданиях. Она звучала со сцены, встречалась с публикой, становилась предметом обсуждения и споров.
Молодой поэт постепенно привыкал к тому, что его произведения читают вслух, что на него смотрят слушатели, что после выступления к нему могут подойти незнакомые люди.
Это совершенно иное испытание, чем публикация стихотворения.
На бумаге читатель остаётся один на один с авторским словом. На литературном вечере между ними возникает непосредственная связь. Поэт видит лица, замечает внимание или усталость, чувствует реакцию зала. Иногда одно движение, один взгляд говорят больше, чем длинная похвала.
Галактион, вероятно, не сразу привык к такой открытости. Внутренний мир человека, который привык работать в одиночестве, не всегда легко переносит публичность. Но если он хочет, чтобы стихи жили, ему приходится выходить к людям.
Осенью литературная жизнь продолжалась, а вместе с ней росли и ожидания, связанные с именем Табидзе.
Особое место в его судьбе занимало признание старшего поколения грузинской литературы. В своей позднейшей автобиографической записи Галактион упоминал, что выход первой книги был встречен с восхищением Акакием Церетели.
Для молодого поэта это было чрезвычайно важно. Акакий Церетели был не просто известным писателем. Его имя принадлежало к числу тех, которые определяли духовную жизнь Грузии. Его стихи знали, его авторитет признавали, его отношение к литературе имело большое значение для современников.
Получить признание такого человека — значит почувствовать, что твоя работа замечена не только сверстниками, но и представителем поколения, уже вошедшего в историю.
Не станем придумывать личную встречу или конкретные слова Акакия: достоверно сохранилось свидетельство Галактиона о его восхищённом отношении к первой книге. Но само это признание позволяет представить, какое значение оно могло иметь для молодого автора.
Возможно, в душе Галактиона тогда смешались радость и тревога.
Радость — потому что его услышали.
Тревога — потому что теперь необходимо было соответствовать тому, что от него ожидали.
В литературе признание редко становится окончательным покоем. Оно скорее открывает следующую дверь, за которой автор снова остаётся один со своим листом бумаги.
В ноябре 1914 года в газете «Новая Иверия» появилось объявление о предстоящем литературном вечере в городском театре Кутаиси. Вечер предназначался в пользу молодого поэта Галактиона Табидзе, который намеревался продолжить образование.
Двадцать седьмого ноября вечер состоялся.
В этом событии была особая человеческая сторона. Поэт, чья первая книга уже нашла своего читателя, всё ещё нуждался в поддержке, чтобы продолжать учиться и работать. Признание не избавляло его от материальных трудностей. Литературная известность и повседневная обеспеченность не всегда идут рядом.
Можно представить, как перед началом вечера он стоял за кулисами и прислушивался к шуму зрительного зала.
— Уже много людей? — спросил бы он.
— Зал постепенно заполняется.
— А кто будет читать?
— Сегодня всё устроено. Не беспокойтесь.
— Я не беспокоюсь.
Но он мог беспокоиться. Ведь даже человек, привыкший к публичным выступлениям, испытывает особое чувство, когда понимает, что сегодняшний вечер посвящён ему самому.
За кулисами пахло деревом, пылью и театральными тканями. Где-то хлопнула дверь, послышались шаги, кто-то позвал участников. Галактион поправил одежду и посмотрел в сторону сцены.
Возможно, в эту минуту он подумал о матери. О том, как много пришлось ей сделать, чтобы он получил образование и возможность заниматься литературой. О Чквиши, откуда начался его путь. О первых тетрадях и рукописях, которые теперь превратились в настоящую книгу.
А затем открылась дверь, и его позвали.
Мы не знаем, какие именно чувства сопровождали его в тот вечер, какие разговоры происходили за кулисами и что он сказал после выступления. Но известно, что литературный вечер состоялся и был связан с его намерением продолжить образование.
Для молодого автора это было не только признание, но и поддержка людей, которые верили в его способности.
И, пожалуй, именно здесь проявлялась важная особенность его положения: он уже становился заметным поэтом, но ещё не переставал быть человеком, которому приходилось искать средства для учёбы и продолжения творческой работы.
Такова была цена первых шагов к признанию.
Глава восьмая. Когда мир стал тревожным
В 1914 году мир начал стремительно меняться. В Европе разгорался пожар войны, который вскоре охватил множество стран и народов. События, происходившие далеко от Грузии, постепенно становились частью повседневных разговоров, газетных сообщений и человеческих тревог.
Для поэта война не могла быть только политической новостью. Она означала человеческие судьбы, разрушенные надежды, неизвестность, страх и ожидание беды.
Галактион жил в Грузии, входившей тогда в состав Российской империи. До него доходили вести с фронтов, сообщения о военных потерях, разговоры о будущем. Привычный мир, который ещё недавно казался достаточно устойчивым, становился всё более непредсказуемым.
В литературной жизни это тоже ощущалось.
Писатель уже не мог полностью отделить собственное творчество от происходящего вокруг. Даже если он не собирался становиться политическим публицистом, сама эпоха заставляла его задумываться о судьбе человека и общества.
Галактион начал готовить вторую книгу. В его замыслах были новые произведения, отклики на события времени, стихи, в которых он пытался осмыслить происходящее.
Но издание этой книги столкнулось с препятствием: власти не разрешили её выпуск.
Для молодого автора это было тяжёлым ударом. Только что первая книга принесла ему признание, и казалось, что перед ним открывается возможность свободно продолжать работу. Но теперь он столкнулся с ограничением, которое не зависело от качества стихов и желания читателей.
Можно представить, как он обсуждал эту новость с человеком из издательской среды.
— Значит, книгу не разрешили?
— Пока нет.
— Почему?
— Слишком тревожное время. Содержание вызывает вопросы.
— Но это стихи.
— Вы прекрасно знаете, что в стихах иногда говорят больше, чем в газетных статьях.
— И что теперь?
— Придётся ждать.
Галактион мог замолчать. Он понимал, что спорить с решением властей бесполезно. Но принять его как нечто естественное было ещё труднее.
Это художественная реконструкция разговора, однако сама история с запрещённой к изданию второй книгой отражена в биографической хронике.
В июле Галактион провёл время в родном Чквиши.
Возвращение домой после нескольких лет городской жизни всегда имеет особое значение. Человек приезжает в знакомое место, но уже не является тем, кем был прежде. Деревня остаётся прежней лишь отчасти. Меняется и сам возвращающийся.
Он мог пройти по знакомой дороге, остановиться у старого дома, встретить людей, которые помнили его мальчиком. Кто-то наверняка спрашивал о жизни в городе, о книге, о литературе.
— Ну что, теперь ты настоящий писатель? — мог пошутить кто-нибудь из знакомых.
— Не знаю, — ответил бы Галактион.
— Как же не знаешь? Книгу выпустил!
— Книга — это ещё не вся жизнь.
— А что же тогда?
— То, что ещё предстоит написать.
В такой реплике можно услышать и юношескую требовательность, и нежелание останавливаться на достигнутом.
Родная земля могла дать ему временное ощущение покоя. Здесь не нужно было доказывать своё место в литературном мире, не требовалось отвечать на ожидания редакторов и читателей. Здесь существовали знакомые дороги, привычные лица, память детства.
Но даже в родных местах он не мог забыть о том, что происходило в мире. Война продолжалась. Известия становились всё тревожнее, а надежда на скорое возвращение прежней жизни постепенно исчезала.
В августе Галактион снова участвовал в литературном вечере в Кутаисском театре. Литературная деятельность продолжалась, несмотря на общую неопределённость.
Ему предстояло решить, как жить дальше: продолжать образование, работать, писать, искать возможности для публикации новых произведений. Молодой поэт находился на перепутье, хотя, возможно, ещё не осознавал всей глубины предстоящих перемен.
В ноябре вновь состоялся литературный вечер в его пользу. В газетном объявлении говорилось, что Галактион намерен продолжить учёбу, а собранные средства должны были помочь ему осуществить этот план.
Всё это показывает, насколько непросто складывалась его жизнь. За внешним признанием скрывались материальные заботы, необходимость искать поддержку, зависимость от издательских решений и желание продолжать образование.
Но он не отступал.
К концу 1914 года Галактион уже имел первую книгу, читательское внимание, признание старших литераторов и опыт публичных выступлений. Одновременно он пережил отказ в публикации следующего сборника и столкнулся с неопределённостью времени.
Он ещё не знал, что впереди его ждут новые города, встречи с выдающимися русскими поэтами, большая любовь и тяжёлые испытания. Но теперь его судьба всё заметнее выходила за пределы привычного жизненного круга.
Мальчик из Чквиши стал автором книги, которую читали в разных уголках Грузии.
И всё же, когда наступал вечер и вокруг становилось тихо, ему по-прежнему приходилось оставаться наедине с самим собой.
Возможно, именно в такие минуты он особенно ясно понимал: признание не избавляет человека от одиночества. Иногда оно лишь делает это одиночество заметнее.
Глава девятая. Дорога на север
В тот год Галактион особенно часто возвращался мыслями к Москве. Город этот уже однажды возникал в его воображении как далёкое пространство большой литературы, где жили и работали люди, чьи имена он знал по книгам. Теперь возможность увидеть их собственными глазами перестала быть мечтой.
Он собирался в дорогу без особой торжественности. Несколько вещей, бумаги, тетради, необходимые деньги — всё это помещалось в небольшой дорожный багаж. Но самое важное он вёз с собой не в чемодане. Это были стихи, вопросы, сомнения и ожидания, которые за последние годы накопились в нём.
Накануне отъезда один из знакомых спросил:
— Надолго уезжаешь?
— Пока не знаю.
— А что собираешься там делать?
— Смотреть, слушать, знакомиться.
— И всё?
— А разве этого мало?
Собеседник усмехнулся:
— Ты, поэты, умеете находить занятие даже там, где другие ничего не замечают.
— Вот потому-то нам и приходится путешествовать, — ответил Галактион.
Разговор этот — художественная реконструкция, но он передаёт одну из важных особенностей его характера: желание наблюдать, сопоставлять, искать смысл за внешней стороной событий.
Дорога постепенно уводила его от знакомых мест. За окном менялись станции, пейзажи, лица. В вагоне говорили о войне. Она уже давно перестала быть далёким событием, о котором можно прочитать в газете и забыть. Люди обсуждали мобилизацию, письма с фронта, цены, слухи, судьбы близких.
Один пассажир, пожилой человек с усталым лицом, долго смотрел в окно, а потом повернулся к соседу:
— Всё говорят, скоро закончится. Только каждый месяц всё хуже.
— Кто знает, — ответил тот. — Может, ещё год, и всё переменится.
— Год? Да за год можно потерять целую жизнь.
Галактион слушал молча. Он не вмешивался, но запомнил интонацию последней фразы. В ней было больше правды, чем в многочисленных газетных рассуждениях.
Москва встретила его шумом улиц, движением экипажей, людскими толпами и особой городской энергией. Здесь жизнь словно не желала останавливаться, даже когда за её пределами бушевала война. Магазины работали, театры принимали публику, в редакциях спорили о новых книгах, в литературных кругах обсуждали будущее искусства.
Галактион чувствовал себя одновременно уверенно и немного растерянно. Он приехал не как случайный путешественник. За ним уже стояла первая книга, которую читали на родине. Но здесь его имя ещё не было известно большинству людей.
Он оказался в положении человека, которому предстоит начать знакомство заново.
В Москве ему удалось встретиться с Александром Блоком, Валерием Брюсовым и Константином Бальмонтом. Для молодого грузинского поэта это были важные встречи. Он увидел людей, чьё творчество давно существовало в его внутреннем мире.
Особенно сильное впечатление производило само ощущение близости литературы. В книгах великие поэты казались почти недосягаемыми. В жизни они были людьми со своими привычками, усталостью, настроением, манерой говорить и слушать.
Галактион понимал, что нельзя ожидать от встречи с известным автором какого-то волшебного откровения. Поэзия не передаётся от человека к человеку вместе с рукопожатием. Но увидеть, как живёт и мыслит настоящий мастер, было для него чрезвычайно важно.
Представим одну из таких встреч — не как документально записанный разговор, а как художественную сцену, в которой выражено его состояние.
В комнате было достаточно тихо. Галактион держал в руках свои бумаги, стараясь не показывать волнения. Он не хотел выглядеть человеком, который приехал просить признания. Ему хотелось прежде всего понять.
— Вы из Грузии? — спросили его.
— Да.
— И пишете стихи?
— Пытаюсь.
— Почему «пытаюсь»? Разве вы не издали книгу?
— Издал. Но это ещё не означает, что всё получилось.
— Вы слишком строги к себе.
— Возможно. Но если перестать быть строгим, можно однажды обнаружить, что давно ничего не ищешь.
Собеседник мог бы улыбнуться.
— А что вы ищете?
Галактион немного помолчал.
— Свой голос. Чтобы он был слышен даже тогда, когда я не называю своего имени.
Он не мог знать, насколько близко подбирается к одной из главных задач собственной жизни. Поэту предстояло ещё много работать, пережить признание и разочарования, увидеть, как меняется литературная мода. Но уже тогда он понимал, что подлинное творчество не может состоять из подражания.
Встречи с Блоком, Брюсовым и Бальмонтом были для него не столько уроками определённой школы, сколько возможностью увидеть разные пути поэзии.
Валерий Брюсов представлял собой особый тип литературной организованности и воли. Блок — иной мир, в котором личное чувство и историческое предчувствие соединялись с музыкальностью стиха. Бальмонт был связан с другой, более свободной и музыкальной стихией символизма.
Галактион не обязан был выбирать кого-то одного. Он мог учиться у каждого, оставаясь самим собой.
Позднее он побывал и в Петрограде. Северная столица произвела на него иное впечатление. Здесь было больше строгости, пространства и холодной торжественности. Вода, мосты, каменные фасады, изменчивое небо создавали настроение, которое трудно было спутать с московским.
Однажды, остановившись у набережной, он долго смотрел на реку. Рядом двое прохожих спорили о войне.
— Не может же это продолжаться бесконечно!
— История ничего не обещала нам насчёт сроков.
— А людям что делать?
— Жить, пока дают.
Галактион отвернулся от собеседников. Ему показалось, что в этих простых словах заключено что-то от всей эпохи.
Он думал о Грузии, о знакомых улицах Кутаиси и Тифлиса, о литературной среде, в которой начинался его путь. Теперь всё это представлялось ему частью большого мира. Родина не стала меньше оттого, что он увидел другие города. Напротив, она обрела для него новый масштаб.
Возвращаясь, Галактион вёз с собой не только впечатления от встреч. Он привозил новые требования к самому себе. Ему хотелось писать точнее, глубже, свободнее. Он всё меньше удовлетворялся тем, что могло вызвать одобрение знакомых, и всё больше думал о том, что останется после него.
Впереди была другая дорога — не железнодорожная, а внутренняя. И на ней ему предстояло разобраться с вопросами, которые нельзя было решить ни одной литературной встречей.
Глава десятая. Ольга
Галактион познакомился с Ольгой Окуджавой ещё до того, как его имя стало широко известно. Их сближение началось не с громких признаний и не с обещаний, а с человеческого интереса, который постепенно приобретал всё большее значение.
Ольга была молодой женщиной с собственными взглядами и убеждениями. Она принадлежала к семье, где общественные события воспринимались не как отвлечённые разговоры, а как часть личной судьбы. В её окружении обсуждали политику, будущее страны, положение людей, необходимость перемен.
Галактион тоже не был равнодушен к происходящему, но его главным способом познания мира оставалась поэзия. Он мог долго размышлять над одной фразой, над взглядом человека, над случайной встречей. Там, где другой видел событие, он иногда видел целую историю.
Они были разными. И именно это различие могло притягивать их друг к другу.
Встречи постепенно становились привычными. Иногда разговор начинался с литературных новостей, иногда — с повседневных дел. Но Галактион всё чаще замечал, что ждёт не столько самой встречи, сколько возможности услышать голос Ольги.
Однажды он пришёл к ней с небольшой тетрадью.
— Опять стихи? — спросила она.
— А ты ожидала, что я принесу пирог?
— Пирог был бы полезнее.
— Значит, стихи сегодня проигрывают?
— Я этого не сказала. Просто человек не может всю жизнь питаться стихами.
— Поэты, к сожалению, иногда пытаются.
— И чем это заканчивается?
— Обычно тем, что они пишут ещё одно стихотворение.
Ольга рассмеялась.
— Ты умеешь отвечать так, чтобы ничего не объяснить.
— Это профессиональное качество.
— Нет, Галактион. Иногда мне хочется услышать от тебя простой ответ.
— Например?
— Что ты думаешь о завтрашнем дне.
Он посмотрел на неё внимательнее.
— Я думаю, что он наступит.
— Это я и без тебя знаю.
— А остальное зависит от того, что мы с ним сделаем.
— Вот теперь ты говоришь почти как человек, а не как поэт.
— Неужели это так заметно?
Она снова улыбнулась, но разговор не закончился шуткой.
— Ты собираешься всю жизнь писать? — спросила Ольга.
— Если смогу.
— А жить?
— Разве это разные вещи?
— Для тебя, может быть, нет. Для других — иногда очень даже разные.
Галактион задумался. Ему хотелось ответить красиво, но он почувствовал, что сейчас это было бы неуместно.
— Я не знаю, каким буду через десять лет, — сказал он наконец. — Но знаю, что не хочу перестать писать.
— А если придётся выбирать между стихами и человеком?
— Почему ты думаешь, что обязательно придётся?
— Потому что ты иногда исчезаешь в своих мыслях так, будто вокруг никого нет.
Он хотел возразить, но не нашёл убедительных слов.
Ольга не требовала, чтобы он отказался от поэзии. Ей хотелось знать, есть ли в его жизни место для неё самой. И это было справедливое желание.
Их отношения развивались в то время, когда будущее становилось всё менее определённым. Война меняла привычный уклад, политические разговоры приобретали всё большую остроту, а молодые люди вокруг них всё чаще задумывались о том, что будет дальше.
Ольга была связана с кругом людей, для которых общественная деятельность имела большое значение. Её семья не могла не интересоваться тем, кто станет её мужем и как сложится их совместная жизнь.
Галактион же был молодым поэтом, чья известность ещё не обеспечивала материальной устойчивости. Он мог говорить о будущем, но не всегда мог предложить конкретный план.
Именно здесь начинались трудности.
В один из дней разговор о них возник в доме Ольги. Родственники не были уверены, что Галактион сможет обеспечить ей спокойную жизнь. Их сомнения не обязательно были проявлением неприязни. Они могли опасаться, что талантливый, но неустроенный молодой человек окажется ненадёжным спутником.
— Он хороший человек, — сказала Ольга.
— Мы этого не отрицаем.
— Тогда почему вы против?
— Потому что хорошего человека недостаточно для семейной жизни.
— А чего ещё недостаточно?
— Одного таланта. Одних стихов. Нужно думать о завтрашнем дне.
— Я и думаю.
— Ты сейчас думаешь о том, что любишь его. А мы думаем о том, как ты будешь жить через несколько лет.
Ольга не сразу ответила.
— Разве вы можете заранее знать, как я буду жить?
— Мы хотим, чтобы ты не ошиблась.
— А если я ошибусь, это будет моя ошибка.
В комнате наступила тишина. Ольга понимала, что близкие тревожатся за неё, но не могла согласиться с тем, что её собственное решение не имеет значения.
Когда она встретилась с Галактионом, то не стала скрывать разговор.
— Твои родственники считают, что я не смогу дать тебе спокойной жизни, — сказал он, выслушав её.
— Они считают, что ты не сможешь дать её мне.
— И, возможно, у них есть основания.
Ольга посмотрела на него с удивлением.
— Ты согласен с ними?
— Я согласен с тем, что у меня нет богатства и что я пока не знаю, как сложится моя жизнь.
— А дальше?
— Дальше я не хочу обещать того, чего не могу гарантировать.
— Галактион, никто не может гарантировать будущее.
— Но человек должен отвечать за свои слова.
— Именно поэтому я и хочу услышать от тебя не красивое обещание, а правду.
Он долго молчал.
— Правда в том, что я люблю тебя, — произнёс он наконец. — И что мне страшно. Не потому, что я не хочу быть с тобой, а потому, что не знаю, сумею ли сделать тебя счастливой.
Ольга приблизилась к нему.
— А ты думаешь, я не боюсь?
— Ты не показываешь.
— Потому что я не пишу стихов о каждом своём страхе.
Он улыбнулся.
— Это, пожалуй, разумно.
— И ещё, Галактион. Я не прошу тебя обещать мне безоблачную жизнь. Я хочу, чтобы ты не убегал от трудностей в свои стихи.
Эти слова он мог запомнить надолго.
В их отношениях были и нежность, и споры, и ожидание. Иногда близость измерялась не количеством сказанных слов, а тем, насколько свободно люди могли молчать рядом друг с другом.
Ольга постепенно становилась для него не только любимой женщиной, но и человеком, перед которым нельзя было постоянно прятаться за поэтическими образами.
Он учился говорить проще.
Она училась понимать, что его молчание не всегда означает равнодушие.
И всё же различия между ними не исчезали. Они оставались частью их характеров и мировоззрения. В будущем эти различия станут особенно заметными, когда общественные потрясения заставят каждого определять своё отношение к происходящему.
Но тогда они ещё верили, что смогут преодолеть всё, что встретится на их пути.
Глава одиннадцатая. Две судьбы под одной крышей
К 1916 году отношения Галактиона и Ольги уже не были только историей молодых людей, которые встречаются и расстаются, пишут письма и ждут следующей возможности увидеть друг друга. Перед ними стоял вопрос о совместной жизни.
Галактион понимал, что решение о браке означает гораздо больше, чем признание в любви. Теперь ему предстояло думать не только о собственном будущем. В его жизни появлялся человек, чьи надежды и тревоги должны были стать частью его повседневности.
Ольга тоже не питала иллюзий. Она знала, что выходит замуж за поэта, для которого творчество не было ни развлечением, ни случайным увлечением. Оно составляло основу его внутренней жизни.
Возможно, в один из последних разговоров перед свадьбой она спросила:
— Ты когда-нибудь думаешь о том, какой будет наша жизнь?
— Часто.
— И что ты себе представляешь?
— Дом. Работу. Книги. Тебя.
— А если всё окажется не так, как ты представляешь?
— Тогда придётся жить не так, как представлял.
— Ты всегда находишь выход через какую-нибудь фразу.
— А ты всегда хочешь, чтобы я говорил без фраз.
— Потому что я собираюсь жить с тобой, а не с твоими стихами.
Галактион посмотрел на неё и засмеялся.
— Надеюсь, ты не собираешься запретить мне писать?
— Нет. Но иногда я буду требовать, чтобы ты отложил перо.
— Это уже серьёзная угроза.
— Привыкай.
В этой воображаемой сцене нет документально подтверждённых слов. Но она передаёт то, что могло быть важным для их будущего: Ольга хотела видеть рядом не только поэта, но и мужа, а Галактиону предстояло научиться соединять творческую свободу с семейной ответственностью.
Двадцать третьего августа 1916 года они обвенчались.
Событие, которое в биографической хронике обозначается одной датой, в человеческой жизни было гораздо большим. Венчание соединяло не только двух молодых людей, но и две семейные истории, два характера, два представления о будущем.
В этот день они не могли знать, насколько сложной окажется их дальнейшая судьба. Не могли предвидеть революции, перемены власти, преследования, разлуки и трагические события, которые позднее коснутся их семьи.
Они вступали в брак с надеждой на совместную жизнь.
После венчания им предстояло привыкать к новому положению. Теперь решения принимались не только каждым отдельно. Нужно было обсуждать бытовые вопросы, распределять расходы, договариваться о поездках, думать о будущем.
Поэт, который прежде мог позволить себе провести целый день над рукописью, теперь должен был учитывать интересы другого человека.
Однажды Галактион задержался за работой. Он не заметил, как прошло время. Ольга заглянула в комнату.
— Ты собираешься сегодня ужинать?
— Конечно.
— Когда?
— Сейчас.
— Ты сказал это час назад.
— Значит, я уже почти готов.
— К чему?
— К ужину.
Она посмотрела на стол, заваленный бумагами.
— Галактион, у тебя на столе больше стихов, чем еды в доме.
— Это временное положение.
— А когда оно изменится?
— Когда стихи начнут приносить достаточно денег.
— Значит, нам придётся подождать.
— Ты умеешь поддержать человека.
— Я умею напомнить ему, что он не один.
Он поднялся, отложил рукопись и подошёл к ней.
— Хорошо. Сегодня я выбираю ужин.
— Вот это уже поступок, достойный семейной хроники.
Они засмеялись.
Такие сцены, если представить их в повседневной жизни, важнее многих громких признаний. Семья создаётся не только в торжественные дни. Она складывается из привычек, мелких уступок, совместных решений, из умения вовремя отложить собственное занятие ради другого человека.
Но впереди у них были не только домашние заботы.
В 1916 году Галактион начал печататься в журнале «Голубые роги», связанном с грузинскими символистами. Для литературной жизни это было заметным событием. Молодая группа стремилась обновить грузинскую поэзию, обращалась к европейской культуре, искала новые формы и художественные средства.
Галактион оказался рядом с авторами, которые хотели изменить привычный литературный язык. Их объединяло стремление к новому, хотя каждый из них сохранял собственное представление о поэзии.
Однажды в литературной компании разговор зашёл о том, каким должен быть современный поэт.
— Старые формы уже не могут выразить сегодняшний мир, — сказал один из молодых авторов.
— А разве новая форма сама по себе делает стихотворение хорошим? — возразил другой.
— Без обновления невозможно движение.
— Но и без памяти невозможно настоящее искусство.
Галактион слушал спор, не спеша вступать в него.
— А вы что думаете? — спросили его.
— Я думаю, что форма должна служить стихотворению, а не стихотворение — форме.
— Это слишком просто.
— Возможно. Но простые вещи иногда труднее всего выполнить.
— Значит, вы не хотите примыкать к определённой школе?
— Я хочу писать хорошие стихи. Если для этого мне понадобится школа, я буду учиться. Если понадобится выйти из неё, придётся выйти.
Собеседники могли не согласиться с ним, но такая позиция вполне соответствовала его творческому характеру. Галактион не был обязан принимать всю программу какого-либо литературного направления только потому, что его произведения появлялись в журнале, связанном с этим направлением.
Его поэзия развивалась самостоятельно.
Вскоре супруги отправились в Москву. Теперь Галактион ехал туда вместе с Ольгой. Для него это был уже знакомый город, но сама поездка приобретала новый смысл. Прежде он приезжал как молодой автор, который стремился увидеть большую литературу. Теперь он путешествовал с женой, и впереди была совместная жизнь в городе, где им предстояло решать новые задачи.
Москва 1916 года была тревожной. Война продолжалась, общественные настроения менялись, политические разговоры становились всё острее. Старый порядок уже испытывал серьёзные потрясения, хотя до революции оставались месяцы.
Ольга внимательно следила за происходящим. Для неё политика не была отвлечённой темой.
— Ты думаешь, всё действительно изменится? — спросила она однажды.
— Всё когда-нибудь меняется.
— Я спрашиваю не о времени вообще.
— Я понимаю.
— Мне кажется, мы стоим на пороге чего-то большого.
Галактион задумался.
— Большие перемены не всегда приносят людям то, чего они ждут.
— Но без перемен тоже нельзя.
— Иногда человек хочет изменить весь мир, а потом не может разобраться в собственной жизни.
Ольга посмотрела на него.
— Ты опять говоришь как поэт.
— А ты опять хочешь, чтобы я говорил как политик.
— Нет. Я хочу, чтобы ты не оставался в стороне от того, что происходит вокруг.
— Я не остаюсь. Просто я не всегда вижу ответ там, где его видят другие.
Ольга не стала продолжать спор. Она знала, что Галактион не был равнодушным человеком. Но его отношение к событиям определялось прежде всего личным переживанием, нравственным чувством и стремлением понять человека.
Их различия никуда не исчезли после свадьбы. Они лишь стали частью общего дома.
Впереди лежали годы, которые проверят этот союз на прочность. История потребует от каждого собственных решений. Политические убеждения Ольги и поэтическое восприятие мира Галактионом не раз окажутся рядом с событиями, способными изменить жизнь миллионов людей.
Но пока они были молоды. Пока они могли строить планы, спорить, смеяться и надеяться.
В этой надежде не было ничего наивного. Человек не обязан заранее знать трагический конец собственной истории, чтобы иметь право на счастье.
Галактион и Ольга начинали совместную жизнь. И, как всякая молодая семья, они ещё верили, что многое зависит от них самих.
Глава двенадцатая. Время, вышедшее из берегов
Москва встретила 1917 год тревожным ожиданием. Война продолжалась, продовольственные трудности становились всё ощутимее, а разговоры о будущем страны приобретали всё более резкий характер. Вчерашние уверенные слова теперь звучали неубедительно. Люди спорили, предсказывали, обвиняли друг друга, но никто не мог сказать, что произойдёт завтра.
Галактион чувствовал, что прежний порядок жизни начинает разрушаться. Он видел это не только в газетах. Перемены входили в разговоры случайных знакомых, в очереди, в интонации людей, которые прежде старались не говорить о политике.
Ольга следила за событиями с особенным вниманием. Её интерес к общественной жизни был глубже, чем обычное любопытство. Она принадлежала к семье, в которой политические убеждения имели значение, и происходящее не могло оставить её равнодушной.
Однажды вечером она положила на стол газету.
— Читал?
Галактион оторвался от рукописи.
— Ещё нет. Что там?
— События развиваются быстрее, чем кто-либо ожидал.
Он взял газету, пробежал глазами заголовки.
— Люди давно говорят о переменах.
— Говорить и дождаться их — не одно и то же.
— А ты считаешь, что теперь всё будет иначе?
— Старое уже не удержится.
Галактион сложил газету.
— Но что придёт ему на смену?
Ольга не ответила сразу.
— Этого пока никто не знает.
— Значит, мы стоим перед неизвестностью.
— Мы давно перед ней стоим. Просто теперь это стало заметно всем.
Он посмотрел на жену. В её голосе не было легкомыслия. Она не воспринимала происходящее как увлекательное зрелище. Для неё перемены означали возможность иной жизни, но одновременно и опасность.
— Ты веришь, что всё может стать лучше? — спросил он.
— Я хочу в это верить.
— А если не станет?
— Тогда придётся бороться за то, чтобы стало.
Галактион снова взглянул на газету. Он не был человеком, которому легко принять готовый ответ. Его поэтическое восприятие мира заставляло видеть в политических событиях не только столкновение сил, но прежде всего судьбы людей.
Для одних революция была надеждой. Для других — страхом. Для третьих — потерей всего, что они считали привычным и незыблемым.
В феврале 1917 года в России произошла революция, завершившаяся падением монархии. Весть об отречении Николая II стала событием, которое невозможно было воспринимать как обычную новость.
Галактион переживал происходящее как поэт. Он не мог оставаться только наблюдателем. Вскоре в его творчестве появились отклики на революционные события, среди них стихотворения «Скорей знамена» и «Николай II».
Слово становилось способом зафиксировать время, которое стремительно уходило от людей.
В те дни поэт мог особенно остро ощущать противоречие между историей и личной жизнью. Он был женат, у него были собственные заботы, надежды и планы. Но происходящее вокруг словно требовало от каждого человека ответа на вопрос: на чьей стороне ты находишься и каким видишь будущее?
Ольга не скрывала своего отношения к переменам. Галактион же стремился понять их человеческую цену.
— Ты всё время возвращаешься к этим событиям, — сказала однажды Ольга, заметив его записи.
— Потому что они не отпускают.
— Ты пишешь о революции?
— Я пытаюсь понять, что она делает с человеком.
— А разве это не очевидно?
— Нет. Одни радуются, другие боятся, третьи уже думают о мести. История меняет вывески, но люди остаются людьми.
— Ты хочешь сказать, что ничего не изменится?
— Я хочу сказать, что перемена власти ещё не означает перемены человеческой природы.
Ольга задумалась.
— Но ведь нельзя требовать от людей терпеть несправедливость только потому, что они несовершенны.
— Нельзя, — согласился он. — Но нельзя и забывать о человеке, когда говоришь о справедливости.
Она посмотрела на него внимательно. В этих словах проявлялось то различие между ними, которое позднее будет возникать всё чаще. Ольга сильнее ощущала общественную сторону происходящего, Галактион — внутреннюю, нравственную. Но пока они могли спорить, не превращая разногласия в стену между собой.
В Грузии события также развивались стремительно. Старые политические связи ослабевали, возникали новые общественные силы, всё чаще звучали разговоры о национальном будущем. Галактион понимал, что ему необходимо вернуться на родину.
В 1917 году он вернулся в Грузию.
Возвращение не означало, что он намерен отказаться от московских впечатлений или прекратить общение с русской литературной средой. Напротив, увиденное и пережитое в России теперь становилось частью его внутреннего опыта.
Вскоре грузинские писатели поручили ему поездку в Москву, а затем в Петроград, где ему предстояло встретиться с ответственными представителями и обсудить вопросы, связанные с литературной жизнью. Это была уже не просто поездка молодого автора, стремящегося познакомиться с известными поэтами. Теперь он выступал в определённой мере от имени писательского сообщества.
Петроград встретил его атмосферой революционного напряжения. Город жил событиями, которые невозможно было отделить от повседневности. На улицах обсуждали политику, в учреждениях менялась обстановка, прежние авторитеты теряли силу.
Галактион наблюдал и записывал впечатления. Результатом этой поездки стало стихотворение «Несколько дней в Петрограде».
В нём для него важны были не только события, но и само состояние города, в котором история словно вышла из привычных берегов.
Он видел людей, которые ещё вчера жили обычной жизнью, а теперь оказались участниками событий огромного масштаба. Одни верили в новую эпоху, другие не понимали, что происходит, третьи пытались приспособиться к обстоятельствам.
В такие дни поэт особенно ясно ощущает, что никакое событие не существует отдельно от человеческих судеб.
Возвращаясь в Грузию, Галактион вёз с собой новые записи и новые вопросы. Он ещё не знал, какие ответы даст время. Но уже понимал, что его собственная жизнь, как и жизнь всей страны, вступает в совершенно другую полосу.
Глава тринадцатая. Между двумя мирами
К 1918 году Галактион продолжал находиться в Москве и Петрограде, где его жизнь складывалась уже не только вокруг литературных встреч. Время требовало приспосабливаться к новым обстоятельствам, искать работу, заботиться о будущем и не терять связи с родиной.
Москва становилась городом, в котором прежняя культурная жизнь испытывала серьёзные потрясения. Менялись учреждения, привычные общественные отношения, условия существования. Для человека, привыкшего к литературной среде, это означало необходимость искать новые возможности.
Галактион не хотел ограничиваться ролью приезжего наблюдателя. Он стремился получить новые знания и расширить собственные способности.
В 1918 году он окончил шестимесячные режиссёрские курсы Московской любительской сцены.
Этот факт может показаться неожиданным в биографии поэта, но он вполне соответствует его интересу к искусству в целом. Театр был для него ещё одной возможностью понять человека, характер, движение чувств и столкновение судеб.
Поэт, работающий со словом, нередко замечает в драматическом искусстве то, что не всегда доступно обычному читателю. На сцене человеческое переживание получает голос, жест, движение, становится видимым и слышимым.
Можно представить, как однажды после занятий он задержался в помещении, где проходили репетиции. На сцене ещё оставались декорации, кто-то убирал реквизит, в зале пахло пылью и деревом.
— Вы опять остались? — спросил преподаватель.
— Хотел посмотреть, как сцена выглядит без актёров.
— И что вы увидели?
— Пространство, в котором кто-то должен появиться.
— А если никто не появится?
— Тогда это будет просто помещение.
Преподаватель усмехнулся.
— Вы всё превращаете в поэзию.
— Наверное, иначе я не умею.
Разговор этот — художественная реконструкция, но он позволяет показать, что режиссёрские занятия могли дать Галактиону не только практические навыки, но и новый взгляд на художественное действие.
Театр учил видеть произведение целиком. Здесь недостаточно было одной красивой реплики или сильного монолога. Необходимо было, чтобы поступки персонажей имели смысл, чтобы сцены развивались естественно, чтобы зритель верил происходящему.
Впоследствии этот опыт мог пригодиться ему и в литературной работе.
Однако Москва не становилась для него окончательным домом. Связь с Грузией оставалась важнейшей частью его жизни. Он знал, что там формируется новая государственность, что общественные и культурные процессы приобретают особое значение.
Двадцать шестого мая 1918 года была провозглашена независимость Грузии.
Это событие имело огромное значение для страны. После долгих лет пребывания в составе Российской империи грузинское общество получило возможность самостоятельно строить государственную жизнь.
Для Галактиона возвращение на родину теперь приобретало ещё один смысл. Он возвращался не просто в знакомую культурную среду, но в страну, которая переживала важнейший исторический период.
Летом 1918 года он вернулся в Грузию.
Можно представить, что в дороге он думал о том, как изменится его жизнь теперь. Москва дала ему новые знания, встречи и впечатления. Но родная земля по-прежнему оставалась тем местом, где его творчество могло обрести собственный голос.
Ольга тоже возвращалась вместе с ним. Для неё Грузия была не только родиной мужа, но и пространством, где пересекались семейные, общественные и культурные связи.
— Ты рад, что мы возвращаемся? — спросила она.
— Да.
— Не жалеешь о Москве?
— Нет. Там многое было важным.
— Тогда почему так торопишься домой?
— Потому что там моя жизнь.
— А здесь?
— Здесь тоже.
Ольга улыбнулась.
— Ты опять отвечаешь так, что нельзя понять, где именно твоя жизнь.
— Наверное, она не помещается в одном городе.
— А я надеюсь, что хотя бы в одном доме мы сможем её устроить.
Галактион посмотрел на неё.
— Я тоже этого хочу.
В этих словах не было обещания лёгкого будущего. Но было желание сохранить то, что они создали вместе.
Грузия встретила их новой политической реальностью. Независимость открывала возможности, но одновременно ставила перед обществом сложные задачи. Нужно было строить государственные институты, решать экономические вопросы, определять отношения с соседями и искать место страны в меняющемся мире.
Литературная жизнь также переживала обновление. Писатели и поэты обсуждали задачи национальной культуры, спорили о традиции и новаторстве, о роли языка и ответственности художника перед обществом.
Галактион возвращался в эту среду уже с более широким опытом. Он успел увидеть русскую литературную жизнь, познакомиться с её представителями, побывать в городах, где происходили революционные события, и получить режиссёрскую подготовку.
Но главное его испытание было впереди.
Ему предстояло создать книгу, которая станет не просто продолжением первой, а настоящим художественным заявлением.
Он снова работал над стихами. Пересматривал рукописи, возвращался к прежним строкам, искал новые образы. Некоторые произведения, написанные в годы перемен, теперь могли войти в более цельное поэтическое пространство.
Ольга видела, что он всё больше погружается в работу.
— Ты опять не замечаешь времени, — сказала она.
— Сегодня нужно закончить.
— Ты говорил то же самое вчера.
— Значит, работа оказалась труднее, чем я думал.
— А завтра?
— Завтра будет другая работа.
— Галактион, ты когда-нибудь позволишь себе просто пожить?
Он отложил перо.
— Я ведь и живу.
— Иногда мне кажется, что ты только записываешь жизнь, вместо того чтобы участвовать в ней.
Он хотел возразить, но понял, что в её словах есть доля правды.
— Я постараюсь, — сказал он.
— Не обещай того, что трудно выполнить.
— Тогда я скажу иначе. Я буду помнить об этом.
Ольга подошла к столу, посмотрела на рукопись и осторожно положила рядом несколько листов.
— Только не забудь поесть.
— Вот это я точно смогу выполнить.
Она улыбнулась, а он вернулся к работе.
Глава 14. Возвращение в город перемен
Летом 1918 года Галактион Табидзе снова увидел родные горы.
Дорога домой казалась ему одновременно знакомой и чужой. За годы отсутствия изменилось многое: не только города, улицы и лица людей, но и само ощущение времени. Прежде оно текло размеренно, словно горная река, которая, несмотря на камни и пороги, всегда знает своё русло. Теперь же жизнь напоминала бурный поток, несущий с собой обломки прежнего мира.
Москва осталась позади. Там были месяцы учёбы, встречи, разговоры, театральные опыты, литературные впечатления. Там он соприкоснулся с другой культурой, с людьми, которые искали новые формы искусства и пытались понять, каким станет человек после великих потрясений. Но чем дальше уходил поезд от российской столицы, тем сильнее Галактион ощущал притяжение родной земли.
Он возвращался не прежним юношей.
В его памяти жили строки Александра Блока, интонации Брюсова, поэтическая свобода символистов. Он видел, как искусство способно преодолевать границы времени и языка. Но теперь ему предстояло ответить на более трудный вопрос: что должен сказать поэт своему народу, когда привычный мир рушится, а новый ещё не обрёл ясных очертаний?
Галактион не знал ответа. Возможно, именно поэтому он продолжал писать.
Тифлис встретил его шумом улиц, тревожными разговорами и ощущением непрерывного движения.
В городе пересекались разные судьбы и разные надежды. Одни говорили о свободе, другие — о революции, третьи пытались сохранить хотя бы остатки привычной жизни. В кофейнях и редакциях спорили о будущем страны, о литературе, о назначении искусства. Газетные полосы приносили новости, которые ещё вчера показались бы невероятными.
Галактион слушал больше, чем говорил.
Он замечал, как менялись лица знакомых людей. Прежние литературные споры теперь нередко уступали место политическим разногласиям. Вчерашние единомышленники оказывались по разные стороны баррикад, а люди, прежде далёкие друг от друга, неожиданно находили общий язык.
Поэт понимал: происходящее невозможно описать только словами о победах и поражениях. За громкими историческими событиями стояли обыкновенные человеческие судьбы. Человек мог приветствовать перемены и одновременно бояться их. Мог мечтать о справедливости, но не знать, какой ценой она будет достигнута.
Вечерами Галактион возвращался к своим рукописям.
Иногда он перечитывал написанное и чувствовал неудовлетворённость. Казалось, прежние строки уже не вполне соответствовали новому времени. Не потому, что они были ложными, а потому, что сам он стал другим. Внутри него накапливались впечатления, которым ещё предстояло найти форму.
Ему хотелось создать поэзию, в которой красота не была бы бегством от действительности, а действительность не уничтожала бы красоту.
Это было трудное равновесие.
Ольга оставалась рядом с ним, но их отношения не всегда были простыми.
Они принадлежали к одному времени, однако по-разному воспринимали его требования. Ольга была человеком убеждений и политических надежд. Её взгляды формировались под влиянием революционного движения, разговоров, событий, людей, веривших, что общество можно изменить решительным действием.
Галактион тоже не был равнодушен к происходящему. Его привлекали мечты о справедливости, о мире, в котором человеческое достоинство не зависело бы от происхождения и положения. Но поэт не мог полностью подчинить себя ни одной политической формуле.
Он видел то, чего не всегда замечали люди, увлечённые борьбой: за каждой идеей стоял живой человек, со своей слабостью, страхом, любовью и неповторимой судьбой.
Возможно, именно это различие постепенно становилось заметнее между супругами.
Представим один из их домашних вечеров. За окном темнел Тифлис. На столе лежали раскрытые рукописи, рядом остывал чай.
— Ты опять думаешь о стихах? — спросила Ольга.
— А разве это плохо?
— Нет. Только сейчас вокруг столько событий. Люди ждут перемен. Им нужно знать, на чьей ты стороне.
Галактион поднял глаза.
— Я на стороне человека, — ответил он после недолгого молчания.
— Это слишком общий ответ.
— Может быть. Но я не умею смотреть на человека только как на сторонника или противника.
Ольга не стала продолжать спор. Она знала, что перед ней не человек, которого можно убедить несколькими горячими словами. Галактион тоже понимал её: за убеждениями жены стояла не пустая увлечённость, а искренняя вера в возможность другого мира.
Они могли любить друг друга и всё же не совпадать в самом важном.
Эта сцена не является документально засвидетельствованным разговором супругов. Она передаёт возможное внутреннее противоречие двух людей, чьи взгляды на эпоху не всегда совпадали.
В 1919 году вышел новый сборник Галактиона — «Артистические цветы».
Для поэта эта книга стала важной вехой. Если первый сборник обозначил начало его самостоятельного пути, то новая книга открывала перед читателями мир уже сложившегося художественного голоса.
Название звучало необычно. В нём соединялись красота и искусственность, цветение и хрупкость, жизнь и искусство. Словно сам автор предлагал читателю войти в сад, где каждый цветок был создан не только природой, но и человеческим воображением.
Книга быстро привлекла внимание литературной среды.
Галактион почувствовал, что его услышали. Это было не просто приятное известие о выходе очередного сборника. За ним стояло признание долгого труда, бессонных ночей, сомнений, бесконечных исправлений и той внутренней работы, которую никто не видел.
Но известность не принесла ему полного спокойствия.
Поэт знал: литературное признание не освобождает человека от одиночества. Иногда оно даже усиливает его. Люди начинают видеть в авторе созданный им образ, ожидают от него определённых слов и поступков, а между тем сам автор продолжает меняться.
Галактион не хотел становиться пленником собственной славы.
Ему было важно сохранить право на сомнение, на внутреннюю свободу, на молчание. Он понимал, что однажды читатели могут потребовать от него совсем не того, что он захочет сказать. И тогда ему придётся выбирать между удобным ожиданием публики и собственной правдой.
Пока же впереди открывалась новая дорога.
В эти годы особенно остро ощущалась перемена самого Тифлиса.
Город жил на перекрёстке культур и исторических судеб. В его старых кварталах ещё сохранялись следы прежней эпохи, а новые политические и общественные силы стремились определить будущее страны.
По улицам двигались люди с разными языками, привычками и воспоминаниями. В домах обсуждали новости, в редакциях готовили новые номера журналов, в литературных кругах спорили о направлении грузинской поэзии.
Галактион наблюдал за всем этим с вниманием человека, который понимал: история не состоит только из дат и государственных решений. Она живёт в разговорах на кухнях, в ожидании писем, в тревоге матерей, в надеждах молодых людей, которые ещё не знают, что приготовило им будущее.
Он видел, как быстро меняется настроение общества. Ещё недавно многие ожидали, что политические потрясения принесут освобождение и обновление. Теперь всё яснее становилось, что любая эпоха требует от человека не только веры, но и способности выдержать последствия собственных надежд.
В 1921 году Грузия вошла в новый, драматический период своей истории. Для Галактиона это означало не только перемену политической власти. Менялась сама среда, в которой существовали писатели, художники, учёные и все, кто пытался сохранить самостоятельность мысли.
Поэт не мог остаться в стороне от этих событий.
Но и превратиться в простого летописца политической борьбы он не хотел. Его стихотворения должны были говорить о времени, однако не растворяться в его лозунгах.
Вскоре Галактион всё чаще думал о том, что его собственная судьба становится частью судьбы страны.
Он вспоминал Чквиши, материнский дом, ранние годы, первые стихи, семинарию, первые поездки, московские встречи. Всё это теперь складывалось в единую дорогу, хотя тогда, в начале пути, он не мог предвидеть её направления.
Поэт начинал понимать одну важную вещь: человек не выбирает время, в котором рождается, но отвечает за то, каким человеком остаётся внутри этого времени.
В его характере соседствовали чувствительность и упрямство, потребность в признании и желание укрыться от чужих взглядов. Он мог быть открытым и общительным, но в самые важные минуты предпочитал оставаться один на один со своими мыслями.
Эта двойственность сопровождала его с юности.
И теперь, когда литературное имя Галактиона становилось всё известнее, она проявлялась особенно отчётливо.
Внешний мир видел поэта, чьи книги читали и обсуждали. Внутренний мир оставался территорией, куда не всегда могли войти даже самые близкие люди.
Возможно, именно там рождались его лучшие строки.
Однажды вечером он долго сидел у окна с раскрытой тетрадью.
Город постепенно затихал. Где-то далеко раздавались голоса, хлопнула дверь, по мостовой проехала повозка. В комнате было тихо.
Галактион смотрел на чистую страницу.
Ему хотелось написать о времени, которое переживала Грузия. Но он не хотел ограничиваться описанием событий. Ему нужно было найти в них человеческий смысл.
Он думал о тех, кто верил в революцию, о тех, кто боялся её, о людях, потерявших близких, о молодых, которые только начинали жить. Думал об Ольге, о родных, о собственном будущем.
Затем взял перо.
Первая строка не пришла сразу. Он зачеркнул несколько слов, отложил тетрадь, снова вернулся к ней. Так рождались стихи — не из торжественной уверенности, а из мучительного поиска точного слова.
Он ещё не знал, что впереди его ждут новые литературные высоты, журнальные проекты, признание и испытания, которые окажутся гораздо тяжелее творческих сомнений.
Но одно он уже понимал: поэзия не может существовать отдельно от жизни, даже если поэт иногда мечтает спрятаться от неё.
Тифлис продолжал меняться. Вместе с ним менялся и Галактион Табидзе.
И всё же в глубине его души оставалось нечто неизменное — голос родной земли, который он услышал ещё в детстве и который не переставал звать его к себе.
Он вернулся в город перемен, но главная перемена происходила внутри него самого.
Глава 15. Молодая семья и старые противоречия
В доме, где теперь жил Галактион, всё чаще звучали два голоса. Один принадлежал ему, другой — Ольге. Иногда они говорили о самых простых вещах: о хлебе, о деньгах, о холоде в комнате, о том, куда пойти завтра. Но за этими обыкновенными разговорами скрывалось нечто большее. Два молодых человека пытались устроить общую жизнь в стране, где сама жизнь словно потеряла привычные очертания.
Они были очень разными. Галактион принадлежал миру, который невозможно было измерить ни заработком, ни положением, ни даже признанием. Он мог долго сидеть над одной строкой, возвращаться к ней снова и снова, забывая о времени. Ольга была деятельной, собранной, убеждённой. Её мысли чаще обращались к людям, к общественным событиям, к тому, что происходило за пределами комнаты. Она умела смотреть на жизнь прямо и требовала от неё ответа.
Когда они только сблизились, различия не казались препятствием. Напротив, в них, вероятно, заключалась часть взаимного притяжения. Ему нравились её решительность и внутренняя независимость; ей — необыкновенная одухотворённость молодого поэта, его способность видеть за обыденным нечто недоступное другим. Но любовь, которая легко переносит мечты, должна однажды встретиться с повседневностью.
В августе 1916 года Галактион и Ольга обвенчались. В архивных материалах Национального архива Грузии сохранилась и другая важная дата: гражданская регистрация их брака состоялась 15 октября 1921 года. Между этими датами лежали годы, в которых менялись города, правительства, человеческие убеждения и сама ткань привычной жизни.
Можно представить один из первых вечеров после свадьбы. За окном темнело. На столе лежали книги, несколько исписанных листов и раскрытая тетрадь. Ольга разбирала вещи, стараясь придать комнате вид настоящего семейного жилища. Галактион сидел у окна и смотрел на улицу.
— Ты опять ушёл куда-то далеко? — спросила она.
Он повернулся не сразу.
— Я здесь.
— Телом — да. А мыслями?
Галактион улыбнулся. Он не любил объяснять то, что ещё не успел понять сам.
— Иногда мне кажется, что слова приходят издалека. Если я не успею их записать, они исчезнут.
— А если я попрошу тебя помочь мне? Например, решить, что мы будем есть завтра?
Он поднялся, подошёл к столу и посмотрел на неё с виноватой нежностью.
— Тогда, наверное, придётся сначала подумать о завтрашнем дне.
Ольга засмеялась. В её смехе не было насмешки. Она любила его, но уже тогда понимала, что жить рядом с поэтом — не то же самое, что жить рядом с человеком, полностью принадлежащим дому. В Галактионе всегда оставалась какая-то часть, до которой нельзя было дотянуться рукой.
И всё же они начинали семейную жизнь с надеждой. Им хотелось верить, что трудности можно преодолеть, если двое смотрят в одну сторону. Но куда именно они смотрели? Для Ольги будущее всё теснее связывалось с общественными переменами. Для Галактиона главным оставалось слово — не лозунг, не призыв, а то внутреннее звучание, из которого рождалось стихотворение.
Вскоре их судьбы оказались связаны с дорогами между Грузией и Россией. Москва открывала перед Галактионом новые возможности. Там он соприкоснулся с русской литературной средой, встретился с поэтами, чьи имена давно жили в его воображении. Знакомство с Александром Блоком, Валерием Брюсовым и Константином Бальмонтом было для него не просто событием биографии. Перед ним открывался мир, в котором поэзия становилась самостоятельной духовной силой, не знающей государственных границ.
Но большой город не избавлял от одиночества. Человек может оказаться среди знаменитых имён, увидеть новые улицы, услышать чужую речь и всё-таки остаться наедине с тем, что происходит внутри него. Галактион привёз с собой грузинский язык, память о Чквиши, о материнском доме, о зелёных склонах родной земли. Чем шире становился его литературный горизонт, тем яснее он чувствовал, что его собственный голос должен вырасти именно из этой почвы.
Ольга тоже строила свои планы. Она стремилась к образованию, интересовалась общественной жизнью, не желала оставаться только спутницей известного поэта. В их отношениях возникало то напряжение, которое редко заметно посторонним. Оно не обязательно выражается в громких ссорах. Иногда достаточно одного невысказанного упрёка, одного ожидания, оставшегося без ответа, чтобы между близкими людьми появилась невидимая стена.
— Ты думаешь, что я не понимаю тебя? — могла бы спросить Ольга в один из таких вечеров.
— Я не думаю об этом.
— Вот именно. Ты вообще редко думаешь о том, что я чувствую.
Он поднял глаза. В её голосе звучала не только обида, но и усталость.
— Оля, я не хочу причинять тебе боль.
— Но ты не замечаешь, когда причиняешь её.
Галактион хотел ответить, однако слова, которые так легко приходили к нему в стихах, в домашнем разговоре вдруг становились беспомощными. Он мог написать о любви, о разлуке, о судьбе, но не всегда умел вовремя сказать простое человеческое слово.
Эта сцена — художественная реконструкция, попытка передать возможное напряжение их семейной жизни, а не запись подлинного разговора. Мы не знаем всех подробностей их домашних отношений и не должны подменять неизвестное выдуманной достоверностью. Но известно другое: их союз развивался в годы, когда личная жизнь постоянно испытывала давление истории.
В Грузии происходили события, которые не могли оставить равнодушным ни одного мыслящего человека. Крушение старого порядка, революция, политическая борьба, тревожные перемены — всё это входило в дома вместе с газетами, разговорами знакомых, внезапными отъездами и тревожными известиями. Для Ольги общественная жизнь была не отвлечённой темой. Она была частью её убеждений и круга близких людей. Галактион же всё острее ощущал, что политические страсти требуют от человека определённого ответа, тогда как поэт не всегда способен вместить сложность мира в готовую формулу.
Летом 1918 года он вернулся на родину. Возвращение не означало возвращения к прежней жизни. Тифлис менялся. На улицах встречались люди с разными надеждами и разными страхами. Вчерашние знакомые могли оказаться по разные стороны политических убеждений. Одни говорили о свободе, другие — о порядке, третьи ждали, когда закончится тревога и можно будет просто жить.
Галактион снова оказался среди грузинских литераторов. В его руках постепенно складывалась новая книга. Он работал над стихами, искал нужное звучание, возвращался к уже написанному. В 1919 году вышел сборник «Артистические цветы». Для поэта это было важное событие: его голос становился всё заметнее, а имя всё увереннее входило в литературную жизнь Грузии.
Но признание не решало семейных вопросов. Книга могла принести автору радость, могла укрепить его положение в литературной среде, но она не могла заменить близости, которую нужно было создавать каждый день. В доме по-прежнему существовали заботы, ожидания и разногласия. Иногда Галактион возвращался к рукописи в те минуты, когда Ольге хотелось поговорить. Иногда она уходила в свои дела, когда он надеялся увидеть её рядом.
Возможно, именно тогда он всё чаще начинал искать спасение в работе. Поэзия давала ему то, чего не могла дать повседневность: возможность собрать рассыпающийся мир в единое целое. В стихотворении боль могла обрести форму, одиночество — голос, а смутное предчувствие — ясный образ. Но в жизни всё оставалось труднее. Здесь нельзя было исправить неудачную строку и начать заново.
В последующие годы Галактион всё активнее участвовал в литературной жизни. Он работал с периодическими изданиями, выпускал собственный журнал, стремился объединять вокруг него авторов и читателей. В 1921 году под его редакцией выходил еженедельник «Ломиси», а в 1922–1923 годах издавался «Журнал Галактиона Табидзе». Эти занятия требовали не только таланта, но и настойчивости, организаторских способностей, умения договариваться с людьми. Поэт, которого привыкли представлять человеком одинокого вдохновения, всё чаще оказывался в самой гуще литературных дел.
В октябре 1921 года состоялась гражданская регистрация брака Галактиона и Ольги. Этот документ, хранящийся в Национальном архиве Грузии, возвращает нас к простой и важной стороне их истории. За именами, которые позднее войдут в книги и архивы, стояли два человека, однажды решившие связать свои судьбы. В документе сохранились их подписи. Они лаконичны и сдержанны, как и многие официальные свидетельства. Но за ними — годы общей жизни, надежд и испытаний.
Казалось бы, теперь у них было всё необходимое, чтобы начать спокойную семейную жизнь. Однако спокойствие всё дальше отступало. Вокруг усиливалось политическое давление, менялись правила общественной жизни, а прежние связи и убеждения могли стать источником опасности. Ольга оставалась человеком своих взглядов. Галактион всё больше понимал, что мир, в котором ему предстоит жить и писать, не будет простым и безопасным.
Он не мог предвидеть, что в будущем испытания окажутся гораздо страшнее нынешних разногласий. Он не знал, какую цену придётся заплатить Ольге за её убеждения и какую тень это наложит на его собственную жизнь. Пока же перед ним стояла задача, которую он считал главной: сохранить свой голос.
Вечерами он снова садился за стол. За окном шумел город, в соседних комнатах разговаривали люди, где-то хлопала дверь. Галактион наклонялся над бумагой. Ольга могла пройти мимо, остановиться на мгновение, посмотреть на него и ничего не сказать. Иногда молчание было добрее слов. Иногда оно означало, что каждый из них уже ушёл в свою сторону.
И всё-таки они ещё оставались рядом. Их общая жизнь не была ни безоблачной историей любви, ни простой историей несчастья. В ней было настоящее чувство, были надежды, взаимное притяжение и разочарования. Было время, которое не спрашивало у человека, готов ли он к испытаниям.
Галактион всё настойчивее уходил в пространство поэзии. Там он мог быть свободным хотя бы на мгновение. Но чем выше поднимался его внутренний мир, тем труднее становилось возвращаться к обыкновенным разговорам, к домашним заботам, к необходимости объяснять себя другому человеку. Он ещё не был одинок на вершине — до этого было далеко. Однако первые признаки той внутренней разобщённости, которая позднее станет одной из главных драм его судьбы, уже проступали в повседневной жизни.
А за окном продолжался Тифлис — шумный, тревожный, полный надежд и противоречий. Город жил своей историей, семья — своей. И Галактион, сам того не зная, приближался к порогу новой эпохи, в которой ему предстояло сделать ещё один выбор: как остаться поэтом, когда время требует от человека совсем другого.
Глава 16. Поэт среди революционных бурь
Тифлис встретил Галактиона не тишиной, а тревожным гулом. Казалось, сам город перестал доверять привычным звукам: шаги на мостовой звучали торопливее, голоса в кофейнях становились громче, а газетчики выкрикивали заголовки так, словно от каждого нового известия зависела судьба целой улицы. Люди спорили о власти, о свободе, о будущем Грузии. Одни говорили с горячей надеждой, другие — с усталой горечью. И почти каждый был уверен, что именно сейчас решается самое главное.
Галактион слушал эти разговоры, проходя по знакомым улицам. Он не был равнодушен к происходящему. Но политические речи редко давали ему то, чего он искал. В них слишком часто звучала уверенность людей, которым казалось, будто сложную человеческую жизнь можно подчинить одной формуле. Поэт же знал: за каждым громким словом стоят отдельные судьбы, страхи, любовь, память и боль.
Однажды в редакции он задержался после того, как остальные разошлись. На столе лежали рукописи, корректуры, несколько свежих газет. За окном уже темнело. Молодой сотрудник, собиравшийся уходить, остановился у двери.
— Вы опять останетесь здесь на ночь?
— Нет, — ответил Галактион, не поднимая головы. — Только дочитаю.
— Вы всегда так говорите.
— Значит, у меня постоянство.
Молодой человек улыбнулся, но улыбка быстро исчезла.
— На улицах сегодня неспокойно. Говорят, завтра опять будут обыски.
Галактион поднял глаза.
— Кто говорит?
— Все говорят. Одни уверяют, что это слухи, другие советуют не выходить без необходимости.
Поэт сложил листы в ровную стопку.
— Когда каждый повторяет чужой страх, он начинает казаться правдой.
— А если это и есть правда?
Галактион не ответил сразу. Он посмотрел на газету, где крупный заголовок обещал объяснить читателю всё происходящее. Потом тихо сказал:
— Тогда тем более нельзя отдавать страху последнее слово.
Сотрудник ушёл. Галактион остался один. Он знал, что не может укрыться от времени в редакционной комнате. Оно входило сюда вместе с бумагами, с письмами, с именами людей, о которых ещё вчера говорили спокойно, а сегодня уже произносили вполголоса.
После установления советской власти в Грузии жизнь не стала сразу понятной и безопасной. Новые порядки требовали от людей приспособления, а порой и открытого выбора. Для одних перемены означали надежду на справедливость и обновление; для других — утрату независимости и начало тяжёлого испытания. В этой обстановке особенно трудно приходилось тем, кто не желал превращать своё слово в простое повторение чужих лозунгов.
Галактион продолжал работать. В 1921 году он редактировал еженедельник «Ломиси», издание Союза грузинских писателей. Позднее выпустил собственный «Журнал Галактиона Табидзе». Эти занятия занимали много сил. Нужно было читать рукописи, выбирать материалы, следить за выпуском, разговаривать с авторами, искать возможность напечатать то, что казалось важным. Но редакторская работа не заменяла поэзии. Скорее, она ещё острее показывала ему, как трудно сохранить живое слово в эпоху, когда от литературы ждут заранее определённой службы.
В редакцию приходили молодые авторы. Они приносили стихи, спорили о форме, о назначении искусства, о том, должен ли поэт быть прежде всего голосом своего поколения. Однажды один из них, горячий и нетерпеливый, положил перед Галактионом тетрадь.
— Прочитайте. Я написал о революции.
Галактион раскрыл тетрадь. Несколько минут он молча перелистывал страницы.
— Здесь много гнева, — сказал он наконец.
— А разве сейчас можно писать без гнева?
— Можно писать с гневом. Но нельзя позволять ему писать вместо тебя.
Молодой автор нахмурился.
— Вы хотите, чтобы поэт стоял в стороне?
— Нет. Я хочу, чтобы он видел больше, чем одна сторона улицы.
— Но ведь есть правда и есть ложь!
— Конечно. Только человеку иногда требуется вся жизнь, чтобы отличить одно от другого.
Юноша забрал тетрадь не сразу. Он явно ожидал другого ответа — одобрения, совета, может быть, готового направления. Галактион не стал его удерживать. Он понимал нетерпение молодых: сам когда-то ждал от старших ясных слов. Но теперь ему казалось опасным давать человеку ответ, который тот должен найти собственным трудом.
В 1922–1923 годах выходил «Журнал Галактиона Табидзе». Вокруг издания собирались авторы, для которых литература оставалась самостоятельным пространством мысли и художественного поиска. Галактион стремился не к громкому названию, а к тому, чтобы на страницах журнала встречались разные голоса. Он знал, что спор в литературе бывает плодотворнее единодушия, если спорящие не перестают слышать друг друга.
Но за пределами редакции разговоры становились всё опаснее. Люди осторожнее называли имена, внимательнее прислушивались к шагам на лестнице. Кто-то исчезал из привычного круга, кто-то внезапно уезжал, кто-то возвращался с лицом, на котором словно застыл невысказанный вопрос. Никто не знал, какие слова завтра окажутся подозрительными.
Ольга чувствовала напряжение времени иначе, чем Галактион. Она не могла отстраниться от происходящего, не могла смотреть на него только как на материал для будущего стихотворения. Её убеждения были частью её самой. Иногда это вновь становилось причиной споров между супругами.
— Ты опять говоришь так, будто всё можно переждать, — сказала она однажды.
— Я не думаю, что можно переждать всё.
— Но ты всё время отступаешь в свои стихи.
Галактион положил перо.
— А ты хочешь, чтобы я говорил то, чего не чувствую?
— Я хочу, чтобы ты не делал вид, будто чужая беда не касается тебя.
— Она касается меня. Именно поэтому я не хочу превращать её в красивую фразу.
Ольга отвернулась к окну. Некоторое время слышно было только уличное движение.
— Иногда мне кажется, что ты боишься не власти, а самого решения.
Он посмотрел на неё, но не стал спорить. В её словах была несправедливость, однако в них была и та правда, которую он не хотел признавать: всякий раз, когда обстоятельства требовали немедленного поступка, он стремился сначала понять, что происходит в глубине человеческой души. А время не всегда давало такую возможность.
В 1924 году напряжение в Грузии достигло трагической остроты. Августовское восстание и последовавшие за ним репрессии оставили тяжёлый след в памяти страны. Для Галактиона это не было отвлечённым историческим событием. Он видел, как страх входит в повседневность, как недавние знакомые начинают говорить осторожнее, как человеческая жизнь становится уязвимой перед решениями, принимаемыми далеко от неё.
Он не мог и не хотел описывать пережитое языком официальных отчётов. Его способом ответа оставалось слово — сложное, образное, не всегда удобное для тех, кто требовал от литературы прямого и однозначного высказывания. В пятом номере журнала «Мнатоби» была опубликована его поэма «Воспоминания тех дней, когда сверкнула молния». В ней звучал отклик на трагедию 1921–1924 годов. Это было не газетное сообщение и не политическая декларация, а попытка удержать в памяти пережитое и придать ему поэтическую форму.
Когда номер журнала появился на свет, Галактион, вероятно, понимал, что публикация может вызвать недовольство. Но рукопись уже перестала быть только его личным делом. Она вышла к читателю, и теперь её судьба зависела не от автора.
В редакцию пришёл знакомый. Он не снял пальто, хотя в комнате было тепло.
— Вы читали, что говорят о пятом номере?
— Читал.
— Вам советуют быть осторожнее.
— Кто советует?
— Те, кто не хочет, чтобы вам пришлось пожалеть о напечатанном.
Галактион спокойно посмотрел на него.
— А вы сами считаете, что мне следует пожалеть?
Знакомый отвёл глаза.
— Я считаю, что сейчас опасно говорить лишнее.
— А если молчание окажется лишним?
Гость вздохнул.
— Вы поэт, Галактион. Вам простят многое.
— Не следует рассчитывать на чужое милосердие.
Разговор оборвался. Гость ушёл, так и не сказав главного. Галактион остался возле окна. На улице люди шли по своим делам, торговец поправлял товар, мальчик бежал через площадь. Обычная жизнь продолжалась с той странной настойчивостью, с какой трава пробивается сквозь камень. И всё же поэт чувствовал: прежней беззаботности уже не будет.
Судьба публикации оказалась тяжёлой. По сообщениям биографических источников, после выхода поэмы Галактион подвергся преследованию и был заключён в Метехскую тюрьму, а тираж журнала уничтожили. В этих обстоятельствах нет ничего романтического. Страх, заключение и уничтоженная книга — не красивые испытания, а реальная угроза человеку и его слову.
Мы не знаем точных слов, которыми он встретил известие об аресте, и не станем придумывать их как исторический факт. Можно лишь представить, как в тот момент перед ним вновь возникал вопрос, который сопровождал его все эти годы: что должен сохранить поэт, когда у него пытаются отнять возможность говорить?
За стенами тюрьмы оставался город. Там продолжали жить Ольга, друзья, литераторы, читатели. Там оставались рукописи и журнальные страницы, которые могли исчезнуть, но не могли отменить уже прочитанного. Поэтическое слово оказалось уязвимым — и всё же не беспомощным. Его можно было запретить, изъять, уничтожить в печатном виде, но нельзя было заставить людей забыть то, что они успели услышать.
Когда Галактион вновь оказался среди своих, он не превратился в человека, который готов каждую мысль объявлять вслух. Испытание не сделало его бесстрашным — бесстрашие вообще редко бывает постоянным человеческим состоянием. Оно сделало яснее другое: за каждое слово может последовать расплата, но и за каждое молчание человек однажды отвечает перед собственной совестью.
Вечером он вернулся к рукописям. Бумаги лежали там же, где он оставил их, но теперь казались ему другими. Он провёл ладонью по верхнему листу, словно проверяя, не исчезли ли строки.
Ольга вошла тихо.
— Ты устал?
— Да.
— Тогда не пиши сегодня.
Он посмотрел на неё. В её голосе не было прежнего упрёка. Только тревога.
— Если не писать, всё это останется внутри.
— А если писать — снова придут за тобой?
Галактион долго молчал.
— Я не знаю, Оля.
Она подошла к столу и осторожно собрала рассыпавшиеся листы.
— Я тоже не знаю, что будет завтра.
Он коснулся её руки. Этот жест был коротким, почти неловким, но в нём оказалось больше близости, чем во многих длинных разговорах. Они оба понимали, что не могут остановить историю. Могли только попытаться не потерять друг друга среди её бурь.
За окном темнел Тифлис. В городе ещё долго не стихали голоса, но в комнате наконец воцарилась тишина. Галактион смотрел на рукопись и думал о том, что поэзия не спасает человека от страдания. Она не отменяет тюрьму, не возвращает погибших, не делает безопасным завтрашний день. Но она сохраняет свидетельство о том, что человек видел, чувствовал и не сумел забыть.
Время требовало от него определённости, а он всё настойчивее искал правду, не умещавшуюся в готовые ответы. Он уже знал цену произнесённому слову. Теперь ему предстояло узнать и цену молчания.
Глава 17. Когда рушатся прежние надежды
Тифлис постепенно привыкал к новой жизни, но привыкнуть к ней — не значило принять её. На улицах всё чаще появлялись новые вывески, в учреждениях менялись люди, в газетах утверждались слова, которые ещё недавно произносили с осторожностью. Казалось, город торопился убедить самого себя, что прежняя жизнь осталась далеко позади. Однако память не подчинялась приказам. Она жила в лицах, в случайных разговорах, в закрытых дверях домов, где ещё недавно собирались друзья.
Галактион шёл по улице медленно, придерживая под мышкой папку с бумагами. Ветер гнал по мостовой пыль, шевелил афиши на стенах. Он остановился возле книжной лавки. За стеклом лежали несколько новых изданий, а рядом с ними — знакомые ему сборники. Один из продавцов, заметив поэта, вышел на крыльцо.
— Галактион Васильевич, давно вас не было.
— Дела, — ответил тот.
— Ваши стихи спрашивают. Особенно старые.
Галактион посмотрел на витрину.
— Старые стихи иногда оказываются честнее новых.
Продавец улыбнулся, не вполне поняв сказанное.
— Теперь другое время. Люди хотят читать о будущем.
— А разве будущее не вырастает из того, что мы помним?
Он попрощался и пошёл дальше. Ему всё чаще казалось, что между словами и тем, что человек действительно думает, возникла опасная дистанция. Раньше поэт мог спорить с товарищами до поздней ночи, доказывать, сомневаться, менять мнение. Теперь спор нередко начинался с вопроса о том, кому можно доверять, и заканчивался молчанием.
Дома Ольга сидела у окна. На столе лежали письма, несколько книг и раскрытая тетрадь. Она подняла глаза, когда Галактион вошёл.
— Ты опять поздно.
— Задержался у издателя.
— И что он сказал?
— Что стихи нужны. Но не всякие.
Ольга закрыла тетрадь.
— А какие теперь нужны?
Галактион снял пальто и повесил его на спинку стула.
— Те, в которых всё заранее понятно.
— Значит, стихи должны перестать задавать вопросы?
— Видимо, так.
Она внимательно посмотрела на него.
— А ты сможешь писать то, чего от тебя ждут?
Он не ответил сразу. Подошёл к окну. В соседнем доме кто-то играл на фортепиано. Мелодия была знакомой, но звучала так тихо, будто доносилась из другого времени.
— Я могу написать почти всё, — произнёс он наконец. — Но не всё могу назвать своим.
— Тогда не отдавай им себя целиком.
Галактион повернулся к жене.
— Ты думаешь, это так просто?
— Нет. Но я боюсь, что однажды ты начнёшь говорить чужими словами и уже не заметишь этого.
Он хотел возразить, но не нашёл убедительного ответа. В её голосе не было упрёка. Скорее, усталость человека, который слишком долго надеялся, что близкий ему человек сумеет удержаться на краю.
После событий последних лет Галактион особенно остро ощущал непрочность человеческих связей. Одни знакомые исчезли из привычного круга, другие стали осторожнее, третьи неожиданно обнаружили в себе горячих сторонников новой власти. Он не осуждал каждого, кто пытался приспособиться. Жизнь была трудной, и страх не всегда позволял человеку поступать так, как велит совесть. Но ему становилось всё труднее отличать осторожность от предательства, а убеждённость — от желания сохранить собственное положение.
Однажды вечером к нему пришёл молодой литератор, которого Галактион прежде встречал на собраниях. Тот держал в руках тонкую папку.
— Я принёс вам стихи, — сказал он. — Хотел бы узнать ваше мнение.
— Садись. Посмотрим.
Молодой человек раскрыл папку. Стихи были написаны уверенно, местами даже талантливо, но почти каждая строка словно старалась доказать свою благонадёжность.
Галактион прочитал несколько страниц и отложил рукопись.
— Ты пишешь не то, что видишь, а то, что, как тебе кажется, следует увидеть.
Юноша покраснел.
— Сейчас иначе нельзя.
— Почему?
— Вы сами знаете. Время такое.
— Время не пишет за человека, — тихо сказал Галактион. — Оно только проверяет, что в нём было до этого.
— Но если напишешь правду, тебя могут не напечатать.
— Это возможно.
— А если не напечатают, кто прочтёт?
Галактион посмотрел на него с неожиданной нежностью. В этом вопросе было столько молодого отчаяния, что сердиться на юношу он не мог.
— Не думай, будто печатная страница — единственное место, где живёт слово. Иногда оно сначала должно пережить молчание.
Юноша опустил глаза.
— Вам легко говорить. Вас уже знают.
— Ты ошибаешься. Известность не защищает от одиночества. Иногда она только делает его заметнее.
После ухода гостя Галактион долго сидел за столом. Перед ним лежала чистая бумага. Он взял перо, написал несколько строк, перечитал их и зачеркнул. Затем начал снова. Слова приходили медленно, словно каждое из них должно было пройти через невидимый заслон.
В те годы поэт продолжал работать, участвовать в литературной жизни, искать возможность говорить с читателем. В 1924 году он стал одним из основателей журнала «Мнатоби». Казалось, перед ним открывалась новая дорога: журнал мог стать местом встречи разных голосов, пространством для серьёзного разговора о литературе и судьбе страны. Но надежда на свободную литературную жизнь всё чаще сталкивалась с требованиями времени. Даже там, где ещё недавно спорили о поэзии, теперь нередко прежде всего выясняли, насколько правильна позиция автора.
Галактион всё яснее понимал: дело не только в том, что некоторые произведения не будут напечатаны. Гораздо страшнее было другое — постепенно приучить человека заранее отказываться от мысли, которая может оказаться неудобной.
Однажды он встретил старого знакомого, с которым когда-то спорил о назначении поэзии. Тот выглядел озабоченным и говорил необычно тихо.
— Тебе следует быть осторожнее, — сказал знакомый.
— Я уже слышал это.
— Значит, не напрасно говорят.
— Кто говорит?
— Люди, которые желают тебе добра.
Галактион усмехнулся.
— Забавно. Чем больше вокруг меня доброжелателей, тем меньше я понимаю, чего мне следует опасаться.
Знакомый не улыбнулся.
— Не превращай каждое замечание в спор. Ты талантливый человек. Тебе ещё многое предстоит.
— А если то, что мне предстоит, потребует отказаться от того, ради чего я пишу?
— Не нужно ставить вопрос так резко.
— А как нужно?
Собеседник отвёл глаза.
— Ты всегда был трудным человеком, Галактион.
— Возможно. Но я не хочу стать удобным ценой самого себя.
Они расстались без ссоры, однако Галактион почувствовал, что между ними исчезло что-то важное. Когда-то они могли говорить свободно, не выбирая выражений. Теперь даже дружеский разговор напоминал движение по тонкому льду.
Вечером он вернулся домой и застал Ольгу за письмом. Она писала кому-то из близких. На её лице лежала сосредоточенная печаль.
— Ты сегодня молчаливее обычного, — сказала она.
— Я всё чаще встречаю людей, которые боятся собственных слов.
— А ты?
Он сел напротив.
— Я тоже боюсь. Только не всегда понимаю, чего именно. Боюсь сказать лишнее, промолчать там, где надо говорить, потерять тех, кого ещё можно было бы сохранить.
Ольга положила перо.
— А меня ты не боишься потерять?
Он поднял на неё глаза. Вопрос застал его врасплох.
— Почему ты спрашиваешь?
— Потому что иногда мне кажется, что ты уходишь куда-то очень далеко. Я вижу тебя рядом, слышу твой голос, но не могу понять, о чём ты думаешь. Словно всё, что происходит с тобой, принадлежит уже не нашей жизни, а какой-то другой, в которую мне нет дороги.
Галактион хотел сказать, что это неправда. Хотел объяснить, что работа, тревога, стихи и постоянное напряжение не оставляют ему сил на обычные разговоры. Но он знал: объяснение не отменит того, что Ольга чувствовала.
— Я не ухожу от тебя, — произнёс он.
— Тогда возвращайся иногда.
Он протянул руку через стол и накрыл её ладонь своей. Ольга не отняла руки, но и не улыбнулась.
За окном темнел город. Вдали прозвучал трамвайный звонок. На улице кто-то громко рассмеялся, и этот короткий, беззаботный смех показался Галактиону почти чужим.
Он вспомнил годы, когда казалось, что впереди у них с Ольгой целая жизнь, в которой будут книги, поездки, споры, друзья и долгие вечера. Тогда они ещё верили, что любовь способна защитить человека от перемен, а талант — дать ему свободу. Теперь становилось ясно, что ни любовь, ни талант не избавляют от испытаний. Они лишь помогают понять, что именно человек не должен потерять.
Ночью Галактион снова открыл тетрадь. Он писал не о победах и поражениях, не о тех, кто оказался прав, и не о тех, кто ошибся. Он пытался удержать в словах лица людей, голоса улиц, тревогу домов, в которых за занавешенными окнами ждали возвращения близких. Ему хотелось сохранить не только события, но и человеческое чувство, которое исчезает из официальных рассказов первым.
На рассвете он отложил перо. За окном начинался новый день. Ничего не изменилось: те же крыши, те же улицы, тот же город. Но внутри него словно разрушилась ещё одна надежда — надежда на то, что можно будет жить и писать, не выбирая между правдой и спокойствием.
Он понимал, что впереди ещё будут книги, признание, новые литературные споры. Но прежней уверенности уже не было. Поэт всё чаще оставался один на один со своими мыслями, и это одиночество начинало проникать даже в те отношения, которые прежде казались ему надёжными.
Галактион закрыл тетрадь и посмотрел на первые солнечные лучи. Он ещё не знал, сколько испытаний приготовлено ему будущим. Но уже чувствовал: самое трудное начинается тогда, когда человек теряет не друзей и не положение, а веру в то, что окружающий мир способен услышать его без страха.
Глава 18. Испытание любовью и временем
В жизни Галактиона наступил период, когда даже самые близкие люди перестали понимать друг друга с прежней лёгкостью. Внешне всё ещё сохраняло привычные очертания: дом, знакомые улицы, литературные встречи, рукописи на письменном столе. Но за этой обыденностью постепенно накапливалось напряжение, которое невозможно было устранить одним разговором или несколькими добрыми словами.
Ольга всё чаще замечала, что муж возвращается домой словно из другого мира. Он мог долго сидеть за столом, не притрагиваясь к ужину, перелистывать одну и ту же страницу, а потом неожиданно начинать записывать что-то в тетрадь. Иногда он улыбался своим мыслям, иногда хмурился, словно спорил с невидимым собеседником.
— Ты опять не ел, — сказала она однажды вечером.
— Не заметил.
— Ты вообще многое перестал замечать.
Галактион поднял голову.
— Что именно?
— Меня. Дом. То, что происходит вокруг тебя, кроме стихов и разговоров о литературе.
Он отложил перо.
— Ольга, я не могу всё время думать о повседневных делах.
— Я не прошу тебя отказаться от стихов. Я прошу не забывать, что у тебя есть жизнь, кроме них.
Он посмотрел на жену. Она стояла у окна, и в её позе было что-то такое, что заставило его почувствовать неловкость. Перед ним была не просто женщина, с которой он когда-то связал свою судьбу. Перед ним был человек, который тоже жил, надеялся, страдал и ждал от него участия.
— Я знаю, что тебе нелегко, — сказал он.
— Нет, Галактион. Ты знаешь, что мне нелегко. Но это не одно и то же, что разделять со мной эту тяжесть.
Он хотел ответить, но слова показались ему недостаточными. В поэзии он мог выразить то, для чего в обычной речи не находил подходящего выражения. Но в семейной жизни молчание нередко причиняло больше боли, чем неудачно сказанная фраза.
Их любовь начиналась в другое время. Тогда будущее казалось открытым, а трудности — преодолимыми. Они были молоды, увлечены друг другом, верили в собственные силы. Годы, однако, не сохранили их прежними. Галактион всё глубже уходил в поэтический мир, Ольга всё чаще сталкивалась с необходимостью жить не только его мечтами, но и собственной жизнью.
Она тоже принадлежала к поколению, которое переживало большие исторические перемены. Её судьба не могла оставаться в стороне от происходившего в стране. Политические убеждения, человеческие связи, разговоры в знакомых домах — всё это постепенно приобретало значение, которое прежде трудно было представить.
Иногда Ольга рассказывала мужу о людях, с которыми встречалась, о тревогах друзей, о переменах в настроении знакомых.
— Ты должен быть осторожен, — говорила она.
— Ты повторяешь слова, которые я слышу от всех.
— Потому что опасность не исчезает оттого, что ты не желаешь о ней говорить.
— А что ты предлагаешь? Перестать жить?
— Я предлагаю помнить, что не всё зависит от нас.
Галактион невесело улыбался.
— Поэт должен хотя бы попытаться сохранить независимость.
— А человек?
Он не сразу понял вопрос.
— Что — человек?
— Человек тоже должен сохранить себя. Не только поэт.
Эти слова надолго остались в его памяти.
Литературная жизнь тем временем продолжалась. Галактион был известен, его стихи читали, обсуждали, переписывали от руки. Молодые авторы искали встречи с ним, редакторы прислушивались к его мнению. Однако признание имело свою цену. Чем заметнее становилось имя поэта, тем больше от него ожидали соответствия определённым представлениям о литературе и общественном долге.
Галактион понимал, что его творчество не может существовать вне времени. Он видел, как меняется страна, как появляются новые герои и новые слова, как прежние идеалы приобретают иной смысл. Но он не хотел превращать поэзию в собрание обязательных лозунгов. Его волновало другое: как сохранить в стихах живого человека, когда сама жизнь всё настойчивее требовала от него говорить установленным языком.
Однажды после литературной встречи к нему подошёл молодой поэт.
— Галактион Васильевич, мне сказали, что вы не одобрили мои последние стихи.
— Я сказал, что в них мало тебя самого.
— Но я писал о времени, о народе, о переменах.
— Это хорошие темы. Но скажи мне: что ты сам почувствовал, когда писал?
Молодой человек замялся.
— Я хотел выразить общее настроение.
— Общее настроение не может заменить личного переживания. Если ты ничего не чувствуешь, читатель это заметит.
— Но сейчас от литературы ждут другого.
— Читатель всегда ждёт правды. Даже если сам не умеет её сформулировать.
Юноша помолчал.
— А если правда окажется неудобной?
Галактион посмотрел на него внимательно.
— Тогда особенно важно не подменять её красивыми словами.
Он произнёс это спокойно, но уже понимал, что подобные разговоры не проходят бесследно. Время становилось всё менее терпимым к самостоятельному суждению. Человек мог сохранить внешнюю свободу, но постепенно лишался возможности открыто говорить о том, что действительно считал важным.
Дома Ольга читала письмо. На столе стояла остывшая чашка чая. Услышав шаги мужа, она сложила лист и убрала его в конверт.
— Плохие новости? — спросил Галактион.
— Не знаю. Скорее тревожные.
— От кого?
— От знакомых.
Он сел напротив.
— Ты могла бы рассказать мне.
— Могла бы. Но иногда мне кажется, что ты слушаешь только половину того, что я говорю. Вторая половина остаётся где-то далеко, среди твоих мыслей.
— Это несправедливо.
— Возможно. Но я так чувствую.
Галактион взял чашку, сделал глоток и поморщился: чай давно остыл.
— Мы оба изменились, Ольга.
— Конечно. Но я не уверена, что мы изменялись в одну сторону.
Она сказала это без раздражения. Именно поэтому её слова оказались особенно болезненными.
Он вспомнил первые годы их знакомства, когда Ольга могла смеяться над его чрезмерной серьёзностью, а он часами рассказывал ей о стихах, которые ещё только собирался написать. Тогда они не нуждались в объяснениях. Им казалось, что близость сама по себе даёт право понимать друг друга без слов.
Теперь это право приходилось подтверждать каждый день, и далеко не всегда у них хватало на это сил.
Годы шли. В стране становилось всё труднее сохранять прежний круг общения. Люди исчезали из привычной жизни, одни уезжали, другие замыкались в себе, третьи старались не замечать происходящего. Ольга всё чаще ощущала, что её собственная судьба может оказаться зависимой от обстоятельств, над которыми она не властна.
В 1929 году её арестовали и отправили в ссылку. Для Галактиона это стало тяжёлым ударом. Человек, с которым он прожил долгие годы, оказался оторван от дома, а их отношения — от той повседневной близости, которая, несмотря на все противоречия, ещё сохранялась между ними.
Когда он узнал о случившемся, первое время не мог сосредоточиться ни на чём. Он перечитывал знакомые письма, перебирал бумаги, останавливался возле вещей Ольги. Её отсутствие было не отвлечённой печалью, а конкретной пустотой: в доме не звучал её голос, никто не спрашивал, ел ли он, никто не поправлял беспорядок на столе.
В один из вечеров он долго стоял возле её письменного стола. Там лежала небольшая записная книжка. Он открыл её, увидел несколько строк, написанных знакомым почерком, и закрыл.
Ему захотелось написать ей письмо. Он сел, взял лист бумаги, но долго не мог начать.
«Ольга, — написал он наконец, — я не знаю, какие слова сейчас могут быть тебе нужны. Здесь всё осталось на своих местах, но без тебя дом стал другим. Я часто думаю о наших разговорах и о том, сколько раз мы не сумели услышать друг друга. Теперь мне особенно ясно, как много значили даже самые обыкновенные наши дни».
Он остановился. Ему хотелось добавить что-то утешительное, обещать, что всё скоро закончится, что они снова будут вместе. Но он не мог обещать того, чего не знал.
Он продолжил:
«Я не умею говорить о самом важном так, как следовало бы. Возможно, потому и пишу стихи. Но сейчас мне хочется, чтобы ты знала: я помню тебя не только в минуты тревоги. Я помню, как ты смеялась, как сердилась на моё рассеянное молчание, как старалась вернуть меня к обычной жизни. Наверное, я слишком часто не понимал, насколько это было необходимо».
Письмо получилось коротким. Он перечитал его несколько раз, сложил и отложил.
В последующие годы жизнь Галактиона всё больше наполнялась противоречиями. С одной стороны, росло его литературное значение, с другой — личное счастье становилось всё менее достижимым. Он продолжал писать, встречаться с литераторами, участвовать в культурной жизни, но за внешней деятельностью скрывалась глубокая душевная усталость.
Его отношения с Ольгой уже не могли вернуться к прежнему состоянию. Слишком многое произошло, слишком сильно изменились они сами и окружающий мир. Но память о ней не исчезла. В ней соединялись любовь, обида, нежность и сожаление — чувства, которые невозможно было разделить на отдельные, не связанные друг с другом части.
Однажды, разбирая старые бумаги, Галактион нашёл фотографию, сделанную в молодости. На снимке они с Ольгой стояли рядом. Она смотрела прямо перед собой, а он словно был немного погружён в собственные мысли. Тогда это казалось всего лишь особенностью его характера. Теперь фотография напоминала ему о времени, когда будущее ещё не успело стать испытанием.
Он долго держал снимок в руках.
— Мы ведь были счастливы, — тихо произнёс он.
В комнате никто не ответил.
За окном шумел вечерний Тифлис. Город жил своей жизнью, менялся, строил новые дома, открывал учреждения, спорил о будущем. А в небольшой комнате человек, которого всё чаще называли выдающимся поэтом, пытался разобраться в собственной судьбе.
Он понимал, что любовь не всегда спасает от одиночества. Иногда она остаётся с человеком в виде памяти, которая одновременно согревает и причиняет боль. И всё же он не хотел отказываться от этой памяти. В ней была его молодость, его надежды, часть его самого.
Галактион положил фотографию в ящик письменного стола и вернулся к рукописи. Он снова оказался перед чистым листом бумаги. За годы он научился начинать стихотворение даже тогда, когда не знал, чем оно закончится. Но теперь ему предстояло научиться другому — продолжать жить, когда прежние надежды уже не могли стать действительностью.
И, быть может, именно тогда он впервые почувствовал, что одиночество начинается не в тот день, когда рядом никого не остаётся. Оно начинается гораздо раньше — когда два близких человека ещё находятся под одной крышей, но уже не могут вернуть друг другу прежнюю уверенность в завтрашнем дне.
Глава 19. Тифлис, который менялся на глазах
Тифлис умел меняться, не теряя своего лица. Даже когда исчезали привычные вывески, когда старые учреждения получали новые названия, а на улицах всё чаще звучала речь людей, приехавших из других городов, в нём оставалось нечто неуловимое, принадлежавшее только ему. Это чувствовалось в запахе горячего хлеба по утрам, в голосах торговцев, в шуме Куры, в вечернем свете над Сололакскими склонами.
Галактион любил этот город не за его спокойствие. Спокойным Тифлис не был никогда. Он любил его за способность соединять несоединимое: старинные балконы и новые здания, восточные переулки и европейские улицы, церковные колокола и шум литературных кафе. Здесь прошлое не уходило окончательно, а будущее не спешило становиться настоящим.
Однажды утром поэт вышел из дома раньше обычного. Ему хотелось пройтись по городу без определённой цели. Он свернул на знакомую улицу, остановился возле небольшой кофейни и некоторое время наблюдал за прохожими.
За соседним столиком двое мужчин обсуждали какую-то статью.
— Теперь всё должно быть новым, — говорил один. — Новая литература, новое искусство, новый человек.
— А старый человек куда денется? — спросил второй.
— Старый должен уступить место молодому.
— А если старый ещё не сказал всего, что хотел?
Первый пожал плечами.
Галактион невольно улыбнулся. Разговор показался ему знакомым. В последние годы он не раз слышал подобные рассуждения. Молодые люди стремились как можно быстрее отделить себя от прошлого, словно вся прежняя культура была лишь ошибкой, которую следовало исправить.
Но поэт не считал, что новое рождается из полного отрицания старого. Он знал, что литература развивается иначе. Каждое поколение получает от предшественников не только книги, но и язык, память, опыт человеческих поражений и надежд.
Вернувшись домой, он записал в тетради несколько мыслей. Потом отложил перо и долго смотрел на страницу.
«Город меняется быстрее, чем человек успевает понять, что именно в нём изменилось», — написал он.
Эта фраза показалась ему слишком простой, но он не стал её зачёркивать.
Литературная жизнь Тифлиса в те годы становилась всё оживлённее. Появлялись новые издания, литературные объединения, молодые авторы. Поэты спорили о форме, о назначении искусства, о том, каким должен быть язык новой эпохи. Для одних главным было приблизить литературу к повседневной жизни, другие защищали самостоятельность художественного слова.
Галактион не стремился участвовать в каждом споре. Он уже знал, что громкость голоса не всегда свидетельствует о силе мысли. Однако встреч с молодыми литераторами не избегал. В них он видел возможность услышать то, что ещё не успело превратиться в привычную формулу.
В один из таких дней к нему пришёл молодой человек с рукописью.
— Я хотел бы показать вам несколько стихотворений.
— Показывай.
Галактион внимательно прочитал первые страницы. Молодой автор стоял рядом и нервно теребил край папки.
— Ну что скажете? — наконец спросил он.
— У тебя есть слух к слову.
Лицо посетителя просветлело.
— Значит, получилось?
— Не торопись радоваться. Слух — это ещё не поэзия.
Молодой человек улыбнулся.
— А чего не хватает?
— Тебе самому. Ты слишком стараешься быть похожим на тех, кого читаешь.
— Но разве не нужно учиться у больших поэтов?
— Нужно. Только учиться — не значит повторять. Если ты всю жизнь будешь смотреть на чужие следы, то никогда не узнаешь, куда ведёт твоя собственная дорога.
— А как её найти?
Галактион положил рукопись на стол.
— Иногда достаточно перестать подражать и начать внимательно смотреть на то, что происходит вокруг тебя. Не на то, что принято замечать, а на то, мимо чего люди проходят каждый день.
Молодой человек задумался.
— Вы говорите о простых вещах?
— Простые вещи часто оказываются самыми трудными. Попробуй написать о человеке, который возвращается домой после тяжёлого рабочего дня. Не называй его героем. Не объясняй читателю, что он чувствует. Покажи его руки, его усталость, его разговор с ребёнком. Если сумеешь сделать это честно, получится больше, чем из десятка громких слов.
Посетитель ушёл с рукописью, но Галактион ещё долго думал об их разговоре. Он вспомнил себя молодого, когда каждое новое стихотворение казалось открытием, а литературное признание — подтверждением того, что впереди ждёт необыкновенная судьба.
Теперь он понимал: талант не избавляет человека от необходимости постоянно начинать сначала.
В 1925 году в журнале «Мнатоби» были опубликованы сто его стихотворений. Для поэта это было важное событие. Его произведения уже составляли значительную часть грузинской литературной жизни, но каждое новое издание требовало внутренней работы, выбора и сомнения.
Однажды знакомый редактор сказал ему:
— Тебя теперь читают повсюду. Молодёжь знает твои стихи наизусть.
— Это хорошо.
— Ты должен радоваться.
— Я радуюсь, когда вижу, что стихи кому-то нужны.
— А разве этого недостаточно?
Галактион задумался.
— Не знаю. Иногда мне кажется, что человек, которого читают многие, всё равно остаётся непонятым.
Редактор рассмеялся.
— Ты хочешь, чтобы каждый читатель понимал тебя одинаково?
— Нет. Я хочу, чтобы каждый находил в стихах что-то своё. Но не то, что ему заранее велели там найти.
Редактор перестал улыбаться.
— Ты опять говоришь загадками.
— Наверное, потому, что сам не всегда знаю ответ.
Вечером Галактион отправился прогуляться. На улице было шумно. У витрины книжного магазина остановились две девушки. Одна из них держала в руках сборник стихов и что-то быстро рассказывала подруге. Галактион не расслышал слов, но узнал название своей книги.
Он прошёл мимо, не желая вмешиваться в их разговор. Однако эта случайная встреча неожиданно согрела его. Поэт редко узнаёт, в какой именно момент его строки становятся частью чужой жизни. Возможно, девушка собиралась подарить книгу кому-то близкому. Возможно, искала в ней ответ на вопрос, который не решалась задать вслух.
Он подумал, что именно ради таких неизвестных встреч и стоит продолжать писать.
Но город жил не только литературой. На улицах строили, торговали, спорили, открывали новые учреждения. Одни приспосабливались к переменам быстро, другие болезненно переживали исчезновение прежнего уклада. В старых домах ещё сохранялись семейные традиции, а за соседними окнами уже начиналась совершенно другая жизнь.
Галактион замечал, как меняется отношение людей друг к другу. Иногда ему казалось, что в разговорах стало меньше доверия. Люди чаще оглядывались, прежде чем произнести то, что действительно думали. Некоторые прежние знакомые перестали встречаться. Другие, напротив, стали необыкновенно деятельными и уверенными в собственных убеждениях.
Однажды он встретил на улице старого приятеля.
— Галактион! Вот уж не ожидал тебя увидеть.
Они пожали друг другу руки.
— Давно не встречались, — сказал поэт.
— Да, времена теперь такие, что на встречи почти не остаётся времени.
— А раньше его было больше?
— Раньше мы хотя бы знали, о чём можно говорить.
Они оба помолчали.
— Как твои дела? — спросил Галактион.
— Работаю. Пытаюсь устроиться. Ты ведь знаешь, теперь многое зависит от связей.
— А от способностей?
Приятель усмехнулся.
— Способности нужны, чтобы выполнять работу. А чтобы получить её, нужны другие способности.
Галактион рассмеялся, но смех его быстро оборвался.
— Ты стал циником.
— Нет, я просто повзрослел.
— Не уверен, что это одно и то же.
Приятель посмотрел на него с лёгким раздражением.
— Ты всё ещё живёшь стихами. А мы должны как-то существовать.
— Я тоже должен существовать.
— Тебе легче. Ты известный поэт.
— Ты думаешь, известность решает все вопросы?
— По крайней мере, некоторые двери открывает.
Галактион не стал спорить. Он знал, что приятель не совсем неправ. Но ему было неприятно слышать, как человеческая жизнь постепенно превращается в расчёт возможностей и преимуществ.
Когда они расстались, он ещё некоторое время стоял на тротуаре. Потом медленно пошёл к дому.
В 1927 году вышло однотомное издание произведений Галактиона Табидзе. Книга закрепляла его положение в литературе, но для самого поэта это было не столько подведение итогов, сколько новая встреча с самим собой. Он перечитывал прежние стихотворения и иногда удивлялся тому, насколько далеко ушёл от человека, который когда-то написал их.
Некоторые строки казались ему слишком юными, другие — неожиданно точными. В них сохранились чувства, которые он уже не мог пережить заново, но мог вспомнить с поразительной ясностью.
Однажды ночью он достал из шкафа старую тетрадь. На её страницах ещё оставались следы прежних исправлений. Он нашёл стихотворение, написанное много лет назад, и начал читать вслух.
В соседней комнате кто-то пошевелился. Галактион замолчал.
Он вдруг подумал, что время не уничтожает прошлое. Оно лишь меняет расстояние между человеком и тем, что когда-то было ему близко.
На следующий день он встретился с Тицианом. Разговор начался с литературы, но вскоре перешёл на судьбу города.
— Тифлис становится другим, — заметил Галактион.
— Он всегда становился другим, — ответил Тициан. — Только мы не всегда это замечали.
— Теперь перемены происходят быстрее.
— Может быть. Но город всё равно останется городом. А вот люди...
Тициан не закончил фразу.
— Что люди? — спросил Галактион.
— Люди меняются иногда быстрее, чем сами понимают.
Галактион посмотрел на него.
— Ты говоришь так, словно это неизбежно.
— А разве нет? Мы ведь тоже уже не те, какими были десять лет назад.
— Это не обязательно плохо.
— Не обязательно. Но иногда я скучаю по прежнему времени.
Галактион улыбнулся.
— По прежнему времени скучают даже те, кто тогда был несчастлив.
— Потому что память оставляет не всё. Она выбирает.
Они замолчали. Внизу шумела улица, звенели трамваи, кто-то громко звал знакомого. Над городом медленно опускался вечер.
Галактион подумал, что Тициан прав. Память действительно выбирает. Она сохраняет отдельные лица, голоса, мгновения, а всё остальное постепенно превращает в туман. Возможно, поэзия и нужна для того, чтобы вернуть этому туману очертания.
Возвращаясь домой, он заметил старика, сидевшего на деревянной скамье. Тот держал на коленях свёрток и смотрел на прохожих. Рядом играли дети. Один мальчик уронил мяч, и старик поднял его, протянув ребёнку.
— Спасибо, дедушка! — крикнул мальчик.
Старик кивнул и снова погрузился в свои мысли.
Галактион остановился. В этой простой сцене не было ничего необыкновенного, но она почему-то показалась ему важной. В мире, где всё стремилось стать новым, где каждый день приносил очередные требования и перемены, оставалось нечто неизменное — человеческая доброта, не нуждавшаяся в объяснениях.
Дома он открыл тетрадь и начал писать.
Ему хотелось сохранить Тифлис не таким, каким его описывали официальные речи, и не таким, каким он представлялся ностальгирующим старикам. Он хотел показать город живым — противоречивым, шумным, прекрасным и тревожным. Городом, в котором человек мог одновременно радоваться новому и оплакивать исчезающее.
Он писал до глубокой ночи. За окном постепенно стихали голоса. Последний трамвай прошёл по улице, оставив после себя короткий металлический звон.
Галактион отложил перо. Он понимал, что не сможет остановить время и не должен пытаться. Но ему хотелось, чтобы в его стихах сохранилось то, что время обычно уносит первым: человеческое лицо эпохи, её незаметные радости, её страхи и её надежды.
Тифлис продолжал меняться. А поэт продолжал смотреть на него, словно пытался разглядеть за сегодняшним днём очертания будущего.
И чем сильнее менялся город, тем яснее Галактион понимал: настоящая верность родине заключается не в том, чтобы удержать её прошлое любой ценой, а в том, чтобы не перестать любить её в каждом новом времени.
Глава 20. Цена литературного признания
К концу двадцатых годов имя Галактиона Табидзе уже прочно вошло в грузинскую литературу. Его стихи читали люди разных поколений, его произведения обсуждали на литературных собраниях, а молодые авторы нередко обращались к нему за советом. Казалось, поэт достиг того, о чём мечтает каждый начинающий литератор: его услышали, признали, приняли.
Но известность оказалась не только наградой. Она принесла с собой новые обязанности, ожидания и ограничения. Чем выше становилось положение Галактиона в литературной среде, тем внимательнее окружающие следили за его словами, поступками и отношением к происходящему.
Однажды в редакции, куда он зашёл обсудить публикацию, его встретил молодой сотрудник.
— Галактион Васильевич, мы очень рады, что вы пришли. Ваше мнение для нас чрезвычайно важно.
— Тогда скажите, что именно вы хотите от меня услышать?
Молодой человек немного смутился.
— Мы готовим материал о современной грузинской поэзии. Хотелось бы, чтобы вы высказались о её задачах.
— О задачах?
— Да. О том, каким должен быть поэт нашего времени.
Галактион снял пальто и повесил его на спинку стула.
— А вы уже решили, каким он должен быть?
— У нас есть определённое представление.
— Тогда зачем вам моё мнение?
Сотрудник улыбнулся, но улыбка получилась неловкой.
— Мы хотим услышать именно вас.
— Хорошо. Тогда я скажу, что поэт прежде всего должен быть честен перед самим собой. Если он начинает писать только потому, что от него ждут определённых слов, он рано или поздно перестаёт слышать собственный голос.
Молодой сотрудник записал фразу.
— А общественная ответственность?
— Разумеется, она существует. Но ответственность не означает, что человеку следует отказаться от собственного взгляда.
— Вы считаете, что поэт может стоять в стороне от общественной жизни?
— Нет. Я считаю, что он не должен становиться её послушным отражением.
Молодой человек перестал писать.
— Думаю, редакции будет трудно использовать такую формулировку.
— Тогда не используйте.
Галактион произнёс это без раздражения. Он уже привык к тому, что не каждое его слово находило место на печатной странице.
В тот вечер он возвращался домой пешком. На улице было холодно, и редкие прохожие торопились укрыться от ветра. Поэт остановился возле книжного магазина. На витрине стояли его книги. Он посмотрел на собственное имя, напечатанное крупными буквами, и испытал странное чувство. Казалось, между человеком, который шёл по улице, и автором, чьи произведения выставили за стеклом, возникло расстояние.
Дома он застал Ольгу за чтением. Она подняла голову и внимательно посмотрела на мужа.
— Ты сегодня чем-то недоволен?
— Не знаю. Наверное, просто устал.
— Опять разговоры в редакции?
— Откуда ты знаешь?
— По твоему лицу.
Он улыбнулся.
— Значит, я ещё не научился скрывать свои мысли.
— А зачем тебе их скрывать?
Галактион сел напротив.
— Иногда мне кажется, что от меня ждут не стихов, а подтверждения того, что всё вокруг происходит правильно.
— А ты можешь им это дать?
— Если бы мог, наверное, мне было бы гораздо легче.
Ольга закрыла книгу.
— Ты всегда хотел, чтобы тебя понимали. Но, может быть, не следует ждать понимания от всех.
— Я не жду его от всех. Я хочу, чтобы хотя бы некоторые люди слышали то, что я действительно говорю.
— А если они не услышат?
Он посмотрел на неё.
— Тогда придётся продолжать говорить.
Она некоторое время молчала, а потом тихо произнесла:
— Только не забывай, что у тебя есть право быть не только поэтом. Ты можешь иногда просто прийти домой, сесть рядом со мной и ничего не доказывать.
Он взял её руку. В этот момент ему особенно захотелось вернуть прежнюю простоту их отношений, когда близость не требовала объяснений.
Но жизнь уже изменилась. Между ними накопились переживания, недосказанность и тревоги, которые невозможно было устранить одним вечером.
В литературных кругах всё чаще обсуждали новые требования к искусству. От автора ожидали не только художественного мастерства, но и определённой общественной позиции. Некоторые писатели охотно принимали новые правила, другие старались приспособиться, сохраняя хотя бы часть прежней независимости.
Галактион наблюдал за этим без желания выступать судьёй. Он знал, что каждый человек выбирает собственный способ выживания. Но его беспокоило, что молодые литераторы всё чаще начинали оценивать произведение не по его художественной силе, а по тому, насколько правильно оно отвечает текущим ожиданиям.
На одном из литературных вечеров после выступления молодого автора возник спор.
— Мы должны создавать литературу, которая будет понятна каждому рабочему, — заявил один из участников.
— Разве сложная мысль не может быть понятна рабочему? — спросил Галактион.
— Может. Но зачем усложнять?
— Я не предлагаю усложнять. Я предлагаю не упрощать человека.
В зале стало тихо.
— Вы хотите сказать, что литература должна оставаться прежней? — спросил молодой критик.
— Нет. Она должна развиваться. Но развитие не означает, что мы обязаны отказаться от всего, что было создано до нас.
— Новое время требует новых форм.
— С этим я согласен. Только новая форма должна рождаться из внутренней необходимости, а не из желания выглядеть современным.
Критик покачал головой.
— Вы слишком много думаете о форме.
— А вы, кажется, слишком мало думаете о содержании.
В зале послышался негромкий смех. Спор закончился, но Галактион почувствовал, что его слова произвели неодинаковое впечатление. Одни слушали с интересом, другие смотрели на него настороженно.
После вечера к нему подошёл Тициан.
— Ты сегодня был резок.
— Я сказал то, что думаю.
— Я не спорю. Но теперь каждое слово могут истолковать по-своему.
— А когда-то было иначе?
Тициан посмотрел на него внимательно.
— Когда-то мы меньше думали о последствиях.
— Зато больше верили в то, что можем изменить.
— Может быть, именно поэтому теперь так трудно.
Они вышли на улицу и некоторое время шли молча.
Галактион понимал, что признание не даёт человеку свободы автоматически. Напротив, известный автор становится заметнее, а значит, его поступки легче превращаются в предмет обсуждения. От него ждут не только новых произведений, но и поведения, которое соответствует его положению.
В начале тридцатых годов эта проблема становилась всё острее. Государственная культурная политика всё настойчивее определяла границы допустимого. Литературные организации перестраивались, прежние объединения теряли самостоятельность, а писатели оказывались перед необходимостью искать своё место в новой системе.
Галактион не мог оставаться вне этих процессов. Он участвовал в литературной жизни, встречался с коллегами, работал над произведениями. Однако его внутренний мир всё меньше совпадал с тем образом, который постепенно складывался вокруг известного поэта.
Однажды молодой журналист попросил его дать интервью.
— Скажите, Галактион Васильевич, что для вас самое главное в творчестве?
— Возможность выразить то, что иначе осталось бы невысказанным.
— А признание читателей?
— Оно важно.
— А официальное признание?
Галактион посмотрел на собеседника.
— Вы хотите узнать, важно ли мне, чтобы меня хвалили?
Журналист смутился.
— Нет, я хотел бы понять, что означает для вас успех.
— Успех — это когда человек спустя годы открывает твою книгу и обнаруживает, что написанные тобой строки имеют отношение к его собственной жизни.
— Значит, награды не имеют значения?
— Я этого не говорил. Но награда не может заменить читателя.
Журналист записал ответ.
— А чего вы боитесь больше всего?
Галактион задумался.
— Написать стихотворение, которое будет безупречно принято всеми, но не понадобится никому.
Молодой человек поднял голову.
— Это довольно необычный ответ.
— Зато честный.
Когда журналист ушёл, Галактион долго сидел у окна. Он понимал, что его слова могут не попасть в опубликованный материал или будут сокращены до нескольких удобных фраз. Но это уже не казалось ему самым важным.
Вечером он открыл старую рукопись. На полях стояли исправления, некоторые строки были зачёркнуты, другие переписаны несколько раз. Он вдруг вспомнил, как в молодости боялся неудачи. Тогда ему казалось, что самое страшное для писателя — остаться неизвестным.
Теперь он знал, что существует и другая опасность: стать известным настолько, что окружающие перестанут видеть за именем живого человека.
В последующие годы литературное признание Галактиона продолжало расти. Его произведения становились частью национальной культуры, его имя всё чаще звучало на публичных мероприятиях. Но чем заметнее была внешняя сторона его судьбы, тем труднее становилось говорить о внутренней.
Он не переставал писать. Иногда работа давалась ему легко, иногда каждое слово приходилось буквально выстрадать. Бывали дни, когда он мог часами смотреть на чистый лист бумаги, не находя ни одной строки, которая казалась бы ему достойной.
В такие минуты он вспоминал родные места, первые встречи с литературой, лица людей, которые когда-то верили в него. Он мысленно возвращался к юности, когда поэзия была для него не профессией и не общественным положением, а способом существования.
Однажды ночью он записал в тетради: «Человек может получить признание целого города и всё-таки остаться один на один со своим сомнением». Он перечитал фразу и оставил её без исправлений.
За окном начинал светлеть горизонт. Тифлис просыпался. По улицам двигались первые трамваи, открывались магазины, люди спешили по своим делам. Город жил, не подозревая, что в одной из его квартир поэт пытался найти ответ на вопрос, который не давал ему покоя.
Что дороже человеку — признание окружающих или право оставаться самим собой?
Галактион не знал окончательного ответа. Но он всё яснее понимал, что настоящая цена литературного признания измеряется не количеством книг, наград и выступлений. Она измеряется тем, сколько внутренней свободы человек сумел сохранить, когда его имя стало принадлежать уже не только ему самому. Именно эту свободу он боялся потерять больше всего.
Глава 21. Человек за пределами стихов
У Галактиона Табидзе была необыкновенная способность превращать пережитое в поэзию. Он мог увидеть в обыкновенном городском пейзаже то, чего не замечали другие, услышать в случайном разговоре отголосок большой человеческой драмы, почувствовать в наступающем вечере дыхание целой эпохи. Но существовала и другая сторона его жизни, о которой читатель знал гораздо меньше.
За известным именем стоял человек со своими слабостями, привычками, страхами и потребностью в любви. Он не всегда был тем величественным и уверенным поэтом, каким его представляли на литературных вечерах. Иногда он бывал раздражительным, рассеянным, замкнутым. Мог внезапно увлечься разговором, а через несколько минут погрузиться в собственные мысли, словно собеседник перестал существовать.
Близкие знали эту особенность и не всегда легко с ней мирились.
Однажды Галактион пришёл к знакомым раньше назначенного времени. Хозяин квартиры, пожилой литератор, встретил его в дверях.
— Вот это неожиданность! Мы тебя ждали только вечером.
— Я и сам не собирался приходить так рано. Просто оказался поблизости.
— Тогда проходи. Чай ещё не готов, зато разговор уже начался.
В комнате сидели несколько человек. На столе лежали газеты, книги, фотографии. Разговор шёл о литературе, но вскоре перешёл на повседневные заботы.
Один из присутствующих жаловался на трудности с жильём, другой рассказывал о сыне, который никак не мог найти работу.
— А у тебя, Галактион, наверное, таких проблем нет, — заметил хозяин. — Известному поэту всё-таки легче.
Галактион снял пальто.
— Известность не заменяет квартиру, не оплачивает все счета и не решает семейных вопросов.
— Но тебя хотя бы знают.
— Знать имя человека и знать самого человека — совершенно разные вещи.
Хозяин рассмеялся.
— Это ты хорошо сказал. Запиши, пригодится для нового стихотворения.
— Не всякая фраза должна становиться стихотворением.
— А что же тогда?
— Иногда достаточно просто поговорить.
Разговор продолжился. Галактион слушал, задавал вопросы, иногда шутил. В такие минуты он становился удивительно простым и доступным. Его не интересовало, кто перед ним — известный критик или человек, который впервые пришёл на литературную встречу. Он ценил живое общение, хотя далеко не всегда умел поддерживать его долго.
Когда гости начали расходиться, хозяин задержал его у двери.
— Знаешь, что мне в тебе нравится?
— Надеюсь, не только стихи.
— Именно. Ты иногда бываешь совсем не похож на свои стихи.
Галактион улыбнулся.
— А разве это плохо?
— Нет. Просто неожиданно.
Поэт пожал ему руку и вышел на улицу.
Он шёл домой, размышляя о том, насколько по-разному люди воспринимают человека, чьи произведения им знакомы. Одни ждут от него постоянной возвышенности, другие ищут в нём мудрого наставника, третьи надеются получить поддержку или помощь. Но никто не спрашивает, хочется ли ему иногда просто побыть обычным человеком.
Ему вспомнилась юность. В те годы он ещё не привык к вниманию окружающих и мог спокойно пройти по улице, не опасаясь, что кто-нибудь остановит его ради разговора о литературе. Теперь даже случайная встреча нередко превращалась в обсуждение его творчества.
Он не жаловался на известность. Она была заслужена многолетним трудом. Но иногда ему хотелось вернуть себе простое право на незаметность.
Дома он обнаружил на столе несколько писем. Одно из них было от молодого автора, который просил прочитать рукопись. Другое содержало приглашение на очередное литературное мероприятие. Третье было написано человеком, с которым Галактион давно не встречался.
Он вскрыл последнее письмо.
«Дорогой Галактион! Мы давно не виделись. Я часто вспоминаю наши прежние разговоры и думаю, что нам следовало бы встретиться. Ты, наверное, очень занят, но мне хотелось бы поговорить с тобой не о литературе. Есть вещи, которые трудно объяснить даже самому себе».
Галактион перечитал письмо.
— Не о литературе... — повторил он.
Эти слова почему-то показались ему особенно важными.
Он отложил письмо и задумался. Сколько людей приходило к нему с рукописями, сколько разговоров было посвящено стихам, книгам, издательствам и критике. Но как редко кто-нибудь хотел просто поговорить с ним о жизни.
На следующий день он отправился на встречу с автором письма. Это был человек примерно его возраста, когда-то близкий к литературному кругу, но давно отошедший от активной общественной жизни.
Они встретились в небольшом кафе.
— Я рад, что ты пришёл, — сказал приятель.
— Твоё письмо меня заинтересовало.
— Я написал его не случайно.
— Что случилось?
Тот некоторое время молчал.
— Ничего особенного. Просто иногда начинаешь понимать, что прожил жизнь, а главного так и не сказал.
— Кому?
— Всем. И самому себе.
Галактион внимательно посмотрел на него.
— Думаешь, я не знаю этого чувства?
— Тебе, наверное, легче. Ты всё можешь выразить в стихах.
— Нет, мой друг. Стихи не всегда помогают. Иногда они только напоминают о том, чего человек не сумел сказать в жизни.
Приятель покачал головой.
— Я думал, что ты возразишь.
— А зачем? Разве мы обязаны всегда спорить?
Они долго беседовали. Вспоминали молодость, общих знакомых, литературные вечера, поездки и случайные происшествия. Некоторые имена вызывали улыбку, другие — грусть. Постепенно разговор становился всё свободнее.
В какой-то момент приятель спросил:
— А ты сам счастлив?
Галактион не сразу ответил.
— Иногда.
— Только иногда?
— А ты знаешь человека, который счастлив постоянно?
— Нет. Но мне казалось, что у поэта должно быть больше возможностей для счастья.
— У поэта, может быть, больше возможностей для переживания. Но это не одно и то же.
— Значит, талант не помогает жить?
— Помогает. Но он не освобождает от жизни.
После встречи Галактион долго шёл по улицам. Он думал о том, что люди нередко завидуют чужой судьбе, не зная, сколько в ней скрыто тревоги. Известность кажется им защитой, талант — привилегией, а творчество — постоянным источником радости. Но они не видят бессонных ночей, сомнений, разочарований и той особой ответственности, которая возникает, когда от тебя ждут новых слов.
Вечером он встретился с молодым родственником, приехавшим в город по делам. Тот был полон энергии и строил планы.
— Я хочу добиться многого, — говорил молодой человек. — Получить хорошую работу, приобрести собственный дом, стать известным.
— А для чего тебе известность?
— Чтобы меня уважали.
— А если будут уважать, но не любить?
Молодой человек рассмеялся.
— Это уже детали.
— Нет, — спокойно ответил Галактион. — Иногда именно из таких деталей и складывается вся жизнь.
— Вы, поэты, слишком много думаете о чувствах.
— Возможно. Но человек, который совсем перестаёт о них думать, рискует однажды обнаружить, что ему нечего вспомнить.
Молодой родственник задумался.
— А вы сами о чём жалеете?
Галактион посмотрел в окно.
— О том, что не всегда находил время для людей, которые были мне дороги.
— Но вы же писали для людей.
— Писать для людей и жить рядом с ними — не одно и то же.
Эти слова прозвучали негромко, почти буднично. Но молодой человек почувствовал, что за ними скрывается нечто большее, и не стал задавать новых вопросов.
В последующие дни Галактион всё чаще возвращался мыслями к обычной человеческой жизни. Он замечал, что стал иначе относиться к мелочам. Раньше мог пройти мимо знакомого, торопясь на встречу, а теперь иногда останавливался, чтобы спросить о здоровье. Раньше откладывал письма, считая, что ответит позже, а теперь старался не оставлять их без внимания.
Он не стал другим человеком за несколько дней. Его характер оставался прежним: он мог погрузиться в работу настолько глубоко, что забывал обо всём вокруг. Но в нём постепенно крепло понимание, что поэтическая судьба не должна полностью поглощать человеческую.
Однажды он сидел в комнате, когда за окном начался сильный дождь. Вода стекала по стёклам, превращая уличные огни в размытые пятна. На столе лежала рукопись, но Галактион не спешил к ней возвращаться.
Он смотрел на дождь и вспоминал людей, которых когда-то любил, с которыми спорил, которым не успел сказать важных слов. Некоторые уже ушли из его жизни, другие оставались где-то далеко, третьи продолжали жить рядом, но стали почти чужими.
Он вдруг понял, что человек не может бесконечно откладывать простые проявления любви и внимания. Наступает время, когда объяснения уже не нужны, потому что исправить ничего невозможно.
В комнату вошёл знакомый.
— Ты чего сидишь в темноте?
— Думаю.
— Опять о стихах?
— Нет. О людях.
— Это опаснее, — пошутил тот.
Галактион улыбнулся.
— Иногда значительно.
— И к какому выводу пришёл?
— Что мы слишком часто пытаемся оставить после себя большие слова, забывая о маленьких поступках.
Знакомый сел напротив.
— А разве большие слова ничего не значат?
— Значат. Но если человек не сумел быть добрым с теми, кто находился рядом, его красивые слова мало что исправят.
За окном продолжал идти дождь.
В тот вечер Галактион не написал ни одной строки. Но, возможно, именно тогда в нём созревало новое понимание собственной судьбы. Он всё ещё оставался поэтом, для которого слово было главным способом общения с миром. Однако теперь он острее чувствовал, что за пределами стихов существует огромная область человеческой жизни, которую нельзя заменить ни талантом, ни славой, ни признанием.
И если когда-нибудь читатели захотят понять его по-настоящему, им придётся увидеть не только автора прекрасных стихотворений, но и человека, который сомневался, ошибался, любил, терял близких и временами мучительно нуждался в простом человеческом понимании.
Потому что бессмертие поэта начинается с его произведений, но человеческая правда его жизни никогда не исчерпывается написанными строками.
Глава 22. Новая эпоха — новые испытания
Время не спрашивало у человека, готов ли он к переменам. Оно просто наступало, постепенно меняя привычные обстоятельства, отношения между людьми и само представление о будущем. Для Галактиона Табидзе тридцатые годы стали временем, когда внешнее признание всё заметнее соседствовало с внутренней тревогой.
Он продолжал работать, встречался с литераторами, выступал на собраниях, следил за новыми публикациями. Его имя уже не нуждалось в представлении. Молодые авторы знали его стихи, критики обращались к его творчеству, а литературная общественность воспринимала его как одну из центральных фигур грузинской поэзии.
Но в стране происходили события, которые постепенно меняли саму атмосферу литературной жизни. Писатель уже не мог рассчитывать, что его произведение будут оценивать исключительно по художественным достоинствам. Всё чаще возникал вопрос о том, насколько автор соответствует требованиям времени.
Однажды Галактион оказался в редакции, где обсуждали новый литературный проект. За большим столом сидели несколько человек. На стене висел портрет, под ним стояли аккуратно расставленные книги.
— Нам необходимо объединить усилия, — говорил один из организаторов. — Литература должна служить общему делу. Писатели обязаны понимать ответственность перед обществом.
— Разве кто-нибудь с этим спорит? — спросил Галактион.
— Тогда мы должны договориться о принципах работы.
— О каких именно?
Организатор раскрыл папку.
— О направлении, тематике, художественных задачах.
Галактион внимательно выслушал его, затем спросил:
— А если автор увидит жизнь иначе?
— Мы не можем допускать произвольного толкования действительности.
— Но действительность и существует потому, что в ней много разных человеческих судеб.
— Важно не потерять главное.
— А кто определяет, что именно главное?
В комнате возникла неловкая тишина. Один из присутствующих перелистнул бумаги.
— Галактион Васильевич, вы прекрасно понимаете, о чём мы говорим.
— Я понимаю, что вы хотите порядка. Но литература не может состоять только из правильных ответов.
Организатор откинулся на спинку стула.
— В наше время это особенно важно.
— Именно поэтому я и говорю об этом.
Разговор продолжался ещё некоторое время, но прежней непринуждённости уже не было. Галактион покинул редакцию с ощущением, что литературная работа всё чаще превращается в согласование взглядов.
На улице он остановился возле старого здания. Ему вспомнилось, как много лет назад здесь собирались молодые поэты, как спорили до поздней ночи, как читали друг другу только что написанные стихи. Тогда никто не спрашивал, насколько правильной была каждая строка. Важнее всего казалось, чтобы она была настоящей.
Теперь он понимал, что прежняя атмосфера не вернётся.
Вскоре состоялось очередное собрание писателей. В зале было многолюдно. Выступавшие говорили о задачах литературы, о воспитании нового поколения, о необходимости единства. Некоторые речи звучали искренне, другие напоминали заранее подготовленные заявления.
Галактион сидел в стороне и внимательно слушал.
После выступления одного из молодых авторов к нему подошёл знакомый критик.
— Как тебе сегодняшнее обсуждение?
— Слишком много говорили о том, что должны писать писатели.
— А о чём, по-твоему, следовало говорить?
— О том, что они уже написали.
Критик усмехнулся.
— Ты не любишь общих собраний.
— Я не люблю, когда разговор о литературе начинается с требований, а заканчивается перечнем обязательств.
— Но литература не может существовать отдельно от общества.
— Конечно, не может. Однако и общество не должно существовать отдельно от человека.
Критик посмотрел на него с интересом.
— Ты всё ещё защищаешь право поэта на собственную правду?
— А разве у поэта есть другая?
Они замолчали. В зале начиналось следующее выступление.
Галактион вернулся на своё место. Он не собирался превращать каждую встречу в спор. Ему хотелось сохранить силы для главного дела — работы над стихами. Но постепенно он замечал, что даже молчание окружающие могут истолковать по-разному.
Дома его встретил знакомый голос из соседней комнаты. Кто-то пришёл в гости, и разговор уже шёл довольно оживлённо.
— А вот и наш поэт! — воскликнул хозяин дома. — Мы как раз говорили о будущем грузинской литературы.
Галактион снял пальто.
— Надеюсь, без меня не решили её судьбу?
— Пока нет. Но ты можешь помочь.
За столом сидел молодой литератор. Он был взволнован и явно хотел задать несколько вопросов.
— Галактион Васильевич, скажите, как вы относитесь к тому, что молодые писатели должны отказаться от старых литературных традиций?
— Почему отказаться?
— Потому что прежние формы уже не отвечают новому времени.
— А кто сказал, что форма должна быть новой только потому, что изменилось время?
— Но разве литература не обязана идти вперёд?
— Обязана. Только движение вперёд не означает, что нужно забыть, откуда ты вышел.
Молодой человек задумался.
— Значит, вы считаете, что традиции необходимо сохранять?
— Не все. И не любой ценой. Но прежде чем отказаться от чего-либо, нужно понять, что именно ты отвергаешь.
— А если старое мешает новому?
— Тогда новое должно доказать, что оно сильнее. Не словами, а произведениями.
Хозяин дома рассмеялся.
— Вот видишь! У нас получилась целая лекция.
— Нет, — ответил Галактион. — Просто разговор. Лекции обычно начинаются с того, что преподаватель уже знает правильный ответ.
Все засмеялись, и напряжение исчезло.
Однако позднее, когда гости разошлись, Галактион снова почувствовал усталость. Он понимал, что молодые авторы растут в совершенно иных обстоятельствах. Для них новые требования становились частью привычной жизни. Они могли искренне верить, что литература обязана соответствовать определённому направлению, и не всегда понимали, почему старшее поколение относится к этому с осторожностью.
Он не хотел становиться человеком, который только вспоминает прошлое и осуждает настоящее. Но и принимать всё происходящее без размышлений не мог.
Особенно тяжело ему было наблюдать за тем, как меняются отношения между людьми. Прежние дружеские связи постепенно ослабевали. Одни знакомые стали избегать встреч, другие предпочитали обсуждать только безопасные темы. Иногда человек, с которым ещё недавно можно было говорить обо всём, теперь ограничивался коротким приветствием.
Однажды Галактион встретил старого товарища возле книжного магазина.
— Ты куда пропал? — спросил поэт.
— Никуда. Просто дел много.
— Мы ведь давно не разговаривали.
— Времена изменились.
— Разве для разговора нужны прежние времена?
Товарищ посмотрел по сторонам.
— Давай не здесь.
Они отошли в сторону.
— Что происходит? — спросил Галактион.
— Ничего особенного. Просто теперь нужно быть осторожнее.
— С кем?
— Со всеми.
— Даже с друзьями?
Товарищ вздохнул.
— Особенно с теми, кто тебя хорошо знает.
Галактион ничего не ответил. Он почувствовал, что перед ним стоит человек, который не столько боится определённых людей, сколько постепенно привыкает к самому страху.
— Пойдём выпьем кофе, — предложил он.
— Не сегодня.
— Тогда в другой раз.
Товарищ кивнул и быстро ушёл.
Галактион ещё долго смотрел ему вслед. Ему было горько не от того, что знакомый отказался от встречи. Он понимал, что у каждого есть право на осторожность. Но ему казалось страшным, что люди начинают воспринимать искренность как опасную роскошь.
Вечером он сел за письменный стол. На листе бумаги появилась первая строка, затем вторая. Работа шла медленно. Он пытался найти слова, которые позволили бы передать состояние человека, оказавшегося между собственными убеждениями и требованиями окружающего мира.
В какой-то момент он отложил перо.
Ему вспомнились слова одного из молодых литераторов: «Мы должны быть людьми нового времени».
Галактион задумался. А что, собственно, означает быть человеком нового времени? Носить другую одежду? Говорить другими словами? Поддерживать новые идеи? Или всё-таки сохранять способность думать, чувствовать, любить и отвечать за собственные поступки?
Он снова взял перо.
На этот раз строки появлялись легче.
В начале тридцатых годов Галактион продолжал оставаться заметной фигурой культурной жизни Грузии. Его творчество получало признание, его произведения входили в литературный оборот, а имя всё чаще связывали с национальной поэтической традицией. Но за внешним успехом скрывалось понимание того, что положение известного писателя не освобождает от необходимости делать непростой выбор.
В 1933 году он был удостоен звания народного поэта Грузинской ССР. Это признание имело большое значение для его литературной судьбы. Однако награды и официальные почести не могли отменить внутренних противоречий, с которыми он жил.
Когда ему сообщили о присвоении звания, знакомые поздравляли его, говорили о заслуженном успехе, желали новых достижений.
Один из друзей сказал:
— Теперь ты получил всё, о чём когда-то мечтал.
Галактион улыбнулся.
— Неужели всё?
— Ну, по крайней мере, самое главное.
— А ты уверен, что самое главное можно получить официальным решением?
Друг посмотрел на него с удивлением.
— Ты даже сегодня не можешь просто порадоваться?
— Могу. И радуюсь. Но мне кажется, что человек не должен путать признание своей работы с завершением собственной судьбы.
— Ты неисправим, Галактион.
— Надеюсь, что да.
Они рассмеялись и подняли бокалы.
Позднее, оставшись один, поэт долго думал о случившемся. Он понимал, что высокая награда — это не пустяк. Она свидетельствовала о значении его творчества, о том, что многолетний труд не прошёл незамеченным. Но вместе с тем он чувствовал, что впереди остаётся слишком много неразрешённых вопросов.
Он открыл окно. Вечерний воздух был прохладным. Где-то внизу разговаривали прохожие, из открытого окна доносилась музыка. Тифлис жил своей обычной жизнью, и в этой обычности было что-то утешительное.
Галактион подумал о молодом поколении, о людях, которые только начинали свой путь. Он хотел верить, что среди них найдутся те, кто не побоится искать собственную дорогу, кто не станет измерять ценность произведения только количеством похвал и разрешений на публикацию.
Возможно, именно им предстояло продолжить то, что его поколение начинало много лет назад.
Но пока будущее оставалось неизвестным.
Он вернулся к письменному столу, раскрыл тетрадь и написал несколько строк. На этот раз он не стал их перечитывать. Просто продолжал писать, пока за окном окончательно не стемнело.
Новая эпоха предъявляла свои требования. Она меняла города, учреждения, литературные направления и человеческие отношения. Но Галактион всё ещё верил, что существует нечто, чего не может отменить ни одно постановление и ни одна перемена власти: внутреннее право человека оставаться человеком.
И пока это право сохранялось в его душе, он не считал себя побеждённым.
Глава 23. На пороге большой судьбы
В жизни Галактиона наступала пора, когда прошлое всё чаще возвращалось к нему не в виде воспоминаний, а в виде вопросов. Он уже не был тем молодым человеком, который когда-то приехал в Тифлис с надеждой завоевать литературный мир. Его имя знали далеко за пределами родного города, стихи переводили, обсуждали, включали в сборники. Но чем выше поднимался поэт, тем отчётливее он понимал, что известность не делает человека свободнее от одиночества.
Внешне всё складывалось благополучно. Он продолжал участвовать в литературной жизни, встречался с друзьями, принимал поздравления, работал над новыми произведениями. Однако в душе его всё чаще возникало ощущение, будто между ним и окружающим миром постепенно вырастает невидимая стена.
Однажды ранней весной он вышел из дома ещё до полудня. Город просыпался медленно. На узких улицах уже открывались лавки, возле булочной стояли покупатели, из окон доносились голоса. Над крышами висел лёгкий туман, и старые балконы казались особенно задумчивыми.
Галактион шёл без определённой цели. Ему хотелось побыть среди людей, послушать город, почувствовать его привычное дыхание. Он остановился возле книжного магазина и увидел молодого человека, который внимательно рассматривал выставленные на витрине книги.
— Ищете что-нибудь определённое? — спросил поэт.
Молодой человек обернулся и смутился.
— Я вас сразу узнал, Галактион Васильевич.
— Это ещё не ответ на мой вопрос.
— Я ищу ваши стихи.
— Значит, вы пришли по адресу.
Они улыбнулись друг другу и вошли в магазин.
Молодой человек выбрал сборник, долго рассматривал его, словно боялся повредить страницы.
— Я начал писать стихи, — признался он. — Но мне кажется, что всё уже написано до меня.
— Это чувство знакомо каждому, кто начинает.
— А как вы с ним справлялись?
Галактион задумался.
— Не пытался написать то, чего никто никогда не писал. Я старался понять то, чего прежде не понимал сам.
— Но разве этого достаточно?
— Для начала достаточно. Потом приходит работа. Много работы.
Молодой человек осторожно положил книгу на прилавок.
— Мне хотелось бы однажды показать вам свои стихи.
— Приносите.
— Вы действительно прочитаете?
— Если принесёте, значит, придётся.
Юноша рассмеялся. Они попрощались, и Галактион вышел на улицу с неожиданно хорошим настроением. Ему понравилась серьёзность этого незнакомца, его желание научиться и одновременно страх перед огромным литературным наследием.
Он подумал, что молодость всегда начинает с сомнений. Только со временем человек понимает: предшественники не закрывают дорогу, а освещают её.
Через несколько дней в его доме появился тот самый молодой поэт. Он принёс тетрадь, аккуратно переплетённую бечёвкой. Галактион усадил гостя за стол, предложил чай и попросил читать.
Стихи были неровными. В них встречались удачные образы, но рядом с ними стояли строки, написанные слишком торопливо. Иногда молодой автор словно пытался подражать сразу нескольким известным поэтам.
Когда чтение закончилось, он поднял глаза.
— Ну что скажете?
— Вы хотите услышать похвалу или правду?
— Правду.
— Тогда не обижайтесь.
— Постараюсь.
Галактион раскрыл тетрадь.
— Вот здесь есть настоящее чувство. Вы пишете о матери, о доме, о дороге. В этих строках вы не стараетесь быть похожим на кого-то. А здесь вы словно надеваете чужой голос.
— Я думал, что так будет лучше.
— Нет. Чужой голос всегда звучит убедительно только для того, кто его носит. Читатель слышит подражание.
— Значит, мне всё переделать?
— Не всё. Прежде всего научитесь отличать собственное чувство от красивой фразы.
Молодой человек внимательно слушал.
— А если своего голоса я так и не найду?
— Тогда продолжайте искать. Только не торопитесь объявлять себя поэтом после первых удачных строк.
Гость улыбнулся.
— Вы говорите так, будто сами никогда не сомневались.
— Я сомневался гораздо чаще, чем вам кажется.
Когда молодой автор ушёл, Галактион ещё некоторое время держал его тетрадь в руках. Ему вспомнились собственные первые попытки, первые неудачи, первые восторги. Тогда он тоже хотел, чтобы его услышали, и не всегда понимал, как далеко ещё до настоящего мастерства.
Он положил тетрадь на полку. Возможно, этот юноша ещё вернётся. Возможно, через несколько лет он станет настоящим поэтом. Галактион не знал. Но ему хотелось, чтобы у молодого человека сохранилась вера в необходимость честной работы.
В те годы литературная среда Грузии переживала сложный период. Старые художественные направления постепенно уступали место новым требованиям. Писателям предстояло существовать в условиях всё более строгого идеологического контроля. Многие искренне пытались приспособиться к изменившейся действительности, другие переживали происходящее болезненно, третьи предпочитали не говорить о своих сомнениях.
Галактион видел, как меняются разговоры в редакциях. Если прежде спорили о метафоре, ритме, композиции, то теперь всё чаще обсуждали общественную значимость произведения, его соответствие определённым установкам, правильность авторской позиции.
Он не отрицал, что литература связана с жизнью народа. Напротив, вся его поэзия была пронизана любовью к Грузии, к её природе, истории, языку и людям. Но ему было трудно принять мысль, что поэтическое творчество можно подчинить единой схеме.
Однажды вечером он встретился с человеком, которого давно знал по литературным кругам. Тот был старше Галактиона, обладал большим опытом и обычно говорил осторожно.
— Ты стал редко появляться на собраниях, — заметил знакомый.
— Работы много.
— Работа есть у всех. Но сейчас важно не оставаться в стороне.
— От чего именно?
— От происходящего в литературе.
Галактион посмотрел на него.
— Разве я когда-нибудь был в стороне от литературы?
— Ты понимаешь, что я имею в виду.
— Пожалуй, понимаю. Но мне хотелось бы, чтобы литературу обсуждали не только как общественное поручение.
Собеседник покачал головой.
— Ты слишком дорожишь независимостью.
— А разве это недостаток?
— Иногда независимость мешает человеку найти своё место.
— Может быть. Но я не хотел бы занимать место, на котором мне придётся перестать быть самим собой.
Знакомый долго молчал.
— Ты думаешь, это всегда возможно?
Галактион не ответил сразу.
— Не знаю. Но если заранее отказаться от этой возможности, то зачем вообще писать?
Встреча закончилась спокойно, без ссоры. Однако каждый из них ушёл со своими мыслями.
Вечером Галактион долго не мог уснуть. Он вспоминал людей, с которыми когда-то начинал литературную жизнь. Одни уже ушли из жизни, другие продолжали писать, третьи почти исчезли из общественных разговоров. Их судьбы складывались по-разному, но всех объединяла вера в то, что слово способно изменить человеческую душу.
Он подошёл к книжному шкафу и достал старую тетрадь. Бумага пожелтела, некоторые страницы были исписаны торопливым почерком. В ней сохранились строки, написанные много лет назад.
Галактион перечитал их и невольно улыбнулся.
Тогда он был беднее, неопытнее, неувереннее. Но в нём жило ощущение безграничного будущего. Теперь будущее уже не казалось безграничным. Он знал цену признанию, понимал опасность человеческой зависти, видел, как легко меняются отношения между вчерашними друзьями.
И всё же он не хотел становиться человеком, который только оглядывается назад.
Вскоре ему предстояла новая работа. Он размышлял над стихами, возвращался к незавершённым замыслам, записывал отдельные образы. Иногда ему казалось, что слово приходит само, словно долго ждало своего часа. В другие дни он мог просидеть над чистым листом несколько часов, так и не написав ничего.
В такие минуты он выходил на балкон.
Тифлис открывался перед ним во всём своём многообразии. На склонах теснились дома, вдалеке виднелись очертания гор, над городом менялся свет. Здесь прошлое и настоящее словно существовали одновременно. Старые кварталы хранили память о людях, которых давно не было, а новые здания свидетельствовали о стремлении города стать другим.
Галактион любил эту противоречивость. Она напоминала ему самого человека: в каждом из нас живёт несколько эпох, несколько судеб, несколько голосов.
Однажды к нему пришёл давний приятель.
— Ты опять работаешь? — спросил он, увидев раскрытую тетрадь.
— Пытаюсь.
— Тебе нельзя останавливаться. От тебя ждут новых стихов.
— А если я напишу не то, чего ждут?
— Тогда будут недовольны.
— Значит, придётся пережить их недовольство.
Приятель засмеялся.
— Ты всегда умел находить неприятности.
— Нет, — возразил Галактион. — Я просто не умею заранее соглашаться с тем, чего ещё не понял.
Они долго разговаривали о литературе, о знакомых, о городе. В какой-то момент гость спросил:
— Ты счастлив, Галактион?
Поэт не сразу ответил.
— Иногда.
— А чаще?
— Чаще я занят.
— Это не ответ.
— Другого у меня сейчас нет.
Приятель внимательно посмотрел на него.
— Ты ведь знаешь, что тебя уважают?
— Знаю.
— Тебя читают, твои стихи знают наизусть.
— И это знаю.
— Тогда чего тебе не хватает?
Галактион подошёл к окну.
— Наверное, уверенности, что человек может прожить свою жизнь, не потеряв самого себя.
— Но разве ты потерял себя?
— Пока нет.
Он произнёс это тихо, почти задумчиво.
За окном начинался вечер. В соседнем доме зажигались огни, кто-то звал ребёнка с улицы, по мостовой проезжала повозка. Обычная городская жизнь продолжалась, не замечая тревог отдельного человека.
Галактион вернулся к столу и закрыл тетрадь.
Он ещё не знал, какие испытания принесут ему следующие годы. Не мог предвидеть, сколько боли и разочарований окажется впереди, сколько раз ему придётся сталкиваться с равнодушием и непониманием. Но уже чувствовал, что прежняя жизнь постепенно отступает, уступая место другой — более сложной и требовательной.
Впереди была большая судьба, и её величие не обещало ему спокойствия.
Он посмотрел на старую фотографию, стоявшую на полке. На ней был молодой человек с внимательным взглядом и едва заметной улыбкой. Галактион долго всматривался в это лицо, словно пытался поговорить с самим собой прежним.
— Ну что же, — тихо произнёс он, — будем продолжать.
И снова открыл тетрадь.
Глава двадцать четвёртая. Время военного дыхания
Утро 22 июня 1941 года начиналось в Тифлисе, как и многие другие летние утра. Солнце уже поднялось над крышами, на улицах слышались голоса торговцев, скрип трамваев и торопливые шаги прохожих. Город жил привычной жизнью, ещё не подозревая, насколько скоро изменится его дыхание.
Галактион сидел у окна. Перед ним лежали несколько исписанных листов. Он перечитывал стихотворение, время от времени откладывая перо и прислушиваясь к звукам улицы. В последнее время ему всё труднее давалось ощущение покоя. Слова приходили, но не всегда желали складываться в строки. Иногда казалось, что сама жизнь требует от него ответа, а он пока не знает, каким должно быть это слово.
Из соседней комнаты донёсся голос Ольги:
— Ты опять не завтракал?
Галактион не сразу отозвался.
— Я собирался.
— Ты собирался ещё час назад.
— Значит, у меня сегодня особенно много намерений.
Ольга появилась в дверях. Она посмотрела на стол, на рукопись, затем на мужа.
— И сколько из них ты собираешься осуществить?
— Хотя бы одно. Дописать стихотворение.
— А поесть?
Он улыбнулся.
— Это намерение тоже заслуживает внимания.
Она хотела ответить, но в этот момент из радиоприёмника, стоявшего в комнате, послышался тревожный голос диктора. Ольга остановилась. Галактион поднял голову. Несколько секунд оба молчали, пытаясь понять услышанное.
Началась война.
Сначала слова казались почти невероятными. Они не сразу проникали в сознание, словно относились к какой-то другой стране, к далёкому миру, который ещё можно было отделить от собственной жизни. Но диктор продолжал говорить, и с каждой минутой становилось яснее: прежнего утра больше не будет.
Ольга медленно опустилась на стул.
— Значит, всё-таки началось…
Галактион подошёл к окну. На улице по-прежнему двигались люди. Кто-то остановился у газетного киоска, кто-то торопливо направился к телефону. Жизнь ещё не успела измениться внешне, но тревога уже передавалась от одного человека к другому.
— Странно, — произнёс он наконец. — Солнце светит так же, как вчера.
— А ты думал, оно погаснет?
— Нет. Просто иногда кажется, что после таких известий даже солнце должно вести себя иначе.
Ольга посмотрела на него.
— Людям сейчас будет не до стихов, Галактион.
Он повернулся.
— Именно сейчас они им могут понадобиться больше всего.
— Ты действительно так думаешь?
— Я не знаю, что будет дальше. Но знаю одно: когда человеку страшно, ему нужно за что-нибудь держаться. Одному помогает вера, другому — память о доме, третьему — письмо от близкого человека. А иногда несколько строк, если они сказаны по-настоящему.
Ольга ничего не ответила. Она подошла к окну и встала рядом с ним.
В тот день привычный порядок жизни начал разрушаться. На улицах всё чаще говорили о фронте, в учреждениях обсуждали происходящее, мужчины спешили узнать о порядке призыва. В домах появились первые тревожные разговоры о тех, кто мог оказаться на передовой. Женщины старались не показывать страха, дети задавали вопросы, на которые взрослые не всегда находили ответы.
Галактион отправился в редакцию газеты «Коммунисти». Там уже чувствовалось напряжение. Сотрудники собирались у столов, передавали друг другу последние сообщения, просматривали поступившие материалы. Телефон звонил чаще обычного, и каждый новый звонок заставлял людей невольно поворачивать головы.
Один из редакционных работников, увидев Галактиона, поспешил к нему.
— Вы слышали?
— Слышал.
— Теперь всё будет иначе.
— Вероятно, — ответил поэт.
— Нам придётся работать быстрее. Нужны статьи, стихи, обращения. Люди должны понимать, что происходит.
Галактион снял пальто и повесил его на спинку стула.
— Люди и без нас понимают, что происходит. Они хотят знать, что будет завтра.
— А разве мы можем им это сказать?
— Нет. Но мы можем не лгать им сегодня.
Сотрудник внимательно посмотрел на него.
— Вы всегда так осторожны со словами.
— Потому что слова иногда живут дольше тех, кто их произносит.
Он сел за стол. Перед ним лежала свежая газетная полоса. В ней уже появились сообщения о первых событиях войны. Галактион долго смотрел на напечатанные строки. Они были точными, необходимыми, но за каждой из них стояла человеческая судьба, которую невозможно было уместить в несколько предложений.
— Что будем писать? — спросил редакционный работник.
— О людях, — ответил Галактион.
— Это слишком общее.
— Тогда о тех, кто сегодня провожает сына. О матери, которая будет ждать письма. О солдате, который ещё не знает, когда вернётся домой. Разве это не война?
Сотрудник задумался.
— Но читателю нужна надежда.
— Конечно. Только надежда не должна быть пустой. Иначе человек перестанет ей верить.
Галактион взял перо.
Война постепенно входила в его творчество. Она требовала новых интонаций, заставляла по-иному смотреть на привычные вещи. Родная земля, прежде естественная часть повседневного мира, теперь становилась тем, что необходимо было защитить и сохранить. Знакомые улицы, горы, дороги, голоса людей приобретали особую цену.
Он вспоминал Чквиши, Кутаиси, Тифлис. В памяти возникали горные склоны, утренний свет, деревенские дома, запах земли после дождя. Всё это было частью его внутренней Грузии — не той, которую изображают на торжественных полотнах, а той, которую человек носит в себе всю жизнь.
В 1942 году вышла его книга «Моя родная земля». Её название в военное время звучало особенно проникновенно. Это было не просто признание в любви к родине. За этими словами стояли память, тревога и желание сохранить то, что составляет основу человеческой жизни.
Однажды вечером, вернувшись домой, Галактион застал Ольгу за чтением. На столе лежала книга, рядом остывал чай.
— Ты поздно, — сказала она.
— В редакции много работы.
— Ты опять ничего не ел?
— Почему у тебя сегодня только два вопроса?
— Потому что на третий ты всё равно не ответишь.
Он снял пальто и сел напротив.
— Какой же третий?
Ольга закрыла книгу.
— Когда ты перестанешь жить только работой?
Галактион посмотрел на неё с усталой улыбкой.
— А разве работа не часть жизни?
— Иногда мне кажется, что ты прячешься в ней.
Он не сразу ответил.
— Возможно, — произнёс он наконец. — Но сейчас я не знаю, где ещё могу быть полезен.
— А дома?
— Дома я тоже нужен.
— Тогда почему ты всё время уходишь?
Галактион опустил глаза. На столе лежали его рукописи. Он провёл ладонью по верхнему листу, словно хотел разгладить не бумагу, а собственные мысли.
— Ольга, я не могу обещать тебе, что стану другим человеком.
— Я и не прошу.
— Но я постараюсь не забывать, что за окном всё ещё продолжается жизнь. Не только война, не только газеты и стихи.
Она немного смягчилась.
— Вот это уже похоже на обещание.
Он улыбнулся, но в улыбке оставалась печаль.
Война не делала людей одинаковыми. Кто-то становился решительнее, кто-то замыкался в себе, кто-то искал спасения в работе, а кто-то — в воспоминаниях. Галактион наблюдал за окружающими и понимал, что не всякая боль находит слова. За газетными сообщениями оставались человеческие судьбы, о которых нельзя было рассказать в короткой заметке.
И была ещё его собственная боль — личная, мучительная, связанная с судьбой Ольги и трагическими событиями эпохи. Мы не можем достоверно восстановить каждую подробность его переживаний и каждую мысль, которую он мог испытывать в те годы. Но невозможно представить его военную жизнь, не учитывая тяжесть семейной трагедии, оставившей глубокий след в его судьбе.
Внешне Галактион продолжал работать, встречаться с людьми, писать стихи. Его имя уже было известно далеко за пределами Грузии. Но известность не могла защитить человека от одиночества. Порой именно она создавала вокруг него особую стену: окружающие видели поэта, признанного мастера, человека с большим именем, но не всегда замечали того, кто оставался за этим именем.
В один из вечеров он снова задержался над рукописью. За окном темнело. Где-то во дворе разговаривали соседи, вдалеке проехал трамвай. Галактион отложил перо и прислушался. Мир продолжал жить, несмотря на войну, и в этом была одновременно его хрупкость и его сила.
Он посмотрел на чистый лист.
Что должен оставить поэт людям в такое время? Красивые слова? Обещание скорой победы? Призыв к мужеству?
Нет. Прежде всего он должен сохранить правду человеческого чувства. Не позволить страху уничтожить любовь, разлуке — память, а смерти — саму способность человека надеяться.
Галактион снова взял перо.
За окном продолжалась война. В комнате было тихо. И в этой тишине начиналась новая работа — работа человека, который не мог остановить историю, но ещё мог говорить с людьми языком поэзии.
Глава двадцать пятая. Возвращение надежды
Война не уходила из жизни человека даже тогда, когда он закрывал за собой дверь дома. Она оставалась в тревожных взглядах прохожих, в редких письмах, в разговорах, которые начинались с обычного приветствия, а заканчивались долгим молчанием. Тифлис продолжал жить, но прежняя беспечность исчезла. Люди научились радоваться малому: хорошей вести, возвращению знакомого с фронта, возможности провести вечер в кругу семьи.
Галактион всё чаще замечал, что разговоры вокруг него изменились. Прежде друзья могли часами спорить о поэзии, вспоминать литературные вечера, обсуждать новые книги. Теперь даже самый увлечённый спор рано или поздно возвращался к войне.
Однажды в редакции к нему подошёл молодой сотрудник. Он держал в руках сложенный лист бумаги.
— Галактион Александрович, можно вас на минуту?
— Конечно. Что случилось?
Молодой человек положил лист на стол.
— Это письмо. Мне прислал его брат. Он на фронте. Я хотел бы прочитать вам несколько строк.
— Читай.
Тот развернул бумагу. Почерк был неровным, местами буквы расплылись, словно письмо писали в спешке.
— «Мама всё время спрашивает, когда я вернусь. Скажи ей, чтобы не волновалась. Я помню наш дом, сад и старую дорогу к реке. Когда закрываю глаза, мне кажется, что я снова там…»
Молодой сотрудник замолчал.
— Он давно не писал, — добавил он. — Мать каждый день спрашивает, нет ли новых известий.
Галактион осторожно взял письмо.
— Знаешь, что здесь самое важное?
— Что?
— Он пишет не о войне. Он пишет о доме.
— Но ведь он находится там, на фронте.
— Именно поэтому дом так важен. Когда человек далеко от всего, что любит, он начинает особенно ясно понимать, что именно составляет его жизнь.
Молодой человек опустил глаза.
— А вы думаете, он вернётся?
Галактион не сразу ответил. Он не хотел произносить утешительных слов, в которых сам не мог быть уверен.
— Я надеюсь, что вернётся.
— Иногда надежда кажется такой слабой…
— Не торопись судить о ней. Самые большие человеческие силы не всегда заметны с первого взгляда.
Молодой сотрудник забрал письмо и поблагодарил его.
Когда он вышел, Галактион ещё долго смотрел на закрывшуюся дверь. Перед ним лежала рукопись, но мысли возвращались к прочитанным строкам. Старый дом, сад, дорога к реке… Сколько людей сейчас вспоминали такие же простые вещи? И сколько из них уже никогда не увидят родных мест?
Он подумал о Грузии. О её горах, о деревнях, о маленьких городах, где люди продолжали ждать. Родная земля не была для него отвлечённым понятием. Она состояла из человеческих лиц, голосов, запахов, детских воспоминаний. И чем тяжелее становилось время, тем яснее он чувствовал эту связь.
Вечером он вернулся домой позднее обычного. Ольга уже не ждала его за столом. На кухне горела лампа, а в комнате было тихо.
— Ты опять работал допоздна? — спросила она, услышав шаги.
— Да. Сегодня принесли письмо с фронта.
— Плохое?
— Не знаю. Скорее человеческое.
— Что значит — человеческое?
Он рассказал ей о молодом сотруднике и его брате, о матери, которая ждёт сына, о нескольких строках, в которых солдат вспоминал дом.
Ольга внимательно слушала.
— И ты думаешь, что именно об этом нужно писать?
— Не только об этом. Но без этого всё остальное становится слишком громким и пустым.
— Ты всегда пытаешься найти за событиями человека.
— А разве может быть иначе?
Она задумалась.
— Наверное, поэтому тебе так трудно.
Галактион посмотрел на неё.
— Что именно?
— Ты слишком многое пропускаешь через себя.
Он не ответил. Иногда ему казалось, что поэт действительно не имеет права оставаться в стороне от чужой боли. Но он всё чаще замечал, как тяжело становится нести её в одиночку.
Проходили месяцы. Война продолжалась, а вместе с ней продолжалась и работа. Галактион писал, встречался с литераторами, участвовал в обсуждениях, готовил новые произведения. Он не искал в происходящем лёгких ответов. Ему хотелось, чтобы поэзия не только поддерживала человека, но и помогала ему сохранить способность чувствовать.
Однажды во время литературной встречи молодой автор спросил его:
— Галактион Александрович, как вы думаете, изменится ли поэзия после войны?
— Конечно, изменится.
— А какой она станет?
— Это зависит от того, какими вернутся люди.
— Но ведь поэт должен вести за собой читателя?
Галактион внимательно посмотрел на собеседника.
— Иногда должен. Но прежде чем вести кого-то, необходимо самому знать дорогу.
— А если дороги ещё нет?
— Тогда, возможно, её придётся искать вместе с читателем.
Молодой человек улыбнулся.
— Значит, поэт не обязан всегда знать ответ?
— Поэт обязан быть честным. Это гораздо труднее, чем всегда иметь готовый ответ.
После встречи Галактион задержался в пустевшем зале. На столе остались забытые листы, несколько карандашей и стакан с недопитой водой. Он собрал бумаги, медленно надел пальто и вышел на улицу.
Тифлис встречал его вечерним светом. В окнах домов зажигались огни. Где-то играла музыка, слышался детский смех. Всё это казалось почти невероятным после долгих месяцев тревоги.
Он остановился у перекрёстка и посмотрел на прохожих. Молодая женщина вела за руку ребёнка. Пожилой мужчина нёс небольшой свёрток. Двое подростков спорили о чём-то своём, не замечая окружающих.
И вдруг Галактион почувствовал, что именно ради этой обыкновенной жизни и стоило продолжать работу. Ради того, чтобы однажды люди снова могли спорить о стихах, встречаться с друзьями, ждать гостей, строить планы и не думать каждую минуту о том, что может принести завтрашний день.
Он пошёл дальше.
Война ещё не закончилась, но надежда уже возвращалась в человеческие разговоры. И Галактион понимал: когда придёт мир, поэту придётся найти для него новые слова. Не менее честные, чем те, которые он искал во время войны.
Глава 26. Слава и одиночество
К 1943 году война стала частью повседневной жизни. Даже в Тбилиси, куда не долетали вражеские самолёты, она ощущалась в каждом доме. Люди привыкли к тревожным сводкам, к письмам с фронта, к долгим очередям и к лицам женщин, которые научились ждать, не задавая лишних вопросов.
Город жил сдержанно. По вечерам окна домов светились скупо, а на улицах всё чаще встречались люди в военной форме. В трамваях говорили негромко. Незнакомые прежде пассажиры делились последними известиями, словно от этих разговоров зависело, насколько близко подошла к ним война.
Галактион Табидзе тоже изменился за эти годы. Он не стал менее восприимчивым к чужой боли, напротив, всё происходившее вокруг словно обостряло его внутреннее зрение. Но внешне он нередко казался отрешённым. Иногда собеседникам было трудно понять, слушает ли он их или уже ушёл куда-то далеко, в собственный мир.
Однажды его пригласили на литературную встречу. Предстояло чествование поэта, которому грузинская литература была обязана многими страницами своей истории. Организаторы готовили выступления, вспоминали ранние произведения, говорили о значении его поэзии для нескольких поколений читателей.
Галактион отнёсся к приглашению без особого воодушевления.
— Ты ведь пойдёшь? — спросил его знакомый, передавая приглашение.
— Раз приглашают, значит, придётся.
— Неужели тебе неприятно, когда тебя чествуют?
Поэт поднял глаза.
— Мне приятно, когда читают мои стихи. А когда говорят обо мне, я не всегда знаю, куда девать руки.
Собеседник рассмеялся, но Галактион не поддержал его веселья.
— Ты слишком серьёзно всё воспринимаешь, — заметил тот.
— А разве можно иначе? — тихо ответил поэт. — Стихотворение иногда живёт дольше человека. Но человеку от этого не становится легче жить.
В назначенный день зал был полон. Среди присутствующих находились литераторы, представители культурных учреждений, молодые авторы и люди, которые знали его стихи едва ли не наизусть. На столе стояли цветы. Со сцены произносили слова признательности, говорили о его творческом пути, о красоте грузинского языка, о той особенной музыкальности, которую он сумел придать поэтическому слову.
Галактион сидел в первом ряду. Он слушал выступающих, иногда слегка наклонял голову, словно соглашаясь с отдельными мыслями. Но постепенно его внимание стало рассеиваться.
Он думал не о сказанном со сцены.
Перед ним возникали совсем другие картины: улицы старого Тифлиса, лица людей, которых давно не было рядом, юношеские мечты, первые публикации, годы надежд и разочарований. Вспоминались строки, написанные когда-то в одиночестве, когда никто ещё не знал, что они станут частью его литературной судьбы.
Когда его пригласили к микрофону, он поднялся не сразу.
Зал встретил его аплодисментами.
Галактион подошёл к столу, посмотрел на собравшихся и некоторое время молчал. Он не любил заранее приготовленных речей. Ему казалось, что в такие минуты слова слишком легко превращаются в красивые, но пустые звуки.
— Я благодарен вам, — наконец произнёс он. — Поэт не может существовать без читателя. Но мне хотелось бы, чтобы вы помнили не только обо мне. Сейчас у нас у всех одна общая забота — чтобы люди возвращались домой. Чтобы матери дождались сыновей. Чтобы дети снова могли спокойно засыпать по ночам.
В зале стало тихо.
— А стихи… — продолжил он после короткого молчания. — Стихи должны помогать человеку оставаться человеком. Даже тогда, когда вокруг слишком много причин забыть об этом.
Он вернулся на своё место. Аплодисменты прозвучали снова, но теперь они были другими — менее торжественными и более сердечными.
После встречи к нему подошёл молодой литератор.
— Я давно хотел с вами поговорить, — сказал он. — Мне кажется, вы умеете находить такие слова, которые другие люди чувствуют, но не могут произнести.
Галактион внимательно посмотрел на него.
— А ты пишешь?
— Пытаюсь.
— Тогда не торопись становиться похожим на кого-нибудь. Даже если этот кто-нибудь тебе очень нравится.
Молодой человек смутился.
— Но как же учиться у мастеров?
— Учиться можно у всех. Подражать — опасно. Чужой голос сначала кажется надёжнее собственного. Но однажды ты обнаружишь, что за ним тебя самого уже не слышно.
Юноша задумался.
— А как понять, что нашёл свой голос?
Галактион улыбнулся.
— Когда перестанешь спрашивать об этом других.
Они ещё немного поговорили. Поэт расспросил молодого автора о его семье, о работе, о том, что заставило его взяться за перо. В этих простых вопросах было больше внимания, чем в иных торжественных речах.
Вечером Галактион вернулся домой поздно. Цветы, подаренные ему после встречи, он поставил в вазу. Некоторое время смотрел на них, затем снял пальто и прошёл к письменному столу.
На столе лежали листы бумаги. Он сел, взял карандаш, но не сразу прикоснулся им к странице.
Слава существовала где-то рядом. Она сопровождала его имя, входила в залы, звучала в речах, появлялась в газетах. Но дома, когда стихали голоса и закрывалась дверь, оставался всё тот же человек — со своими воспоминаниями, страхами и неразрешёнными вопросами.
Он подумал о том, как странно устроена человеческая судьба. Люди могут знать наизусть строки поэта, спорить о его творчестве, восхищаться его талантом — и всё же почти ничего не знать о том, что происходит в его душе.
Галактион наконец написал несколько слов. Потом зачеркнул их. Попробовал снова.
За окном медленно темнело. Где-то во дворе хлопнула дверь, послышались шаги, затем всё стихло.
Он продолжал работать.
Ему не хотелось писать о собственной славе. Ему хотелось найти слова, которые переживут этот вечер, эти тревожные годы и даже память о людях, произносивших сегодня его имя.
Война ещё не закончилась. Впереди были новые испытания, новые потери и новые надежды. Но поэт продолжал делать то, что умел лучше всего: вслушиваться в человеческую жизнь и превращать её боль, любовь и ожидание в поэтическое слово.
И, быть может, именно в этом заключалось его настоящее бессмертие — не в торжественных речах и не в цветах, а в способности говорить с человеком даже тогда, когда самого поэта уже не будет рядом.
Глава 27. Признание
Весна 1944 года пришла в Тбилиси осторожно, словно и сама не была уверена, что война действительно позволит людям снова радоваться её приходу. На улицах по-прежнему встречались женщины в тёмных платках, возле почтовых отделений толпились люди, ожидавшие писем с фронта, а в газетах рядом с сообщениями о военных действиях всё чаще появлялись известия о жизни страны, её науке и культуре.
Галактион Табидзе в те месяцы работал много, хотя работа давалась ему неровно. Бывали дни, когда он часами сидел над несколькими строками, не желая соглашаться с первым пришедшим в голову выражением. Иногда же стихи рождались почти стремительно, словно долгое молчание внезапно уступало место голосу, который невозможно было удержать.
Однажды утром ему сообщили о предстоящем заседании Академии наук Грузинской ССР.
— Галактион, тебя ждут, — сказал знакомый, заглянув к нему. — Вопрос серьёзный. Речь идёт об избрании тебя действительным членом Академии.
Поэт посмотрел на него с недоверием.
— Ты уверен, что не перепутал?
— Уверен. Такие вещи не сообщают случайно.
Галактион медленно отложил карандаш.
— Академия наук… — повторил он. — Значит, теперь и поэтам там найдётся место?
— Твоё место там давно заслужено.
— Заслужено… — произнёс он задумчиво. — Слово хорошее. Только иногда оно приходит к человеку тогда, когда он уже не знает, что с ним делать.
Собеседник не нашёлся с ответом.
Вскоре состоялось избрание. Для грузинской культуры это было значительным событием. Галактион Табидзе стал действительным членом Академии наук Грузинской ССР. Его поэтический труд получил признание не только читателей и литературного сообщества, но и крупнейшего научного учреждения республики.
Весть быстро разошлась по Тбилиси. Знакомые поздравляли его, коллеги говорили о заслуженном почёте, молодые литераторы воспринимали случившееся как подтверждение того, что поэзия способна занимать достойное место рядом с наукой и другими областями человеческого знания.
Один из коллег встретил Галактиона на улице и крепко пожал ему руку.
— Поздравляю! Теперь ты академик!
— Пока ещё тот же Галактион, — ответил поэт.
— Но ведь это большое событие!
— Конечно. Я благодарен.
— А ты сам рад?
Галактион остановился. В его взгляде мелькнула привычная задумчивость.
— Знаешь, я всегда думал, что человеку необходимо признание. Когда его нет, он страдает. Когда оно приходит, он начинает спрашивать себя, действительно ли заслужил его.
— Ты опять всё усложняешь.
— Возможно. Но ведь и жизнь не слишком проста.
Они пошли дальше.
Вскоре Галактиона пригласили на встречу с представителями научного сообщества. Разговор оказался неожиданно интересным. Учёные говорили о развитии грузинского языка, об истории литературы, о роли национальной культуры в сохранении духовной памяти народа.
Один из присутствующих обратился к поэту:
— Вы, вероятно, согласитесь, что литература должна быть не только искусством слова, но и хранительницей исторического опыта?
— Разумеется, — ответил Галактион. — Только я бы добавил: она хранит не одни события. Историк может рассказать, когда началась война и когда она закончилась. А поэт должен попытаться понять, что происходило в сердце человека между этими двумя датами.
— Но разве это не задача философии?
— У философии свои инструменты. У поэзии — свои. Иногда одна строка способна приблизить нас к человеческой правде сильнее, чем длинное рассуждение.
Собравшиеся внимательно слушали его.
— Вы говорите о чувстве, — заметил учёный.
— Я говорю о человеке. Без него и чувство, и мысль становятся отвлечёнными словами.
После встречи один из молодых сотрудников Академии подошёл к Галактиону.
— Мне хотелось бы спросить вас кое о чём. Вы ведь много лет работаете с поэтическим словом. Неужели со временем писать становится легче?
Поэт улыбнулся.
— Нет. Иногда становится труднее.
— Почему?
— Потому что раньше ты не знаешь, сколько ещё предстоит узнать. А потом начинаешь понимать, как мало можешь выразить. Чем больше открывается человеку, тем осторожнее он должен обращаться со словами.
— Значит, совершенства достичь невозможно?
Галактион задумался.
— Возможно, в этом и заключается счастье поэта. Если бы однажды он решил, что написал всё самое лучшее, ему больше незачем было бы садиться за стол.
Молодой сотрудник поблагодарил его.
В тот вечер Галактион долго не мог уснуть. День был наполнен поздравлениями, разговорами и добрыми словами. Он понимал значение случившегося и не собирался умалять его. Но в глубине души ощущал странную неловкость: словно внешняя жизнь снова пыталась определить его место, тогда как сам он всё ещё находился в поиске.
Он подошёл к книжному шкафу и достал старую тетрадь. На пожелтевших страницах сохранились ранние записи. Некоторые строки теперь казались ему наивными, другие — неожиданно точными. Он прочитал несколько стихотворений и остановился на одном, написанном много лет назад.
Тогда он ещё не знал, что станет известным поэтом. Не знал, что его будут изучать, обсуждать, приглашать на торжественные заседания и избирать в Академию. Он просто пытался найти слова для того, что чувствовал.
Галактион осторожно закрыл тетрадь.
«Неужели тот молодой человек, — подумал он, — и есть я?»
Вопрос показался ему одновременно смешным и печальным.
Он снова сел за письменный стол. За окном стояла тихая ночь. На улице изредка проезжала машина, в соседнем доме кто-то негромко разговаривал.
Поэт взял чистый лист бумаги.
Его новое положение не избавляло от одиночества, не отменяло сомнений и не давало готовых ответов. Но оно напоминало ему о другом: его слово оказалось нужным не только отдельным людям, но и всей грузинской культуре.
Это была большая ответственность.
И Галактион не хотел относиться к ней легкомысленно.
Он снова склонился над листом. Впереди оставалось ещё многое, чего он не успел сказать. Впереди была и Победа, о которой мечтали миллионы людей, и новый мир, который предстояло строить после войны.
Но пока война продолжалась, а человеческая судьба оставалась хрупкой, поэт продолжал искать то единственное слово, которое могло бы удержать в памяти самое важное.
Признание пришло. Но поиск не закончился.
Глава 28. День Победы
К весне 1945 года война уже приближалась к своему завершению. Это чувствовалось даже в Тбилиси, далеко от линии фронта. Люди всё чаще говорили о скором конце страшного испытания, хотя никто не решался произносить слово «победа» слишком уверенно. Слишком много раз надежды сменялись тревожными известиями.
В городе по-прежнему ждали писем. В почтовых отделениях женщины спрашивали о мужьях и сыновьях, старики перечитывали давно полученные треугольники фронтовой почты, а дети уже научились различать по лицам взрослых, хорошая или плохая новость пришла в дом.
Галактион часто наблюдал за этими людьми. Он видел, как изменилась походка прохожих, как рано постаревшие женщины держались за руки, как мужчины, вернувшиеся с фронта по ранению, старались не говорить о пережитом.
Однажды, проходя по улице, он заметил пожилую женщину возле почтового отделения. Она стояла с конвертом в руках и перечитывала его, хотя, судя по всему, уже знала каждую строчку наизусть.
Поэт остановился.
— Хорошее письмо? — спросил он.
Женщина подняла глаза.
— Сын написал. Давно не было вестей. Теперь хотя бы знаю, что жив.
Она прижала конверт к груди.
— Он далеко?
— Очень далеко. Но обещал вернуться.
Галактион хотел что-то сказать, однако понял, что любые слова здесь будут лишними.
— Дай Бог, чтобы вернулся, — произнёс он наконец.
Женщина кивнула.
Поэт пошёл дальше, но её лицо долго не исчезало из памяти.
В те дни он всё чаще думал о том, что Победа для каждого человека будет иметь своё лицо. Для одних она станет возвращением домой, для других — известием, которого они ждали четыре года, а для кого-то — лишь окончательным подтверждением того, что близкий человек никогда не переступит порог родного дома.
Он понимал: нельзя писать о Победе только как о торжестве. В ней будет радость, но рядом с ней — боль тех, кто не дождался.
В начале мая известия с фронта становились всё определённее. Война в Европе завершалась. Тбилиси жил в напряжённом ожидании.
Вечером Галактион сидел у окна. На столе лежали исписанные листы. Он несколько раз перечитал написанное, затем отодвинул рукопись.
— Что-то не получается? — спросил знакомый, находившийся в комнате.
— Получается, — ответил поэт. — Но я не уверен, что этого достаточно.
— Ты пишешь о Победе?
— А о чём же ещё сейчас писать?
— Казалось бы, тут всё ясно. Победили — значит, нужно радоваться.
Галактион повернулся к нему.
— Радоваться, конечно. Но попробуй представить человека, который узнаёт о Победе и в ту же минуту понимает, что его сын уже не вернётся. Разве его радость будет такой же, как у того, кто дождался всей семьи?
Собеседник замолчал.
— Победа не отменяет горя, — продолжил поэт. — Она только даёт людям возможность жить дальше. И, может быть, именно поэтому она так дорога.
Ночью он снова принялся за работу.
9 мая 1945 года Тбилиси проснулся другим городом. Весть о Победе над фашистской Германией разнеслась по улицам. Люди выходили из домов, обнимались, плакали, поздравляли незнакомых прохожих. Кто-то смеялся от счастья, кто-то не мог произнести ни слова.
На лицах было то, чего давно не виделось в повседневной жизни, — открытая, почти детская радость.
Но рядом с ней оставалась скорбь.
На одном из дворов несколько женщин стояли возле скамейки. Они поздравляли друг друга, а затем разговор неизбежно возвращался к тем, кто не дожил до этого дня.
— Мой брат погиб под Сталинградом, — сказала одна.
— А мой муж пропал без вести, — ответила другая. — Я всё равно буду ждать.
Никто не стал её переубеждать.
Галактион смотрел на происходящее и чувствовал, что сегодня каждое человеческое лицо становится частью огромного общего переживания. Он видел не только ликующий город, но и невидимую армию отсутствующих — тех, чьи имена теперь будут жить в семейных воспоминаниях, на пожелтевших фотографиях и в коротких письмах.
В этот день его стихотворение «Победа» было опубликовано в газете «Коммунисти». Для поэта это стало особенным событием. Он не воспринимал публикацию как обычную литературную работу. Стихотворение было обращено к людям, которые прошли через войну, к тем, кто сражался, кто трудился в тылу, кто ждал и кто потерял самое дорогое.
Позже один знакомый спросил его:
— Ну что, Галактион, теперь можно вздохнуть спокойно?
— Можно, — ответил поэт. — Только не всем.
— Война закончилась. Разве этого мало?
— Это очень много. Но теперь нам предстоит научиться жить с тем, что она оставила после себя.
Они шли по улице, где люди всё ещё праздновали. Из открытых окон доносились песни, на перекрёстках собирались группы прохожих. Кто-то держал в руках газету, кто-то размахивал шапкой, кто-то обнимал незнакомого солдата.
Галактион остановился возле газетного киоска. На свежем номере «Коммунисти» он увидел своё имя и заглавие стихотворения.
Он долго смотрел на напечатанные строки.
— Ты должен быть счастлив, — сказал спутник.
— Я счастлив, — тихо ответил поэт. — Только счастье сегодня не может быть без памяти.
Он купил несколько экземпляров газеты.
Один оставил себе, остальные отдал знакомым. Ему хотелось, чтобы стихотворение дошло до тех, кто сегодня не мог прийти на литературную встречу, кто находился в госпитале, кто возвращался с фронта или всё ещё ждал вестей о близких.
Вечером город постепенно успокоился. Праздничные голоса стихали, на улицах становилось меньше людей. Галактион вернулся домой и положил газету на стол.
Он снова прочитал заголовок: «Победа».
Одно слово. Но сколько человеческих судеб стояло за ним!
Он вспомнил женщину возле почтового отделения, письма с фронта, разговоры молодых литераторов, тревожные ночи, когда весь мир словно замирал в ожидании очередной сводки.
Теперь война закончилась.
Однако в душе поэта не возникло ощущения, что вместе с последними выстрелами завершилась и его собственная работа. Напротив, он понимал, что впереди начинается новая, не менее сложная эпоха. Нужно будет возвращать к жизни города, восстанавливать разрушенное, учиться снова доверять будущему. И ещё — помнить. Потому что народ, забывший цену своей Победы, однажды может перестать понимать, ради чего она была одержана.
Галактион убрал газету в ящик стола. Затем достал чистый лист и начал писать. За окном стоял мирный майский вечер. Впервые за долгие годы тишина не казалась предвестником беды.
Но поэт знал: настоящая тишина наступит не тогда, когда умолкнут орудия, а тогда, когда человеческое сердце перестанет слышать боль другого человека. И к этой тишине ещё предстояло идти.
Глава 29. После войны
Лето 1945 года постепенно вступало в свои права. Тбилиси возвращался к мирной жизни, хотя слово «возвращался» не совсем подходило к тому, что происходило в городе. Нельзя было просто открыть двери домов, снять с окон затемнение и объявить, что всё стало прежним. Война изменила людей. Одни вернулись домой седыми, другие — с ранениями, третьи не вернулись вовсе.
На улицах появились мужчины в военной форме, но теперь их шаги не были торопливыми. Люди чаще улыбались, в разговорах снова возникали планы, которые прежде казались почти непозволительной роскошью: поездки, семейные праздники, строительство новых домов, учёба детей.
В литературной среде тоже начиналась новая жизнь. Редакции постепенно возвращались к обычному ритму, издательства обсуждали планы, молодые авторы приносили рукописи, надеясь, что теперь у них появится больше возможностей для работы.
Галактион наблюдал за этим с интересом, но без прежней беспечности. Он радовался тому, что люди снова могли думать о будущем, однако не мог забыть тех, кто не увидел этого дня.
Однажды к нему пришёл молодой поэт. Он принёс несколько стихотворений, аккуратно переписанных от руки, и долго не решался начать разговор.
— Садись, — предложил Галактион. — Что у тебя?
— Я хотел бы услышать ваше мнение.
— Это опасная просьба.
Молодой человек удивлённо посмотрел на него.
— Почему?
— Потому что мнение старшего поэта иногда мешает молодому человеку услышать самого себя. Но раз уж пришёл, давай посмотрим.
Он взял рукопись и начал читать.
Первые строки были написаны уверенно, с заметным стремлением к красивому звучанию. Однако дальше появлялись привычные обороты, чужие интонации, слова, которые словно уже принадлежали кому-то другому.
Галактион дочитал до конца и положил листы на стол.
— Ты умеешь писать, — сказал он. — Но пока слишком стараешься понравиться читателю.
— Разве это плохо?
— Желание понравиться понятно. Только если ради него ты отказываешься от правды, читатель рано или поздно это почувствует.
— А что же делать?
— Напиши о том, что действительно не даёт тебе покоя. Не о том, о чём принято писать. И не о том, что, как тебе кажется, от тебя ждут.
Молодой человек опустил глаза.
— Но моя жизнь совсем не похожа на вашу. Я не пережил столько, сколько вы.
— И не нужно, — ответил Галактион. — Поэт не обязан прожить чужую жизнь. Ему достаточно честно прожить свою.
Эти слова, произнесённые почти буднично, молодой человек запомнил надолго.
После его ухода Галактион некоторое время сидел неподвижно. Он подумал о том, как часто молодые люди стремятся получить готовый ответ, хотя единственное, что действительно может помочь им, — способность задавать себе правильные вопросы.
Он тоже когда-то искал ответы у других. Читал, сравнивал, спорил, сомневался. И лишь постепенно понял, что поэтический голос нельзя получить в наследство, как фамилию или имущество. Его приходится выстрадать и отстоять.
В последующие месяцы Галактион продолжал работать. Его имя уже было окружено заслуженным признанием, однако литературная жизнь не становилась от этого проще. Каждое новое произведение неизбежно сравнивали с прежними. От него ждали сильных стихов, и это ожидание порой превращалось в тяжёлую обязанность.
Однажды за разговором знакомый заметил:
— Тебе теперь легче. Тебе уже ничего не нужно доказывать.
Галактион усмехнулся.
— Ты ошибаешься. Человеку, который только начинает, нужно доказать, что он способен писать. А тому, кого уже признали, приходится каждый раз доказывать самому себе, что он ещё не исчерпал своих возможностей.
— Но ведь у тебя есть читатели, известность, награды…
— Всё это важно. Я не отказываюсь от благодарности. Но ни один читатель не напишет за меня следующую строку.
Он помолчал, затем добавил:
— Иногда мне кажется, что самое трудное начинается именно тогда, когда люди перестают сомневаться в тебе.
Знакомый посмотрел на него с удивлением.
— Ты хочешь сказать, что признание мешает?
— Нет. Я хочу сказать, что оно ничего не гарантирует.
Осенью в городе стало прохладнее. По вечерам Галактион чаще оставался дома. Он перебирал старые записи, перечитывал письма, иногда задерживался над фотографиями, которые хранил много лет.
Одна из них особенно долго удерживала его внимание. На снимке были люди из далёкого прошлого. Некоторые уже ушли из жизни, другие давно разошлись по разным городам. Он смотрел на знакомые лица и пытался вспомнить не только события, но и голоса.
Человек ведь исчезает не сразу, думал он. Сначала перестаёт появляться в комнате, потом его голос становится всё труднее восстановить в памяти, а спустя годы остаётся лишь несколько слов, случайная фотография и ощущение, что когда-то рядом был кто-то очень важный.
Он положил фотографию обратно.
Вечером к нему заглянул старый знакомый.
— Ты опять один?
— А разве это запрещено?
— Нет. Просто после войны люди стараются чаще бывать вместе.
— Это хорошо.
— А ты почему не выходишь?
Галактион посмотрел в окно.
— Я не всегда умею находиться среди людей так, как они от меня ожидают.
— Но ведь ты любишь людей.
— Конечно. Только любовь к людям не всегда означает любовь к шуму.
Знакомый рассмеялся.
— Вот уж действительно, поэт!
Галактион тоже улыбнулся. На несколько минут разговор стал лёгким, почти беззаботным. Они вспомнили прежние встречи, общих знакомых, литературные споры, которые когда-то казались важнее всех прочих дел.
Когда гость ушёл, поэт снова остался один.
Он подошёл к письменному столу, открыл тетрадь и написал несколько строк. Потом остановился. Ему вспомнилось сказанное молодому автору: «Поэт не обязан прожить чужую жизнь. Ему достаточно честно прожить свою».
Он перечитал эти слова, словно они были обращены не к юноше, а к нему самому.
Возможно, именно этого он и хотел от литературы — не торжественных определений, не громких обещаний, не красивых формул, а честности перед самим собой.
За окном зажигались огни. В домах ужинали, разговаривали, спорили, строили планы на завтра. Где-то ребёнок громко смеялся, и этот смех неожиданно напомнил Галактиону о том, ради чего люди так долго ждали окончания войны.
Он снова взял карандаш.
Мир начинал жить заново. И поэту, который столько лет вслушивался в чужие судьбы, предстояло продолжать свой нелёгкий путь.
Но теперь он знал: даже после самой страшной войны человек должен сохранить в себе способность любить, помнить и надеяться. Иначе Победа останется только датой в календаре.
Глава 30. Между словом и молчанием
К концу сороковых годов литературная жизнь Тбилиси заметно оживилась. После долгих военных лет открывались новые возможности для издательств, возвращались к работе редакции, проводились творческие вечера, обсуждались рукописи. Молодые авторы стремились заявить о себе, старшее поколение пыталось осмыслить пережитое и найти новые темы.
Внешне всё говорило о возрождении. Но за оживлёнными разговорами, литературными дискуссиями и планами на будущее скрывалось другое настроение. От писателя всё чаще ожидали не просто таланта, а определённой убеждённости. Произведение должно было не только волновать читателя, но и соответствовать представлениям о том, каким искусство обязано быть.
Галактион чувствовал эту перемену.
Однажды его пригласили на обсуждение новой книги одного из молодых поэтов. В комнате собрались литераторы разных поколений. На столе лежали рукописи, рядом стояли стаканы с чаем. Разговор начался спокойно, но постепенно становился всё более напряжённым.
Молодой автор прочитал несколько стихотворений. В них были любовь, одиночество, воспоминания о войне, тревога перед будущим. Некоторые строки звучали искренне, другие казались ещё не вполне зрелыми.
Когда чтение закончилось, один из присутствующих заговорил первым:
— Материал интересный, но автор слишком много внимания уделяет личным переживаниям. Нам необходима поэзия, которая говорит о жизни народа, о больших общественных задачах.
Молодой человек покраснел.
— Но ведь личная жизнь тоже часть жизни народа, — осторожно возразил он.
— Не всё личное достойно становиться литературой, — последовал ответ.
Галактион до этого молчал. Он медленно поднял голову.
— Позвольте, я не совсем согласен.
Все посмотрели на него.
— Если человек переживает горе, любовь или одиночество, разве он перестаёт быть частью своего народа? Мы иногда так боимся личного чувства, словно оно мешает литературе. Но ведь именно через человеческое сердце читатель входит в произведение.
— Вы предлагаете отказаться от общественной тематики? — спросил один из критиков.
— Нет. Я предлагаю не противопоставлять человека обществу.
— Но писатель должен понимать ответственность перед временем.
— Безусловно. Только ответственность перед временем не освобождает его от ответственности перед правдой.
В комнате стало тихо.
Галактион посмотрел на молодого автора.
— Ты продолжай работать. Но не думай, что каждое твоё стихотворение обязано нравиться всем присутствующим. Сначала постарайся понять, что именно ты хочешь сказать. А потом уже решай, какими словами это можно выразить.
После заседания молодой поэт догнал его в коридоре.
— Спасибо вам, — сказал он. — Я думал, что сегодня мне больше не позволят писать так, как я чувствую.
— Не торопись делать выводы, — ответил Галактион. — Литература всегда сложнее одного собрания.
— Но ведь вы сами сталкивались с непониманием?
Поэт остановился возле окна.
— Конечно. И не раз.
— И что помогало вам продолжать?
Галактион некоторое время смотрел на улицу.
— Иногда — упрямство. Иногда — любовь к языку. А иногда просто невозможность не писать.
— Вы никогда не хотели всё бросить?
— Хотел. Но желание бросить и способность отказаться — разные вещи.
Молодой человек задумался.
— Значит, нужно быть сильным?
— Не всегда. Иногда достаточно не лгать самому себе.
Они попрощались.
В тот вечер Галактион долго не мог приступить к работе. Слова, прозвучавшие на обсуждении, возвращались к нему. Он понимал, что литература не существует вне своего времени. Писатель живёт среди людей, слышит их разговоры, разделяет их тревоги, радуется их победам. Но если он начинает писать только то, что от него ожидают, его голос постепенно теряет самостоятельность.
Он открыл старую тетрадь. На одной из страниц обнаружил несколько строк, написанных много лет назад. Они были простыми, почти юношескими, но в них сохранялось то чувство, ради которого он когда-то впервые взялся за перо.
Галактион перечитал их и невольно улыбнулся.
Тогда он ещё не знал, что такое литературная известность, не думал о званиях и общественном признании. Он просто пытался выразить то, что не давало ему покоя.
Теперь всё стало сложнее. За каждым произведением словно стояла невидимая толпа судей: одни оценивали художественное мастерство, другие искали правильность мысли, третьи сравнивали новое со старым.
Но самым строгим судьёй оставался он сам.
На следующий день к нему пришёл редактор.
— Галактион, мы хотели бы обсудить твои новые стихи.
— Что именно?
— Некоторые из них требуют доработки. Есть замечания по содержанию.
— Какие?
Редактор положил на стол рукопись.
— Здесь слишком много одиночества, здесь — печали. А вот это стихотворение вообще трудно отнести к какой-либо определённой теме.
Галактион взял листы.
— Но ведь человек не всегда живёт в определённой теме.
— Ты понимаешь, о чём я говорю.
— Понимаю.
Редактор вздохнул.
— Мы не хотим ничего плохого. Просто время требует от литературы ясности.
— Ясность — хорошее качество, — сказал поэт. — Но она не должна превращаться в упрощение.
— Ты всегда был трудным собеседником.
— Зато стараюсь быть честным автором.
Редактор улыбнулся, но спорить не стал.
Когда он ушёл, Галактион ещё раз просмотрел замечания. Он не считал, что любое его произведение неприкосновенно. Он был готов исправлять неудачные строки, менять ритм, искать более точное слово. Но отказаться от самого чувства, из которого возникало стихотворение, означало бы для него изменить собственному пониманию поэзии.
Он отложил рукопись и вышел на улицу.
День был ясным. По тротуарам шли люди, у витрин останавливались прохожие, из открытого окна доносилась музыка. Тбилиси жил своей обычной жизнью, не подозревая о том, сколько внутренних споров происходит за письменными столами его писателей.
Галактион шёл медленно, иногда останавливаясь, чтобы поздороваться со знакомыми. Встречались люди, которые обращались к нему с искренним уважением. Кто-то вспоминал любимые стихи, кто-то просил автограф, кто-то просто хотел пожать руку.
Он не был равнодушен к этой любви. Она согревала его и напоминала, что его работа нужна людям.
Но вечером, вернувшись домой, он снова почувствовал одиночество.
Он сел за стол, взял карандаш и начал писать. На этот раз слова приходили медленно. Несколько раз он останавливался, перечитывал написанное, зачёркивал отдельные выражения.
За окном сгущались сумерки.
Галактион продолжал работать, словно пытался доказать не окружающим, а самому себе, что поэзия ещё способна оставаться пространством внутренней свободы.
Возможно, он не мог изменить литературную эпоху. Не мог остановить чужие споры и требования. Но он мог сохранить верность тому, что считал главным: человеческому чувству, правде переживания и красоте родного языка. И пока эта верность оставалась в нём, его поэтическая жизнь продолжалась.
Глава 31. Тревога за окном
Начало пятидесятых годов не принесло Галактиону Табидзе того внутреннего покоя, на который он, возможно, когда-то надеялся. Война закончилась, города постепенно восстанавливались, литературная жизнь продолжалась, но мир, наступивший после великих потрясений, оказался далеко не безмятежным.
В Тбилиси по-прежнему встречались знакомые лица, открывались книжные магазины, в редакциях обсуждали новые произведения. Молодые поэты приходили на литературные вечера, спорили о форме и содержании, читали свои стихи. Галактион иногда посещал такие встречи, но всё чаще предпочитал оставаться в стороне.
Он не утратил интереса к литературе. Напротив, его занимало всё, что происходило с грузинским поэтическим словом. Однако шумные собрания утомляли его. Он замечал, что люди порой больше заботятся о впечатлении, которое производят на окружающих, чем о том, что действительно хотят сказать.
Однажды вечером он встретил молодого литератора, с которым познакомился несколько лет назад.
— Вы давно не бывали у нас, — заметил тот. — Вас не хватает на встречах.
— Неужели там стало слишком тихо без меня?
— Совсем наоборот. Спорят много. Но когда вас нет, спор иногда заканчивается раньше, чем начинается самое интересное.
Галактион улыбнулся.
— Значит, вы всё ещё не научились слушать друг друга.
— Мы стараемся.
— Тогда продолжайте. Только помните: спорить ради победы — занятие утомительное. Спорить ради истины гораздо труднее.
Молодой человек некоторое время молчал, затем спросил:
— Скажите, а вы сами когда-нибудь чувствовали, что вас перестали понимать?
Поэт остановился.
— Такое случается даже с людьми, которые говорят на одном языке.
— Но ведь вы известны. Вас читают, вами восхищаются.
— Известность не означает, что тебя понимают.
— А что означает?
Галактион задумался.
— Иногда она означает лишь то, что твоё имя стало знакомым многим людям. Но между знакомством с именем и пониманием человека лежит довольно большое расстояние.
Они ещё немного поговорили и расстались.
Вернувшись домой, Галактион долго вспоминал этот разговор. Он понимал, что молодой человек задавал вопрос не только из любопытства. В его словах слышалась собственная тревога: страх оказаться непонятым, не найти своего места, потратить жизнь на слова, которые никто не услышит.
Поэт хорошо знал это чувство.
В его собственной судьбе были годы, когда он сомневался в себе, когда похвала казалась случайной, а критика — несправедливой. Бывали и такие дни, когда написанное им самим переставало нравиться ему уже на следующее утро.
Но теперь к прежним сомнениям прибавлялось ещё одно переживание: ощущение времени, которое неумолимо уходит.
Однажды он встретился со старым знакомым в небольшом кафе. Они давно не виделись и сначала говорили о пустяках, вспоминали общих друзей, обсуждали новости.
Потом разговор незаметно перешёл к прошлому.
— Помнишь, как мы когда-то мечтали? — спросил знакомый.
— Помню.
— Тогда казалось, что впереди целая жизнь.
— Она и была впереди.
— А теперь?
Галактион посмотрел на него.
— Теперь она позади и впереди одновременно.
Знакомый засмеялся.
— Ты всё ещё умеешь отвечать так, что ничего не понятно.
— Зато есть над чем подумать.
Некоторое время они молчали.
— Мы ведь многих потеряли, — наконец сказал знакомый.
— Да.
— Иногда мне кажется, что город уже не тот.
— Город тот же, — ответил Галактион. — Только людей стало меньше. А некоторые места теперь напоминают о тех, кого больше нет.
Знакомый отвёл взгляд.
— Ты часто думаешь о смерти?
Поэт не сразу ответил.
— Я чаще думаю о жизни. Но чем старше становишься, тем яснее понимаешь, что одно невозможно полностью отделить от другого.
— Не слишком утешительная мысль.
— Зато честная.
Вечером Галактион вернулся домой позднее обычного. На письменном столе лежали книги, письма и несколько незаконченных рукописей. Он зажёг лампу и открыл тетрадь.
Ему хотелось написать о времени. Не о времени как отвлечённом понятии, не о годах, которые можно отметить в календаре, а о том времени, которое человек носит внутри себя.
Одна минута может длиться бесконечно, если ждёшь плохих известий. Целый год способен исчезнуть из памяти, если в нём не произошло ничего, что затронуло бы сердце. А иногда один короткий разговор остаётся с человеком на всю жизнь.
Он записал несколько строк, перечитал и отложил карандаш.
В соседнем доме кто-то играл на пианино. Мелодия была знакомой, но Галактион не сразу вспомнил её название. Он слушал, пока музыка не оборвалась на середине фразы.
«Так бывает и с человеческой жизнью», — подумал он.
Ему вспомнились собственные юношеские годы, первые стихи, первые публикации, встречи с людьми, которые когда-то казались вечными спутниками его пути. Вспомнилась Грузия его молодости — шумная, противоречивая, наполненная разговорами, музыкой и ожиданием будущего.
Он понимал, что уже никогда не сможет вернуться туда полностью. Но, возможно, для этого и существует поэзия: чтобы возвращать человека туда, куда не ведёт ни одна дорога.
Ночь становилась глубже.
Галактион закрыл тетрадь, но не выключил лампу. Ему не хотелось сразу ложиться спать. Он сидел неподвижно, прислушиваясь к тишине.
За окном продолжался город. Где-то поздний прохожий торопился домой, в одном из домов плакал ребёнок, на улице проехала машина.
Жизнь не останавливалась ни на минуту.
И поэт, несмотря на усталость и тревоги, всё ещё чувствовал себя её частью.
Он не знал, сколько стихотворений ему предстоит написать, сколько встреч ещё ждёт впереди и какие испытания приготовит судьба. Но пока в нём сохранялась способность видеть, слышать и чувствовать, он не хотел отказываться от своего призвания.
Потому что настоящая поэзия начинается не тогда, когда человек садится за письменный стол.
Она начинается тогда, когда он не может пройти мимо чужой боли, не может забыть любимое лицо, не может равнодушно смотреть на красоту мира.
И даже если никто не услышит его внутреннего голоса, он всё равно должен быть произнесён.
Глава 32. Город, который жил в его сердце
Тбилиси всегда оставался для Галактиона Табидзе особенным городом. Он знал его не только по улицам, площадям и старинным домам. Для него город состоял прежде всего из человеческих голосов, запаха свежего хлеба, звона трамваев, музыки из открытых окон и тех бесчисленных мелочей, из которых складывается настоящая жизнь.
Он мог долго идти по знакомой улице, не замечая, как проходит время. Иногда останавливался возле старого дома, всматривался в балкон или окно и вдруг вспоминал человека, которого не видел много лет.
Однажды в тёплый осенний день он вышел из дома без определённой цели. Воздух был прозрачен, солнце мягко освещало крыши, а на тротуарах лежали первые опавшие листья.
У небольшого книжного магазина его окликнули:
— Галактион!
Он обернулся. Перед ним стоял пожилой мужчина, которого поэт узнал не сразу.
— Неужели не помнишь? — спросил незнакомец. — Мы встречались ещё в молодости. Ты тогда читал стихи в одном литературном кружке.
Галактион внимательно всмотрелся в его лицо.
— Теперь вспоминаю. Ты ведь тогда спорил со мной о поэзии?
— И не раз!
— Значит, у тебя всё ещё осталась привычка спорить?
— Только с теми, кого уважаю.
Они рассмеялись и пожали друг другу руки.
Мужчина предложил зайти в небольшое кафе. Галактион согласился.
За столиком они вспоминали молодость. Время словно ненадолго отступило. Перед ними снова возникали литературные вечера, горячие споры, первые публикации и люди, которые тогда казались неразлучными.
— Знаешь, — сказал мужчина, — иногда мне кажется, что мы прожили несколько разных жизней.
— Возможно, так и есть.
— А какая из них была самой счастливой?
Галактион задумался.
— Наверное, та, в которой мы ещё не знали, что нас ждёт.
— Значит, молодость?
— Не только. В молодости человек часто счастлив именно потому, что не умеет измерять своё счастье.
Собеседник улыбнулся.
— А теперь умеешь?
— Теперь я лучше понимаю, чего мне не хватает.
— И чего же?
Галактион посмотрел на улицу за окном.
— Иногда — всего одного дня из прошлого. Не для того, чтобы что-нибудь изменить. Просто чтобы снова увидеть людей, которых уже нет.
Мужчина опустил глаза.
Они ещё долго разговаривали. Вспоминали друзей, читали друг другу строки, обсуждали новые книги. Когда пришло время расставаться, старый знакомый неожиданно сказал:
— Ты знаешь, я недавно перечитывал твои ранние стихи. Они совсем другие, чем нынешние.
— Надеюсь, не хуже.
— Нет. Просто в них больше юношеской надежды.
Галактион улыбнулся.
— Надежда никуда не исчезает. Иногда она просто меняет голос.
После встречи он продолжил прогулку.
Улицы Тбилиси постепенно заполнялись вечерними прохожими. Из окон доносились разговоры, где-то звучала музыка. В маленьком дворе мальчишки гоняли мяч, а пожилая женщина звала внука домой.
Галактион остановился возле ограды и некоторое время наблюдал за детьми.
— Дедушка, ты будешь играть? — неожиданно спросил один из мальчиков.
Поэт улыбнулся.
— А вы примете меня в команду?
— Конечно! Только ты медленно бегаешь.
— Это ещё не самое страшное. Я могу забить мяч не в те ворота.
Дети рассмеялись.
Он постоял с ними ещё немного, а потом попрощался и пошёл дальше. Эта короткая встреча почему-то подняла ему настроение. В детской непосредственности было что-то такое, чего не хватало взрослым людям: способность радоваться без объяснений и не искать в каждом событии скрытого смысла.
Дома его ждала тишина.
Он снял пальто, прошёл к письменному столу и открыл окно. В комнату вошёл прохладный воздух. Где-то далеко раздался автомобильный гудок, затем послышался знакомый городской шум.
Галактион достал чистый лист.
Ему захотелось написать о городе. Не о его величии, не об исторических памятниках и не о знаменитых людях. Он хотел написать о Тбилиси таким, каким видел его сам: с его стариками и детьми, случайными прохожими, шумными дворами, тихими комнатами и человеческими судьбами.
Он вспомнил разговор в кафе.
«Надежда никуда не исчезает. Иногда она просто меняет голос».
Эта мысль показалась ему важной.
Ведь город тоже менялся. Уходили поколения, появлялись новые дома, менялись привычки, исчезали старые вывески. Но оставалось нечто, что невозможно было измерить годами. Люди продолжали любить, ждать, ссориться, прощать и мечтать. Именно это связывало разные эпохи.
Он начал писать.
Сначала слова шли медленно. Потом одно воспоминание вызвало другое, и перед ним словно раскрылась целая улица прошлого. Он увидел лица, услышал голоса, почувствовал запах дождя на старой мостовой.
Писал долго, иногда останавливаясь, чтобы перечитать написанное.
За окном окончательно стемнело.
Галактион откинулся на спинку стула и посмотрел на город. Огни домов казались маленькими островками человеческого тепла. В каждом окне происходила своя история, о которой он никогда не узнает полностью.
И всё же ему хотелось верить, что поэзия способна соединить эти разрозненные судьбы.
Он снова склонился над листом.
Тбилиси жил в нём не потому, что он родился здесь и провёл большую часть жизни. Город жил в нём потому, что стал частью его памяти, языка и чувств. И, пока он продолжал писать, этот город мог говорить его голосом.
В ту ночь Галактион долго не выключал лампу.
Ему казалось, что он ещё не сказал всего, что хотел сказать своему городу.
А может быть, именно потому и не мог закончить стихотворение, что прощаться с Тбилиси ему не хотелось даже на бумаге.
Глава 33. Те, кому предстоит продолжить
Время незаметно приближалось к середине пятидесятых годов. Галактион Табидзе уже давно стал признанным классиком грузинской литературы. Его стихи изучали, обсуждали, цитировали. Для молодых авторов встреча с ним была событием, которое запоминалось надолго.
Но сам Галактион не любил, когда его окружали чрезмерным почтением. Он предпочитал обычный разговор, в котором можно было пошутить, поспорить, признать ошибку и услышать чужое мнение.
Однажды в редакции собралась небольшая группа молодых поэтов. Они принесли новые произведения и попросили Галактиона прочитать их.
— Только не ждите, что я буду вас хвалить, — предупредил он, принимая рукописи.
— Мы пришли не за похвалой, — ответил один из юношей. — Нам важно ваше мнение.
— Это ещё хуже, — улыбнулся поэт. — От мнения иногда труднее защититься, чем от критики.
Молодые люди засмеялись.
Он начал читать. Первое стихотворение показалось ему слишком нарядным. Второе было наполнено искренним чувством, но автор не сумел найти для него точную форму. Третье заставило его задержаться.
Он перечитал несколько строк.
— Кто написал это?
Из группы вышла девушка.
— Я.
— Как тебя зовут?
— Нино.
— Нино, а почему ты спрятала это стихотворение в середине рукописи?
Девушка смутилась.
— Я думала, оно слабее остальных.
— Вот как? А мне кажется, что оно самое живое.
Она удивлённо посмотрела на него.
— Правда?
— Не торопись радоваться. В нём есть недостатки. Но здесь я слышу человека, а не желание понравиться читателю. Это гораздо важнее.
Девушка взяла листы обратно.
— Я обязательно его переработаю.
— Только не уничтожь то, что в нём уже есть.
После чтения молодые авторы остались поговорить. Разговор постепенно перешёл к литературе, языку и будущему грузинской поэзии.
Один из юношей спросил:
— Галактион Самсонович, как вы думаете, сможет ли новое поколение создать что-нибудь равное произведениям великих поэтов прошлого?
Галактион улыбнулся.
— А почему вы заранее решили, что должны быть равны кому-то?
— Но ведь есть Руставели, Бараташвили, Важа-Пшавела…
— И это прекрасно. Их произведения останутся с нами. Но если каждый новый поэт будет только оглядываться на великих предшественников, грузинская литература превратится в музей.
— Разве музей — это плохо?
— Нет. Но музей хранит прошлое, а литература должна продолжать жить.
Молодые люди задумались.
— Значит, нужно искать новое? — спросила Нино.
— Нужно искать правду. Новое иногда рождается само собой, когда человек говорит своим голосом.
— А если этот голос никому не понравится?
Галактион посмотрел на неё с доброй улыбкой.
— Тогда у тебя будет возможность узнать, насколько он действительно твой.
Все засмеялись.
Встреча затянулась. Молодые поэты задавали вопросы, рассказывали о своих сомнениях, спорили друг с другом. Галактион слушал их внимательно. В их лицах он видел не только собственную молодость, но и будущее грузинской литературы — ещё не определившееся, противоречивое, полное ошибок и надежд.
Когда гости начали расходиться, Нино задержалась у двери.
— Можно задать вам ещё один вопрос?
— Конечно.
— Вы когда-нибудь жалели, что посвятили жизнь поэзии?
Галактион не ответил сразу.
Он подошёл к окну. На улице уже сгущались сумерки, и в стекле отражалась комната.
— Бывали минуты, когда мне хотелось жить проще, — сказал он наконец. — Не думать так много, не мучиться над каждой строкой, не возвращаться к одному и тому же воспоминанию. Но жалеть о том, что я стал поэтом, — нет.
— Почему?
— Потому что тогда мне пришлось бы пожалеть и обо всём хорошем, что я увидел благодаря поэзии. А этого я не хочу.
Нино кивнула и ушла.
Оставшись один, Галактион вернулся к столу. На нём лежали молодые рукописи. Он взял стихотворение Нино и ещё раз прочитал отмеченные строки.
Ему понравилась её смелость. Не безупречность, не мастерство, которого пока не хватало, а именно способность сказать что-то личное, не прячась за привычными оборотами.
Он вспомнил собственные первые попытки. Как боялся чужого мнения, как болезненно воспринимал замечания, как долго искал интонацию, которая не была бы повторением уже услышанного.
Может быть, подумал он, самое важное, что старшее поколение может передать младшему, — не готовые правила, а право на самостоятельный поиск.
На следующий день он получил письмо от одного из молодых авторов. Тот благодарил его за разговор и сообщал, что решил переписать своё стихотворение, сохранив первоначальную мысль.
Галактион прочитал письмо и положил его рядом с рукописями.
Он не знал, станет ли этот юноша известным поэтом. Не знал, будут ли опубликованы стихи Нино и как сложатся их судьбы. Но в тот момент ему казалось, что литературная жизнь продолжается именно в таких встречах — без громких обещаний и торжественных слов.
Вечером он вышел на прогулку.
Город уже погрузился в сумерки. По тротуарам шли студенты, рабочие возвращались домой, возле книжного магазина задержались несколько молодых людей. Один из них читал вслух строки из какой-то книги, остальные слушали.
Галактион прошёл мимо, но услышал знакомое звучание грузинской поэтической речи.
Он невольно улыбнулся.
Слова продолжали жить.
И это было важнее любых литературных собраний.
Дома он достал чистую тетрадь и написал на первой странице несколько слов, которые не собирался никому показывать:
«Человек уходит, но слово, если в нём была правда, продолжает искать другого человека».
Он долго смотрел на написанное.
За свою жизнь он видел, как менялись поколения, как уходили друзья, как забывались отдельные события и как неожиданно возвращались из прошлого строки, которые когда-то казались почти незаметными.
Теперь он всё яснее понимал: судьба поэта не заканчивается вместе с последним написанным произведением. Она продолжается в читателе, который однажды открывает книгу и обнаруживает в чужих словах собственную жизнь.
Галактион закрыл тетрадь.
Впереди были новые дни, новые встречи и новые строки. Он ещё не знал, сколько времени ему отпущено, но чувствовал, что его главное дело уже давно вышло за пределы собственной биографии.
Оно принадлежало всем, кто когда-нибудь откроет его книги.
Глава 34. Тишина за окном
Тбилиси жил своей привычной жизнью. Утренние улицы постепенно наполнялись людьми, над крышами домов поднимался лёгкий дым, а из открытых окон доносились голоса, звуки посуды и обрывки разговоров. Город не замечал, что для одного из его самых тонких и чувствительных поэтов наступило время особенно трудных размышлений.
Галактион всё чаще возвращался мыслями к прожитым годам. Молодость теперь казалась ему далёкой страной, в которую нельзя было вернуться даже во сне. Там оставались первые стихи, первые надежды, литературные встречи, лица людей, которые когда-то казались необходимыми и близкими.
Он пережил признание, славу, литературные споры, перемены эпох. Его имя знали далеко за пределами Грузии. Его строки читали и повторяли, находя в них собственные переживания. Но известность не могла избавить человека от одиночества.
Впрочем, одиночество Галактиона нельзя было измерить количеством людей вокруг него. Оно рождалось где-то глубже — в том расстоянии, которое иногда возникает между внутренним миром поэта и повседневной действительностью.
На столе лежала раскрытая рукопись. Несколько строк были зачёркнуты, рядом появились новые варианты. Поэт долго смотрел на страницу, затем отодвинул её.
— Нет, — тихо произнёс он. — Так не годится.
Он снова взял карандаш.
Ему хотелось найти не просто красивое выражение. Он искал точность чувства. Иногда одно неверное слово могло разрушить целую строфу, а простая, почти незаметная строка вдруг открывала перед ним целый мир.
В такие минуты он забывал о времени.
Но за пределами стихотворной страницы существовали обстоятельства, от которых невозможно было отгородиться. Менялась страна, менялись литературные поколения, уходили старые друзья, появлялись новые авторы. Молодые поэты смотрели на литературу иначе, искали собственные пути, спорили с традициями.
Галактион понимал: его творчество уже стало частью грузинской литературы, но это вовсе не означало, что он перестал быть человеком своего времени.
Однажды один из молодых литераторов, пришедший навестить поэта, застал его за письменным столом.
— Галактион Александрович, над чем вы сейчас работаете?
Поэт поднял голову.
— Над тем, что ещё не умею написать.
Молодой человек улыбнулся.
— Но разве вы не написали уже достаточно?
Галактион посмотрел на него внимательнее.
— Достаточно для кого?
Посетитель задумался.
— Наверное, для читателей.
— Читатели не должны решать, когда поэт закончил свою работу.
Он произнёс это спокойно, без раздражения. Затем указал на рукопись.
— Вот посмотрите. Иногда мне кажется, что я уже нашёл нужную строку. А на следующий день понимаю, что обманул самого себя.
— Значит, вы никогда не бываете довольны написанным?
Галактион едва заметно улыбнулся.
— Бывают минуты, когда я счастлив. Но они недолгие. Иначе я перестал бы искать.
Молодой литератор долго рассматривал рукопись. Ему хотелось задать ещё несколько вопросов, но он почувствовал, что разговор постепенно подходит к концу.
Когда посетитель ушёл, поэт снова остался один.
За окном сгущались сумерки. В комнате постепенно темнело, и очертания предметов становились менее отчётливыми. Галактион не спешил зажигать свет.
Он думал о том, как странно устроена человеческая память. Иногда она сохраняет случайную улыбку человека, которого давно нет рядом, но почти не оставляет следа от событий, казавшихся когда-то чрезвычайно важными.
Возможно, именно поэтому поэзия была ему так необходима.
Она позволяла возвращать не сами события, а их внутреннее звучание. Не лица, а оставшийся после встречи след. Не утраченное время, а то, что продолжало жить в человеческой душе.
Он придвинул к себе чистый лист.
Перо коснулось бумаги.
И в наступившей тишине снова начинался разговор, который Галактион вёл всю жизнь, — разговор с самим собой, с прошлым, с любовью и с неуловимым временем.
Глава 35. Человек у закрытого окна
Вечерний Тбилиси медленно погружался в сумерки. На старых улицах зажигались фонари, из открытых окон доносились голоса, а где-то во дворе негромко переговаривались соседи. Город жил своей обычной жизнью, не подозревая, что за одним из окон человек уже несколько часов не мог закончить стихотворение.
Галактион сидел за письменным столом. Перед ним лежала рукопись, исписанная поправками. Он перечитал несколько строк, нахмурился и отложил карандаш.
— Нет… Не то.
Он поднялся, прошёлся по комнате и остановился возле книжного шкафа. На одной из полок стояли старые сборники его стихов. Некоторые были давно знакомы ему, другие он почти не открывал.
Он снял небольшую книгу, раскрыл её наугад.
Собственный молодой голос встретил его с пожелтевшей страницы.
Галактион прочитал несколько строк и невольно улыбнулся.
— Какой самоуверенный был человек…
Он провёл пальцами по краю страницы.
Тогда ему казалось, что жизнь бесконечна, что впереди множество дорог, что любовь способна изменить всё, а поэзия может объяснить даже самые непостижимые тайны человеческой души.
Теперь он знал больше. Но это знание не всегда приносило утешение.
Раздался стук.
— Войдите.
На пороге появился знакомый молодой литератор. Он держал под мышкой несколько книг.
— Простите, что так поздно, Галактион Александрович. Я хотел передать вам свои новые стихи.
— Поздно? — Поэт взглянул на часы. — Для стихов ещё не поздно.
Молодой человек улыбнулся и положил рукописи на стол.
— Я очень хотел бы узнать ваше мнение.
— Это опасное желание, — заметил Галактион. — Иногда мнение старшего поэта мешает молодому найти собственный голос.
— Но ведь вы тоже когда-то обращались к старшим.
— Обращался. И не всегда соглашался с ними.
Оба рассмеялись.
Галактион предложил гостю сесть. Молодой человек начал рассказывать о своих литературных замыслах, о спорах с товарищами, о том, что сегодня от поэзии требуют совсем другого, чем прежде.
Поэт слушал внимательно.
— Знаете, — сказал наконец гость, — мне иногда кажется, что мы живём в слишком сложное время для настоящей поэзии.
Галактион посмотрел на него.
— А когда было простое время?
— Наверное, никогда.
— Вот именно. Не ищите удобной эпохи для творчества. Её не существует.
Он взял одну из рукописей и перелистал несколько страниц.
— Вы много пишете о времени, о переменах, о судьбе человека. Но где здесь сам человек?
Молодой литератор смутился.
— Я старался говорить о большом.
— Большое начинается с малого. Иногда достаточно одного взгляда, одного слова, случайной встречи. Только не торопитесь объяснять читателю, что он должен почувствовать. Дайте ему возможность почувствовать самому.
Молодой человек задумался.
— А вам самому легко это удаётся?
Галактион усмехнулся.
— Если бы легко, я давно перестал бы переписывать свои стихи.
Гость засмеялся, но затем разговор постепенно стих.
В какой-то момент молодой человек заметил на столе старую фотографию. Он осторожно взял её.
— Это вы?
— Когда-то.
— Вы здесь совсем другой.
— Человек всегда другой на старых фотографиях. Он ещё не знает, что с ним произойдёт.
Молодой литератор вернул снимок на место.
— Вы часто вспоминаете прошлое?
Галактион не сразу ответил.
— Иногда прошлое само приходит. Его не нужно приглашать.
В голосе поэта появилось что-то такое, что гость не решился продолжать расспросы.
Вскоре он поднялся.
— Спасибо вам. Я многое понял.
— Не благодарите раньше времени. Сначала перепишите стихи.
— Обязательно.
Когда дверь закрылась, Галактион ещё некоторое время стоял посреди комнаты. Ему понравился этот молодой человек. В нём была та беспокойная жажда творчества, которая когда-то не давала покоя и самому Галактиону.
Он вернулся к столу и снова посмотрел на собственную рукопись.
За окном кто-то громко позвал ребёнка. В соседнем доме засмеялась женщина. По улице прошла пара, разговаривая так увлечённо, словно вокруг не существовало никого другого.
Галактион подошёл к окну, но не стал его открывать.
Ему вдруг захотелось вспомнить один совершенно обыкновенный день своей молодости. Не литературный вечер, не торжественную встречу, не публикацию очередной книги. Просто день, когда он был счастлив без всякой причины.
Но память не подчинилась.
Вместо этого возникли отдельные образы: чей-то голос, солнечный свет на стене, запах старых книг, чьё-то лицо, которое он уже не мог восстановить до мельчайших подробностей.
Он закрыл глаза.
Сколько всего остаётся с человеком, даже когда кажется, что всё давно прошло!
Вернувшись к столу, он перечеркнул несколько строк. Затем написал новые. Теперь они складывались легче, словно недавний разговор помог ему обнаружить то, что прежде ускользало.
Он писал о человеке, который ищет дорогу, хотя не знает, куда она приведёт. О памяти, которая не спрашивает разрешения. О любви, которая не всегда приносит счастье, но оставляет след на всю жизнь.
Ночь становилась глубже.
Галактион продолжал работать.
И в этой небольшой комнате, среди старых книг и исписанных листов, снова происходило то, ради чего он когда-то выбрал трудную судьбу поэта: обыкновенная человеческая жизнь постепенно превращалась в искусство.
Он не знал, прочитает ли кто-нибудь эти строки через десятилетия. Не знал, найдут ли в них люди собственные переживания. Но ему уже было достаточно того, что слова наконец обрели нужное звучание.
Он поставил последнюю точку, откинулся на спинку кресла и долго смотрел на страницу.
За окном начиналось утро.
Глава 36. Когда прошлое не отпускает
Утро выдалось пасмурным. Над Тбилиси висели низкие облака, и казалось, что даже привычный городской шум звучит сегодня приглушённо. Галактион проснулся рано, хотя спал плохо. Несколько раз за ночь он вставал, подходил к письменному столу, перелистывал рукописи и снова возвращался к постели.
Его тревожило какое-то неясное чувство. Оно не имело определённой причины, но и исчезать не собиралось.
Он заварил чай, сел у окна и посмотрел на мокрые крыши домов.
Когда-то дождь вызывал в нём целые музыкальные картины. Теперь он просто наблюдал, как капли медленно стекают по стеклу.
— Странно, — произнёс он. — Раньше я видел в каждом дожде стихотворение.
Он улыбнулся собственной мысли.
В дверь постучали.
На пороге появилась женщина, с которой Галактиона связывали давние знакомства. Она принесла небольшую посылку и несколько писем.
— Вы опять не отдыхаете, — заметила она, взглянув на его усталое лицо.
— А разве отдых обязательно должен выглядеть как сон?
— По крайней мере, иногда нужно переставать думать.
— Это вы предлагаете мне самое трудное занятие.
Женщина рассмеялась.
Она поставила посылку на стол, достала из сумки небольшую банку варенья.
— Вам передали. Домашнее. Сказали, что вы любите именно такое.
— Значит, обо мне ещё помнят.
— Разве можно забыть Галактиона Табидзе?
Он посмотрел на неё с лёгкой грустью.
— Имя помнить легче, чем человека.
Женщина не сразу нашлась с ответом.
— Вы несправедливы к людям.
— Возможно. Но иногда мне кажется, что люди любят не нас, а то, что сами придумали о нас.
Она присела напротив.
— А вы никогда не уставали от собственного имени?
Галактион задумался.
— Имя принадлежит другим. Человек принадлежит самому себе. Хотя и это не всегда удаётся.
За окном проехал автомобиль. Где-то хлопнула дверь подъезда.
Женщина рассказала несколько городских новостей, спросила о работе, поинтересовалась, над чем он сейчас трудится.
— Над стихотворением.
— Вы всегда отвечаете одинаково.
— Потому что всегда работаю над стихотворением.
— И когда-нибудь закончите?
— Когда-нибудь, вероятно. Но тогда начну другое.
Она посмотрела на него внимательно.
— Вы счастливый человек, Галактион Александрович.
Он поднял глаза.
— Почему вы так решили?
— У вас есть то, чему многие завидуют. Вас читают, вас любят, ваши стихи знают наизусть.
Галактион некоторое время молчал.
— Знаете, что самое удивительное? Человек может получить почти всё, о чём мечтал в молодости, и однажды обнаружить, что ему всё равно чего-то не хватает.
— Чего же?
Он посмотрел в окно.
— Того, что нельзя получить.
Женщина не стала расспрашивать.
После её ухода Галактион долго сидел неподвижно. Перед ним лежали письма. Он перебирал их, откладывал одно за другим, пока не остановился на конверте с хорошо знакомым почерком.
Письмо оказалось коротким. В нём говорилось о литературных делах, о встречах, о людях, которых он давно не видел.
Он перечитал его дважды.
Потом аккуратно сложил и убрал в ящик.
В памяти неожиданно возникла другая комната, другое время. Молодость, когда будущее казалось просторным и почти безграничным. Когда одно случайное слово могло перевернуть весь день, а ожидание встречи становилось важнее самой встречи.
Галактион почувствовал, как прошлое приблизилось к нему.
Он не любил рассказывать о некоторых страницах собственной жизни. Не потому, что хотел скрыть их от других, а потому, что не всякое переживание становится понятнее от рассказа. Иногда слова только упрощают то, что внутри человека остаётся сложным и противоречивым.
Он подошёл к книжному шкафу, достал чистую тетрадь и вернулся к столу.
На первой странице написал несколько слов, остановился, перечеркнул их и начал заново.
Теперь он думал не о славе и не о литературном признании. Его занимал человек, который проживает жизнь, ошибается, теряет близких, ищет любовь и всё равно продолжает надеяться.
Галактион поднял голову.
Серое утро постепенно светлело. Тучи расходились, и между ними появился узкий просвет голубого неба.
Он снова взял карандаш.
Возможно, именно ради таких мгновений стоило продолжать писать: когда за внешней обыденностью вдруг обнаруживается нечто настоящее, не поддающееся ни объяснению, ни забвению.
Глава 37. Чужие голоса
В тот день Галактион получил приглашение на литературную встречу. Конверт лежал на письменном столе рядом с раскрытой тетрадью. Он несколько раз перечитал написанное, затем отложил письмо и вернулся к работе.
Ему предстояло выступить перед людьми, которые ждали от него не только стихов, но и определённых слов. В последние годы литературные собрания всё чаще напоминали ему тщательно отрепетированные спектакли. Каждый знал, когда следует говорить, когда аплодировать и какие мысли желательно произносить вслух.
Галактион не был наивным человеком. Он прекрасно понимал, в каком обществе живёт. Он знал цену неосторожному слову и видел, как обстоятельства способны изменить человеческие судьбы.
Но существовала черта, за которую ему не хотелось переступать.
— Вы всё-таки пойдёте? — спросил знакомый, заглянувший к нему ближе к полудню.
— Пока не решил.
— Там будут ждать именно вас.
— Пусть немного подождут.
Гость улыбнулся, но в его улыбке чувствовалось беспокойство.
— Вы ведь понимаете, что ваше присутствие имеет значение?
— Для кого?
— Для всех нас.
Галактион посмотрел на собеседника.
— Вот это меня и тревожит. Когда от человека начинают ждать слишком многого, ему уже не оставляют права быть самим собой.
— Но вы же не собираетесь отказываться от всего, что сделали?
— Я ничего не собираюсь отрицать. Я только не хочу произносить слова, которые не принадлежат мне.
Гость опустил глаза.
— Иногда приходится считаться с обстоятельствами.
— Конечно. Но обстоятельства не должны становиться хозяевами человеческой души.
Наступило молчание.
Галактион понимал, что его собеседник не обязательно был согласен с ним. Возможно, тот просто пытался уберечь старшего товарища от ненужных неприятностей.
— Вы слишком остро всё воспринимаете, — наконец произнёс гость.
— А разве поэт может позволить себе не чувствовать?
Разговор закончился без ссоры. Гость ушёл, оставив письмо на столе.
Галактион подошёл к окну.
Во дворе двое мальчишек спорили из-за мяча. Один сердился, другой смеялся. Через минуту они уже играли вместе, забыв о недавней размолвке.
Поэт невольно улыбнулся.
Детская способность быстро прощать казалась ему почти недостижимым даром.
Он вспомнил собственную молодость. Тогда ему тоже хотелось верить, что справедливость обязательно победит, что талант защитит человека от произвола, что добрые намерения всегда будут поняты правильно.
Но жизнь оказалась сложнее.
Он видел, как страх заставляет людей молчать. Как осторожность постепенно превращается в привычку соглашаться. Как человек, однажды отказавшийся от собственного мнения ради спокойствия, со временем перестаёт понимать, где заканчивается осторожность и начинается предательство самого себя.
Галактион вернулся к столу.
Он взял приглашение и положил его в ящик. Решение пока не было окончательным, но выступать с заранее подготовленными фразами ему не хотелось.
Вечером он всё же вышел из дома.
Город встретил его прохладным воздухом. На проспекте горели фонари, люди торопились по своим делам. Галактион шёл медленно, останавливаясь возле знакомых домов.
Ему хотелось пройтись без сопровождения, без приветствий и разговоров. Просто побыть человеком среди других людей.
У небольшого магазина он встретил пожилого мужчину, который узнал его.
— Галактион Александрович! Здравствуйте!
Поэт остановился.
— Здравствуйте.
— Я ваши стихи ещё в молодости читал. До сих пор помню некоторые наизусть.
— Значит, они прожили дольше, чем я рассчитывал.
— Не говорите так! Ваши стихи ещё долго будут жить.
Галактион благодарно кивнул.
Мужчина помолчал, потом добавил:
— Вы знаете, иногда я перечитываю ваши строки, когда становится совсем тяжело.
Эти слова неожиданно тронули поэта.
Он привык слышать похвалы, поздравления, торжественные речи. Но сейчас перед ним стоял совершенно незнакомый человек, которому его стихи помогали переживать собственные трудности.
— Тогда, — сказал Галактион, — выходит, я не зря столько лет мучился над ними.
Мужчина рассмеялся.
Они попрощались.
Поэт продолжил путь, и впервые за долгое время его охватило чувство тихой благодарности. Возможно, не все усилия были напрасны. Возможно, настоящее предназначение поэзии заключалось вовсе не в признании, наградах или громком имени.
Она должна была кому-то помочь не остаться одному.
Вернувшись домой, Галактион зажёг настольную лампу. На столе лежала незаконченная рукопись.
Он сел, прочитал последние строки и вдруг понял, что сегодня ему удалось найти то, чего не хватало стихотворению.
Не красивого оборота, не необычного сравнения, а человеческой правды.
Он начал писать.
За окном снова шумел город. Чужие голоса поднимались над улицами, спорили, требовали, убеждали, обещали.
Но в комнате постепенно устанавливалась тишина.
Галактион больше не пытался спорить с каждым голосом. Он знал, что не может изменить весь мир. Однако он ещё мог сохранить собственный голос — тот единственный, который не должен был зависеть от чужих ожиданий.
И пока этот голос звучал в его стихах, он оставался свободным.
Глава 38. Последний свет в окне
Вечер наступил незаметно. Ещё недавно улица была наполнена дневным движением, а теперь прохожие встречались всё реже. В окнах старых тбилисских домов зажигались огни. Где-то играло радио, в соседнем дворе спорили двое мужчин, и только в комнате Галактиона стояла необычная тишина.
Он сидел за столом, перебирая старые письма.
Некоторые были написаны давно, другими он дорожил особенно. Время изменило цвет бумаги, чернила местами поблекли, но почерк оставался узнаваемым. Каждое письмо словно открывало дверь в давно ушедший день.
Галактион остановился на одном из конвертов.
Он долго смотрел на него, не решаясь открыть.
— Сколько же всего остаётся на бумаге, — прошептал он.
Письмо напомнило ему о людях, которые когда-то занимали огромное место в его жизни. Одни ушли навсегда, другие оказались далеко, третьи постепенно превратились в воспоминания, которые уже невозможно было разделить с кем-либо.
Он осторожно сложил лист и положил обратно.
В дверь постучали.
На этот раз пришёл давний знакомый. Они не виделись несколько месяцев, и встреча оказалась неожиданно тёплой.
— Галактион, ты совсем исчез, — сказал гость, снимая пальто. — Люди спрашивают о тебе.
— Люди всегда что-нибудь спрашивают.
— А ты всегда находишь способ уклониться от ответа.
— Значит, у нас с тобой уже сложилась традиция.
Оба улыбнулись.
Гость сел напротив и оглядел комнату.
— Всё по-прежнему. Те же книги, тот же стол, те же рукописи.
— А чего ты ожидал? Что я однажды выброшу всё и начну новую жизнь?
— Иногда это было бы полезно.
— Для кого?
— Хотя бы для тебя.
Галактион посмотрел на него с любопытством.
— Ты считаешь, что мне нужно изменить жизнь?
— Я считаю, что тебе нужно чаще выходить к людям. Не только на официальные встречи. Просто встречаться, разговаривать, бывать среди друзей.
Поэт задумался.
— Ты прав. Но знаешь, что иногда мешает?
— Что?
— Не отсутствие людей. А невозможность объяснить им, что происходит у тебя внутри.
Гость некоторое время молчал.
— А разве обязательно всё объяснять?
— Нет. Иногда достаточно, чтобы человек просто посидел рядом.
Они долго разговаривали. Вспоминали общих знакомых, прежние литературные вечера, молодые годы, когда каждый новый сборник казался началом совершенно другой жизни.
Время от времени Галактион смеялся, вспоминая смешные истории. И в эти минуты его лицо словно молодело. В нём снова появлялся тот человек, которого друзья знали много лет назад: насмешливый, наблюдательный, способный одним замечанием изменить настроение всей компании.
Но постепенно разговор стал серьёзнее.
— Ты когда-нибудь жалел о том, что посвятил жизнь поэзии? — спросил гость.
Галактион не ответил сразу.
— Жалел о некоторых поступках. О словах, которые следовало произнести иначе. О встречах, которые не состоялись. Но о поэзии?
Он покачал головой.
— Нет. Она была моей жизнью. Иногда тяжёлой, иногда несправедливой, но моей.
— Значит, ты счастлив?
Поэт посмотрел на собеседника.
— Не путай счастье с благодарностью.
Гость задумался, но не стал спорить.
Когда он ушёл, Галактион ещё долго не зажигал верхний свет. Настольная лампа освещала небольшую часть комнаты, оставляя книги и мебель в полумраке.
Он подошёл к зеркалу.
Оттуда на него смотрел пожилой человек с усталым лицом. В чертах ещё сохранялось прежнее достоинство, но годы уже не скрывали своего присутствия.
Галактион отвёл взгляд.
Ему не нравилось рассматривать себя. Он предпочитал смотреть на людей, улицы, деревья, облака. В собственном отражении слишком легко было увидеть то, о чём не хотелось думать.
Он вернулся к столу и открыл тетрадь.
На чистой странице написал:
«Человек уходит, но оставляет после себя не только память…»
Он остановился.
Несколько секунд смотрел на строку, затем продолжил писать.
Ему хотелось найти слова для странного чувства, которое сопровождало его последние годы. Это было не просто сожаление о прошлом и не страх перед будущим. Скорее, ощущение, что жизнь постепенно освобождает место для чего-то, что уже не принадлежит самому человеку.
Может быть, для памяти. Может быть, для стихов. А может быть, для той невидимой связи между поколениями, благодаря которой человеческий голос способен звучать даже тогда, когда его обладатель давно замолчал.
Галактион положил карандаш. За окном продолжал гореть свет. И ещё долго в тёмном городе можно было увидеть одно освещённое окно, за которым человек продолжал работать над своими стихами.
Глава 39. Время уходящих голосов
Осень в Тбилиси наступила незаметно. Ещё недавно город был залит солнцем, а теперь по утрам улицы встречали прохладой. Ветер гонял по тротуарам сухие листья, и старые деревья во дворах постепенно теряли свою летнюю пышность.
Галактион любил это время года. В осени было что-то близкое его нынешнему настроению: красота, не требующая восхищения, и печаль, не нуждающаяся в объяснениях.
Он сидел у окна, когда в комнату вошёл молодой человек.
— Галактион Александрович, вы обещали прочитать мои новые стихи.
— Обещал. Садитесь.
Молодой автор достал рукопись и положил её на стол.
— Я немного изменил начало. Вы тогда сказали, что оно слишком громкое.
— Посмотрим.
Галактион стал читать. Иногда он останавливался, возвращался к предыдущей странице, делал карандашом пометки.
— Здесь хорошо, — произнёс он наконец. — А здесь вы торопитесь.
— Мне хотелось сильнее выразить мысль.
— Сильная мысль не нуждается в крике.
— Но разве поэзия не должна потрясать?
— Должна. Только потрясать можно по-разному. Иногда тихая строка остаётся в памяти дольше, чем целая страница громких слов.
Молодой человек внимательно слушал.
— Вы всегда так работали?
— Нет. Когда-то я тоже торопился. Хотел, чтобы каждое стихотворение было событием.
— А потом?
— Потом понял, что событие и стихотворение — не одно и то же.
Они продолжили обсуждать рукопись. Разговор оказался долгим, но Галактион не уставал. Ему нравилось видеть, как молодой человек постепенно начинает замечать собственные ошибки.
Перед уходом тот спросил:
— Скажите, а вы никогда не боялись, что однажды перестанете писать?
Поэт поднял глаза.
— Боялся.
— И что тогда делали?
— Садился за стол.
— Даже если ничего не приходило в голову?
— Особенно тогда.
Молодой человек улыбнулся.
Когда дверь закрылась, Галактион вернулся к своему окну.
Вопрос юноши оказался неожиданно близким. Он действительно иногда боялся потерять способность писать. Не потому, что опасался забыть собственное имя или лишиться признания. Его пугала мысль, что однажды внутри станет пусто.
Для человека, всю жизнь жившего в пространстве слов, это было бы почти равносильно потере самого себя.
Он открыл ящик письменного стола. Там хранились старые записи, черновики, письма и небольшие листки с отдельными образами. На одном из них стояло всего несколько слов.
Галактион долго рассматривал их.
Внезапно ему вспомнился давний литературный вечер. Зал был полон людей. Он читал свои стихи, а после выступления к нему подошла незнакомая девушка.
— Вы написали это обо мне? — спросила она.
Он тогда удивился.
— Мы ведь никогда не встречались.
— Но я узнала себя.
Теперь эта встреча казалась ему почти нереальной. Он уже не помнил лица девушки, не мог восстановить её голос, но помнил главное: совершенно незнакомый человек обнаружил в его стихах часть собственной жизни.
Разве не ради этого стоило писать?
Галактион аккуратно положил листок обратно.
Затем взял новую тетрадь и начал работать.
Вечером он вышел на прогулку. Улица была мокрой после дождя. Из небольшого кафе доносилась музыка. За столиками сидели молодые люди, спорили, смеялись, обсуждали книги.
Галактион остановился у входа.
Ему захотелось войти, сесть рядом с ними, послушать их разговоры. Но он передумал и пошёл дальше.
На перекрёстке его окликнул знакомый.
— Галактион Александрович! Куда направляетесь?
— Пока никуда.
— Тогда позвольте проводить вас.
Они пошли рядом.
— Вы давно не были на наших встречах, — заметил знакомый.
— Иногда мне нужно побыть одному.
— Но ведь нельзя всё время жить воспоминаниями.
Галактион остановился.
— А кто сказал, что я живу воспоминаниями? Я живу тем, что они во мне оставили.
Знакомый внимательно посмотрел на него.
— Вы стали очень задумчивым.
— Может быть, просто стал меньше говорить.
— Это не одно и то же?
— Нет. Иногда молчание честнее разговора.
Они дошли до дома. Попрощавшись, Галактион поднялся к себе.
В комнате было прохладно. Он снял пальто, зажёг лампу и подошёл к письменному столу.
На столе лежала начатая рукопись.
Он долго смотрел на неё, затем сел и написал первую строку.
В эту минуту ему не хотелось думать о славе, возрасте или будущем. Он хотел только одного — чтобы слова не изменяли ему.
И пока карандаш двигался по бумаге, между прошлым и настоящим сохранялась тонкая, почти невидимая связь.
Связь, которую нельзя было разрушить ни временем, ни одиночеством.
Глава 40. Цена прожитой жизни
Ночь выдалась беспокойной.
Галактион долго не мог уснуть. Он лежал с открытыми глазами и прислушивался к редким звукам, доносившимся с улицы. Иногда где-то хлопала дверь, проезжала машина, слышались шаги запоздалого прохожего. Затем всё снова стихало.
Он поднялся, накинул халат и прошёл к письменному столу.
На столе лежала фотография, которую он несколько дней назад достал из старой папки. На ней была женщина. Время слегка изменило изображение, но лицо оставалось узнаваемым.
Галактион долго смотрел на снимок.
В памяти возникли годы, когда будущее ещё не казалось таким сложным, когда любовь обещала больше, чем могла дать жизнь, а молодость позволяла верить, что любые препятствия можно преодолеть.
Он осторожно взял фотографию.
— Почему мы так поздно понимаем некоторые вещи? — тихо произнёс он.
Ответа, конечно, не последовало.
Он сел и положил снимок рядом с рукописью.
Ему вспомнились разговоры, которые когда-то казались бесконечными, споры, примирения, ожидания. Вспомнились слова, сказанные в раздражении, и те, которые так и остались невысказанными.
Особенно мучительными были последние.
Человек может пережить многое, если у него остаётся возможность объясниться. Но когда обстоятельства лишают его такой возможности, прошлое превращается в пространство, где уже невозможно ничего исправить.
Галактион провёл ладонью по лицу.
Он не хотел превращать свою жизнь в бесконечное обвинение судьбы. Ему было известно, что каждый человек совершает ошибки, иногда причиняет боль тем, кого любит, и далеко не всегда понимает последствия собственных поступков.
Но существовали обстоятельства, перед которыми человеческая воля оказывалась бессильной.
В эту ночь прошлое не отпускало его.
Он подошёл к шкафу и достал старую тетрадь. Между страницами сохранились отдельные наброски, даты, короткие заметки. Он перелистывал их медленно, словно боялся потревожить то, что давно стало частью его внутренней жизни.
На одной странице обнаружились строки, написанные много лет назад.
Он прочитал их вслух.
Голос прозвучал непривычно тихо.
— Вот ведь… Тогда я думал совсем иначе.
Он положил тетрадь на стол и взял карандаш.
Но писать не получалось.
Впервые за долгое время ему захотелось не создавать новые образы, а просто поговорить с кем-нибудь. Не о литературе, не о признании, не о судьбе грузинской поэзии.
О себе.
О том, что он устал быть человеком, которого окружающие привыкли видеть сильным, значительным, почти недосягаемым.
Ему хотелось, чтобы кто-то спросил не о новых стихах, а о том, как он себя чувствует.
На следующее утро к нему заглянул знакомый.
— Вы сегодня выглядите уставшим, — заметил он.
— А вчера я выглядел молодым?
— Вы шутите, а я серьёзно.
Галактион предложил ему сесть.
— Знаешь, иногда мне кажется, что люди слишком много знают обо мне и слишком мало понимают.
— Но ведь вы сами не любите рассказывать о личном.
— Это правда.
— Тогда чего же вы ждёте?
Поэт задумался.
— Наверное, того, чтобы иногда понимали без объяснений.
Знакомый посмотрел на него с сочувствием.
— Так бывает редко.
— Я знаю.
Они долго сидели молча.
Потом разговор перешёл на новые книги, на молодых авторов, на литературные дела. Галактион постепенно оживился. Он даже рассказал несколько забавных историй из прежних лет.
Но когда гость ушёл, тишина вновь вернулась.
Впрочем, теперь она уже не казалась такой тяжёлой.
Галактион открыл окно. В комнату вошёл свежий воздух. Где-то во дворе разговаривали дети, женщина развешивала бельё, пожилой сосед осторожно передвигал стул.
Обыкновенная жизнь продолжалась.
И вдруг поэт понял одну простую вещь: нельзя бесконечно требовать от прошлого ответа на вопросы, которые оно уже не способно разрешить.
Он не мог вернуть утраченное, изменить судьбы людей или заново прожить собственную молодость.
Но он ещё мог написать стихотворение.
Не для того, чтобы оправдаться перед кем-либо. Не для того, чтобы доказать свою правоту. А потому, что в человеческой душе даже после самых тяжёлых испытаний остаётся потребность говорить о любви, сострадании и надежде.
Он вернулся к письменному столу. На чистом листе появилась первая строка. Затем вторая.
Работа пошла медленно, но теперь каждое слово рождалось из пережитого, а не из желания произвести впечатление.
За окном светлело. Галактион продолжал писать.
Он знал, что прожитая жизнь не может быть безупречной. Но, возможно, её истинная цена определяется не количеством побед и поражений, а тем, сколько человеческого тепла удалось сохранить, несмотря на всё пережитое.
Глава 41. За чертой привычного
В тот день Галактион вышел из дома раньше обычного. Ночь выдалась беспокойной: за окном долго шумел ветер, где-то хлопала незакрытая ставня, а сон приходил короткими, тревожными отрывками. Под утро он всё-таки задремал, но проснулся с ощущением, будто проспал что-то важное.
На улице было прохладно. Тбилиси только начинал пробуждаться. Из открытых окон доносились голоса, звякала посуда, пахло свежим хлебом. По тротуарам спешили люди, занятые своими повседневными делами. Каждый знал, куда направляется, и, казалось, никто не сомневался, что день принесёт ему нечто определённое.
Галактион остановился у витрины небольшой лавки. За стеклом лежали книги, тетради, открытки. На одной из открыток был изображён старый Тбилиси — с узкими улочками, балконами и крышами, тесно прижавшимися друг к другу.
Он долго смотрел на знакомый пейзаж.
— Вы что-то ищете? — спросил продавец, выглянув из-за прилавка.
— Нет. Просто узнаю.
— Наш город?
— Тот, который уже не совсем тот.
Продавец улыбнулся, не вполне поняв ответ. Галактион поблагодарил его и пошёл дальше.
В назначенное место он пришёл немного раньше. В небольшой комнате уже собрались несколько человек. На столе стояли стаканы с чаем, лежали раскрытые папки и свежие журналы. Разговоры стихли, когда появился поэт.
— Галактион Александрович, мы вас ждём, — сказал один из присутствующих. — Сегодня хотелось бы поговорить о новых стихах.
— О новых? — переспросил он, снимая пальто. — А старые уже успели прочитать?
Несколько человек засмеялись. Сам он улыбнулся едва заметно.
Встреча началась с обычных приветствий. Молодой автор прочитал стихотворение, затем другой участник выступил с рассуждением о современной поэзии. Галактион слушал внимательно, иногда прикрывая глаза, словно пытался расслышать за словами нечто более важное.
Наконец к нему обратились:
— Как вы думаете, поэт должен говорить о времени, в котором живёт, или о том, что не зависит от времени?
Галактион не сразу ответил.
— Вы задаёте вопрос так, будто одно можно отделить от другого. Но человек ведь не живёт вне своего времени. Он дышит его воздухом, слышит его голоса, встречает его людей. Даже когда пишет о вечном, он всё равно приносит с собой следы прожитого дня.
— Значит, поэт обязан быть современным?
— Нет, — тихо сказал Галактион. — Он обязан быть честным. Современность сама найдёт его, если в его словах будет жизнь.
Молодой автор, сидевший напротив, задумчиво опустил глаза.
— А если жизнь не даёт человеку покоя? Если он уже не может писать так, как прежде?
Галактион посмотрел на него внимательно. В этом вопросе не было обычного желания поспорить или блеснуть остроумием. Молодой человек говорил о себе.
— Тогда не надо притворяться, будто всё осталось по-прежнему, — ответил поэт. — Но и не следует заранее объявлять себя побеждённым. Иногда слово возвращается не тогда, когда его зовут, а когда человек перестаёт требовать от себя невозможного.
После встречи молодой автор задержался.
— Можно я провожу вас?
— Если вам по пути.
Они вышли на улицу. Некоторое время шли молча. Молодой человек нёс под мышкой папку со стихами и время от времени поглядывал на спутника, словно хотел о чём-то спросить, но не решался.
— Вы сегодня сказали, что поэт должен быть честным, — наконец произнёс он. — А если правда слишком тяжела?
— Она не становится легче оттого, что мы отворачиваемся.
— Но ведь не всякую правду можно произнести вслух.
— Это верно. Только молчание тоже бывает разным. Одно рождается от осторожности, другое — от страха, третье — от того, что слова ещё не созрели. Не надо путать их.
Они остановились возле старого дома. С балкона свисала виноградная лоза, уже почти лишившаяся листьев.
— Я иногда думаю, — продолжил молодой человек, — что вы всю жизнь знали, о чём писать.
Галактион повернулся к нему.
— Вы ошибаетесь. Бывали дни, когда я не знал даже, как прожить следующий час.
Молодой человек смутился.
— Простите. Я не хотел…
— Не извиняйтесь. Вы просто видите стихи, а не всё, что стоит за ними.
Он поправил воротник пальто и посмотрел на улицу.
— Люди часто думают, что известность избавляет от одиночества. Но известность — это когда многие знают твоё имя. А близость — когда хотя бы один человек понимает, почему ты сегодня не находишь слов.
Молодой автор ничего не ответил. Они простились у перекрёстка.
Галактион продолжил путь один.
Дома он не стал сразу зажигать свет. Снял пальто, прошёл в комнату и остановился возле стола. На нём лежали рукописи, несколько писем и раскрытая книга. Он провёл ладонью по обложке, затем сел.
Слова молодого человека всё ещё звучали в памяти: «А если правда слишком тяжела?»
Он подумал, что каждый возраст приносит человеку собственную тяжесть. В юности кажется, будто всё ещё впереди и достаточно одного усилия, чтобы изменить судьбу. Позднее понимаешь: многое уже произошло, многое нельзя вернуть, а некоторые вопросы не имеют ответа, который можно было бы принять без боли.
Но поэзия не обещала ему избавления. Она лишь давала возможность не потерять окончательно связь с тем, что он любил: с родным языком, с городом, с людьми, с той невидимой частью человеческой жизни, которую невозможно измерить ни славой, ни признанием.
Он открыл рукопись. Несколько строк были зачёркнуты. Рядом стояли новые слова, написанные торопливой рукой.
Галактион долго смотрел на них, потом взял карандаш и осторожно исправил одно слово.
За окном постепенно темнело. В соседнем доме зажглись окна. Где-то засмеялся ребёнок, послышались шаги на лестнице.
Жизнь продолжалась — без торжественных обещаний, без объяснений и без ожидания, что кто-нибудь непременно поймёт её смысл. И, может быть, именно поэтому он снова потянулся к рукописи.
Глава 42. Чужая правка
Утром Галактион обнаружил на столе конверт, которого накануне там не было. Он был раскрыт небрежно, словно тот, кто принёс его, торопился и не хотел задерживаться. Внутри лежали корректурные листы — несколько страниц с его стихотворением.
Галактион надел очки и придвинул листы к свету.
Сначала он читал молча, медленно передвигая карандашом вдоль строк. Потом остановился. На полях стояли пометки редактора. Одно слово было заменено другим, в двух местах изменён порядок строк, а целая строфа оказалась отмечена скобкой.
Он перечитал исправленный фрагмент.
Стихотворение оставалось узнаваемым, но голос его словно отдалился. Слова стояли на своих местах, однако между ними исчезло то напряжение, ради которого они когда-то были написаны.
Галактион снял очки.
— Кто же вас так испугался? — произнёс он негромко.
Вскоре раздался стук. На пороге появился мужчина средних лет, с портфелем под мышкой. Он работал в издательстве и уже не раз приносил поэту рукописи и корректуры.
— Вы получили листы?
— Получил.
— Надеюсь, замечания вас не огорчили. Там ничего существенного. Обычная редакционная работа.
— Обычная? — Галактион поднял один из листов. — Тогда объясните мне, почему здесь моё стихотворение говорит не моим голосом.
Посетитель снял шапку и положил её на край стола.
— Вы же понимаете, сейчас многое приходится учитывать. Читатель должен правильно понять мысль автора.
— А если автор сам не понимает, что ему оставили от его мысли?
— Галактион Александрович, я не хочу с вами спорить. Вы знаете моё отношение к вашему творчеству.
— Я не сомневаюсь в вашем отношении. Но речь сейчас не обо мне.
Поэт протянул ему лист.
— Прочитайте вслух вот эти строки. Сначала так, как написал я, а потом — как предлагают исправить.
Мужчина прочитал оба варианта. Во втором чтение получилось ровным и гладким. Исчезла неожиданная остановка, исчезло внутреннее движение фразы.
— Чувствуете разницу? — спросил Галактион.
— Чувствую. Но редактор считает, что так понятнее.
— Понятнее кому?
Посетитель вздохнул.
— Вы всегда были непростым человеком.
— Нет. Просто я не умею спокойно смотреть, как из живого слова делают удобное.
Мужчина некоторое время рассматривал корректуру.
— Хорошо. Я передам ваши замечания. Но не обещаю, что всё примут.
— Я и не прошу обещаний.
Галактион собрал листы, выровнял их и вернул в конверт. На последней странице поставил короткую пометку: «Оставить авторский текст».
Посетитель прочитал надпись.
— Вы могли бы написать подробнее.
— Мог бы. Но тогда придётся объяснять, почему я написал именно так. А стихотворение уже объяснило всё, что могло.
Мужчина поднялся. У двери он обернулся:
— Вы ведь понимаете, что иногда уступка помогает сохранить главное?
Галактион посмотрел на него без раздражения.
— Иногда. Но бывает и наоборот: человек уступает понемногу, пока однажды не обнаруживает, что главного уже нет.
Когда дверь закрылась, поэт остался стоять посреди комнаты. Ему было неприятно не само замечание редактора и даже не необходимость отстаивать каждую строку. Утомляло другое: постоянная необходимость доказывать, что написанное им принадлежит ему самому.
Он вернулся к столу, но корректуры больше не трогал.
В памяти возникло давнее время, когда стихи рождались почти без усилия. Тогда он мог часами бродить по улицам, прислушиваясь к речи прохожих, к шуму ветра над крышами, к голосам из открытых окон. Случайное слово могло вдруг стать началом целого стихотворения. Он не спрашивал себя, будет ли оно удобным, своевременным или понятным каждому. Он просто знал, что должен его записать.
Теперь между ним и написанным словно возникла дополнительная преграда. Иногда он начинал строку и останавливался, прислушиваясь не только к её звучанию, но и к тому, как она может быть воспринята другими.
Эта привычка раздражала его. Он не хотел, чтобы чужое ожидание поселилось внутри него и стало голосом, который он принимал за собственный.
После полудня он вышел из дома.
На улице было оживлённо. У остановки спорили двое мужчин, неподалёку мальчик пытался поднять упавшую с велосипеда цепь. Прохожая придержала дверь магазина, пропуская пожилую женщину с тяжёлой сумкой. Никто не замечал поэта, и это почему-то принесло ему облегчение.
Он свернул в переулок и остановился возле старого двора. На балконе женщина развешивала бельё. Увидев его, она на мгновение замерла.
— Галактион Александрович! — окликнула она. — Как давно вас не было видно!
Он поднял голову.
— Дела, — ответил он.
— Вы всё пишете?
Он задумался, а затем улыбнулся:
— Иногда получается.
— Значит, хорошо. Мой муж по вечерам читает ваши стихи. Говорит, что после них ему легче засыпать.
— Передайте ему моё спасибо.
Женщина кивнула и продолжила развешивать бельё.
Галактион ещё немного постоял во дворе. Его тронули эти простые слова. Не потому, что они были похвалой. В них не было ни литературных оценок, ни рассуждений о значении поэзии. Человек просто читал его стихи и находил в них что-то необходимое для собственной жизни.
Он подумал о корректурных листах, оставшихся дома. Там спорили о словах, переставляли строки, искали более правильные выражения. А здесь, в обыкновенном дворе, никто не спрашивал, насколько правильно написано стихотворение. Его просто читали.
Возвращаясь, Галактион впервые за долгое время почувствовал, что сегодняшний день не был потрачен напрасно.
Дома он достал из ящика старую тетрадь. Её обложка потемнела, несколько страниц оторвались, а на последнем листе сохранился черновик, написанный много лет назад. Он узнал собственный почерк — быстрый, наклонный, почти нетерпеливый.
Поэт долго рассматривал страницу. Потом положил рядом чистый лист и начал переписывать стихотворение.
Он не стал восстанавливать каждую строку. Некоторые слова уже не отзывались в нём прежним чувством. Другие, напротив, неожиданно открылись с новой стороны. Он позволил им остаться такими, какими они пришли сегодня.
За окном сгущались сумерки. На столе лежали старый черновик и новая рукопись. Между ними пролегли годы, наполненные событиями, потерями, признанием и разочарованиями.
Но почерк был его собственным. И этого он пока не собирался никому отдавать.
Глава 43. Голос, который не слышат
В последние месяцы Галактион всё чаще замечал, что привычные встречи стали даваться ему труднее. Прежде он мог часами разговаривать о стихах, спорить с молодыми авторами, слушать чужие рукописи и возвращаться домой с новыми мыслями. Теперь даже непродолжительное общение порой оставляло после себя усталость, которую не удавалось рассеять прогулкой или чашкой крепкого чая.
Однажды к нему пришёл человек, с которым они были знакомы много лет. Он не принадлежал к числу близких друзей, но когда-то они немало беседовали о литературе. Гость принёс небольшую посылку, перевязанную бечёвкой.
— Это вам передали из редакции, — сказал он. — Новые книги и журналы. Я подумал, что лучше сам занесу.
— Спасибо. Садитесь.
Гость положил посылку на стул, оглядел комнату и присел напротив.
— Давно мы не виделись.
— Давно.
— Говорят, вы мало выходите.
Галактион посмотрел на него с лёгкой усмешкой.
— Люди любят говорить о том, что видят издалека.
— Я не хотел вас обидеть.
— Вы меня не обидели. Просто иногда человек остаётся дома не потому, что ему некуда идти.
Гость помолчал, затем спросил:
— Вы продолжаете работать?
— Работаю.
— Над чем?
— Над тем, что ещё не закончил.
— А что именно?
Галактион улыбнулся:
— Если бы я знал это заранее, работа была бы намного проще.
Разговор постепенно перешёл к литературным делам. Гость рассказывал о новых публикациях, о спорах вокруг молодых поэтов, о том, как меняются вкусы читателей. Он говорил оживлённо, словно хотел принести в комнату побольше внешнего мира.
Галактион слушал, но вскоре заметил, что собеседник избегает смотреть ему в глаза. Тот словно заранее приготовил несколько вопросов и теперь пытался выбрать среди них самый безопасный.
— Скажите, — наконец произнёс гость, — вы не чувствуете, что публика стала относиться к вам иначе?
— Иначе, чем когда?
— Раньше о вас говорили больше.
— Разве поэт должен жить количеством разговоров о нём?
— Нет, конечно. Но признание важно для каждого.
— Важно, — согласился Галактион. — Только признание не всегда означает понимание.
Гость откинулся на спинку стула.
— Вы слишком строго судите людей.
— Возможно. Но я не требую от них невозможного. Пусть читают стихи так, как умеют. Только я не обязан считать всякое внимание близостью.
За окном послышался шум проезжавшей машины. Гость взглянул на часы и поднялся.
— Мне пора. Рад был увидеть вас.
— И я рад.
У двери мужчина задержался.
— Берегите себя, Галактион Александрович. Вы нам ещё нужны.
Поэт ничего не ответил сразу.
— Люди часто говорят это, — произнёс он наконец. — Но редко спрашивают, что именно нужно самому человеку.
Гость не нашёлся с ответом. Он попрощался и ушёл.
После его ухода в комнате стало тихо. Галактион развязал посылку. Внутри лежали книги, журналы и несколько писем. Он просмотрел их, отложил в сторону и подошёл к окну.
Во дворе двое мальчишек катали мяч. Один промахнулся, мяч ударился о стену и покатился к подъезду. Второй бросился за ним, громко смеясь. Их голоса поднимались к окнам, не зная ни о чужой усталости, ни о том, что за стенами соседних квартир у каждого человека была своя невидимая история.
Галактион смотрел на детей и вдруг вспомнил себя совсем молодым. Тогда ему казалось, что жизнь непременно должна раскрыть перед человеком все свои двери. Нужно только иметь достаточно мужества, чтобы войти. Он не думал о том, что некоторые двери закрываются бесшумно, а другие остаются открытыми, но за ними уже никого нет.
Воспоминание было таким ясным, что он почти услышал голоса людей, которых давно не видел. Но лица оставались неуловимыми. Стоило попытаться удержать их, как они растворялись в смутном свете прошлого.
Он отошёл от окна.
На столе лежала тетрадь, раскрытая на чистой странице. Галактион сел, но долго не брался за перо. Ему хотелось написать не о прошлом и не о настоящем, а о том странном расстоянии, которое иногда возникает между людьми, даже когда они сидят рядом и разговаривают.
Он начал с одной строки, зачеркнул её, написал другую.
Потом остановился.
Ему вспомнился недавний разговор с молодым автором. Тот спрашивал, что делать, если правда слишком тяжела. Теперь Галактион подумал, что есть ещё одна трудность: иногда человек знает правду о собственном одиночестве, но не может объяснить её даже тем, кто искренне желает ему добра.
Он не стал искать красивых слов. Красивые слова слишком часто приходили на помощь там, где требовалась простая человеческая точность.
В тетради появилась новая строка. За ней — ещё одна.
Галактион писал медленно, временами возвращаясь к началу. И впервые за несколько дней не думал о том, кто прочитает написанное, как его оценят и какие исправления предложат.
Ему было достаточно того, что голос, который он боялся потерять, ещё отзывался внутри.
Ночь опустилась на город. В соседних домах постепенно гасли окна. Поэт закрыл тетрадь, но не убрал её в ящик. Оставил на столе, рядом с пером, словно собирался вернуться к ней уже утром.
Глава 44. Письмо без ответа
Письмо пришло в середине дня. Его принесли вместе с газетами и положили на стол, среди других бумаг. Конверт был старый, с потёртыми краями. Почерк на нём показался Галактиону знакомым, хотя он не сразу вспомнил, кому принадлежали эти неровные буквы.
Он долго держал конверт в руках, прежде чем вскрыл его.
Внутри оказался короткий листок. Автор письма сообщал, что недавно перечитал несколько ранних стихотворений Галактиона и неожиданно вспомнил давнюю встречу. Он писал о молодости, о людях, которые когда-то собирались вместе, читали друг другу стихи и спорили до поздней ночи. Некоторые из них давно ушли из жизни, другие разъехались, третьи перестали писать.
В конце стояла простая фраза:
«Иногда мне кажется, что мы тогда были счастливее, потому что ещё не знали, сколько всего нам предстоит потерять».
Галактион перечитал её дважды.
Он отложил письмо и подошёл к шкафу. На верхней полке, за несколькими книгами, хранилась небольшая коробка. В ней лежали старые фотографии, записки, пожелтевшие листы и несколько конвертов, которые он не решался выбросить.
Он достал коробку и поставил на стол.
Среди фотографий нашёлся снимок, сделанный много лет назад. На нём стояли несколько молодых людей. Кто-то смотрел прямо в объектив, кто-то отвернулся, словно фотограф застал их врасплох. Галактион узнал себя не сразу. На фотографии он казался удивительно лёгким, почти беспечным.
Он провёл пальцем по краю снимка.
— Мы ведь не знали, — тихо произнёс он.
Но тут же понял, что ошибается. Они знали о трудностях, слышали тревожные новости, теряли близких, сталкивались с несправедливостью. Просто молодость не позволяла представить, что всё это однажды станет неотъемлемой частью собственной биографии.
Он снова взял письмо.
Можно было ответить. Написать несколько строк, вспомнить общих знакомых, спросить о здоровье, поблагодарить за память. Но Галактион не хотел ограничиваться дежурными словами. А сказать всё, что поднялось в нём после прочтения, было невозможно.
Он достал чистый лист.
«Дорогой друг…»
На этом остановился.
Слово «друг» показалось ему одновременно правильным и недостаточным. Между людьми, которые когда-то были близки, со временем возникают расстояния, не всегда измеряемые годами или километрами. Иногда они сохраняют привязанность, но уже не знают, как к ней вернуться.
Он зачеркнул обращение и начал заново.
«Твоё письмо напомнило мне о времени, когда мы верили, что всё самое важное ещё впереди…»
Дальше слова пошли легче. Он написал о старых встречах, о стихах, которые тогда казались ему несовершенными, но теперь были дороги именно своей юношеской смелостью. Вспомнил, как они спорили о назначении поэзии и как один из товарищей однажды заявил, что настоящий поэт должен уметь смеяться даже над собственной неудачей.
Галактион улыбнулся. Он почти услышал тот давний смех.
Затем письмо изменилось. Воспоминания перестали быть светлыми и превратились в разговор о потерях. Он написал о том, что время не только забирает людей, но и меняет смысл оставшегося. Некоторые события с годами становятся яснее, другие, напротив, обрастают вопросами, на которые уже некому ответить.
Он закончил письмо, перечитал его и сложил лист.
Но в конверт не положил.
Вечером пришёл молодой родственник одного из знакомых. Он передал небольшую просьбу и, заметив на столе фотографии, задержал взгляд.
— Это вы?
— Да.
— Совсем другой человек.
— Ты ожидал увидеть меня таким, как сейчас?
Молодой человек засмеялся.
— Нет. Просто трудно представить, что вы тоже когда-то были молодым.
— А ты думаешь, человек рождается сразу старым?
— Я хотел сказать другое. Вы ведь тогда уже были известным поэтом?
— Не знаю, что значит известным. Печатали меня, читали. Но я тогда гораздо меньше думал о том, как меня воспринимают.
— А сейчас думаете?
Галактион посмотрел на фотографию.
— Сейчас я чаще думаю о том, что осталось от всего прожитого.
— И что осталось?
Поэт не ответил сразу.
— Слова. Иногда лица. Иногда поступки, о которых вспоминаешь с сожалением. И несколько мгновений, которые хочется сохранить, хотя понимаешь, что они давно прошли.
Молодой человек осторожно взял фотографию.
— А вы хотели бы вернуться в то время?
— Нет.
— Почему?
— Потому что тогда я не знал бы того, что знаю теперь. А прошлое без всего пережитого — это уже не моя жизнь, а чужая мечта о ней.
Гость положил фотографию на место. Они ещё немного поговорили, после чего молодой человек попрощался.
Когда дверь закрылась, Галактион вернулся к письму. Он перечитал написанное и вдруг почувствовал, что ответ получился слишком длинным. Не потому, что в нём было много слов, а потому, что он пытался вместить в несколько абзацев целую жизнь.
Он сложил лист, убрал его в ящик и оставил конверт пустым.
Возможно, завтра он снова достанет письмо и решит отправить ответ. Возможно, найдёт другие слова. А может быть, тот человек и без ответа поймёт, что его воспоминание не осталось без отклика.
Ночь была тихой. Галактион погасил лампу, но ещё долго не ложился. На столе лежала фотография молодых людей, рядом с ней — старый конверт.
Он не чувствовал прежней тоски. Скорее, это было спокойное, немного печальное узнавание: человек не может удержать ушедшее, но способен сохранить уважение к тому, что когда-то было частью его жизни.
И в этом, пожалуй, заключалась одна из немногих форм верности, которые не требуют обещаний.
Глава 45. Незнакомец из прошлого
В тот день Галактион собирался остаться дома. Утро началось с неприятной головной боли, и даже привычный чай показался ему безвкусным. Он сидел за столом, перелистывая старые записи, когда услышал настойчивый звонок.
На пороге стоял незнакомый пожилой мужчина. Высокий, худощавый, в тёмном пальто, с небольшим свёртком под мышкой.
— Вы меня, наверное, не узнаете, — произнёс он вместо приветствия.
Галактион внимательно посмотрел на гостя.
— Возможно. Но проходите. Вспомним вместе.
Мужчина снял пальто, осторожно повесил его и прошёл в комнату. Он не спешил садиться, словно боялся нарушить порядок вещей, которые хранились здесь не один год.
— Меня зовут Георгий. Мы встречались в Кутаиси. Очень давно. Вы тогда читали стихи в одном небольшом зале. Я был совсем молодым.
— В Кутаиси… — повторил Галактион. — Там было много встреч.
— Вы прочитали стихотворение, а потом мы долго говорили на улице. Я спросил вас, можно ли стать поэтом, если в семье никто не понимает твоего желания писать.
Галактион чуть прищурился.
— И что же я вам ответил?
— Сказали: «Если вы ждёте разрешения, значит, ещё не решили».
Поэт усмехнулся.
— Похоже на меня молодого.
— Я запомнил эти слова на всю жизнь.
Георгий положил на стол свёрток.
— Я принёс вам кое-что. Не знаю, стоит ли это показывать, но всё это время хранил у себя.
Он развернул пожелтевшую бумагу. Внутри оказался небольшой листок с несколькими строками, написанными карандашом. Почерк был неровным, а на сгибе бумага почти разошлась.
Галактион взял листок.
— Это ваше? — спросил он.
— Нет. Это вы мне тогда написали. Я попросил оставить что-нибудь на память. Вы взяли первый попавшийся клочок бумаги и написали несколько слов.
Поэт прочитал их. Это были не стихи, а короткое пожелание молодому человеку не бояться собственной дороги.
Он долго смотрел на листок.
— Странно, — произнёс он. — Я совершенно этого не помню.
— А я помню.
— Значит, для вас это оказалось важнее, чем для меня.
— Возможно, вы тогда не могли знать, что эти слова изменят мою жизнь.
Галактион осторожно положил бумагу на стол.
— И кем вы стали?
Георгий немного смутился.
— Учителем. Преподавал литературу. Писал тоже, но никогда ничего не издавал.
— Почему?
— Жизнь сложилась иначе. Семья, работа, дети. Потом уже было поздно начинать.
— Поздно для чего?
— Для того, чтобы стать писателем.
Галактион посмотрел на него с неожиданной строгостью.
— Вы говорите так, будто литература — это должность, которую можно получить только в определённом возрасте.
— Я не жалуюсь.
— А я не обвиняю. Но если вы продолжали писать, значит, для вас это было важно.
Георгий опустил глаза.
— Иногда я достаю старые тетради. Читаю и думаю, что всё это никому не нужно.
— А вы сами читали их?
— Конечно.
— И вам самому они ничего не говорят?
Мужчина задумался.
— Иногда говорят.
— Тогда не спешите решать за всех остальных.
Георгий улыбнулся, но в его улыбке чувствовалась грусть.
— Вы умеете заставить человека задуматься даже теперь.
— А что изменилось?
— Вы стали старше.
— Это заметно, — ответил Галактион. — Но старость не обязательно означает, что человек должен перестать задавать вопросы.
Они выпили чаю. Георгий рассказывал о своей семье, о городе, о прежних учениках. Одна из его бывших учениц теперь преподавала в университете, другой ученик стал инженером, третий уехал из Грузии. Он вспоминал их с гордостью, и Галактион слушал внимательно.
— Вы ведь тоже оставили после себя учеников, — заметил гость.
— Я никого не учил.
— Но многие учились у ваших стихов.
— Это другое.
— Почему?
— Потому что стихотворение не знает, кто его читает. Оно не может посмотреть человеку в глаза и спросить, понял ли он его правильно.
Георгий засмеялся.
— Вы опять усложняете простые вещи.
— А вы слишком легко называете простыми то, что не можете объяснить.
Они оба улыбнулись.
Когда гость собрался уходить, он попросил разрешения оставить листок.
— Нет, — сказал Галактион. — Заберите его. Он принадлежит вашей жизни.
— Но это ведь ваша запись.
— Чернила мои. Память ваша.
Георгий бережно сложил бумагу и убрал во внутренний карман.
У двери он остановился:
— Я рад, что пришёл. Думал, вы меня не примете.
— Почему?
— Вы ведь теперь совсем другой человек. Большой поэт, известный всей стране…
Галактион слегка покачал головой.
— Георгий, не надо оставлять меня одного среди этих определений. Я всё тот же человек, который когда-то вышел с вами на улицу после чтения стихов. Просто прошло много лет.
Гость пожал ему руку и ушёл.
Галактион ещё некоторое время стоял возле двери. Потом вернулся к столу и посмотрел на пустое место, где лежал старый листок.
Он подумал о том, как странно распределяется человеческая память. Одни события, казавшиеся важными, исчезают бесследно. Другие — случайные слова, короткая встреча, взгляд незнакомого человека — остаются в чужой душе на десятилетия.
Поэт открыл ящик, достал чистую тетрадь и записал:
«Мы не всегда знаем, кому и когда принадлежит наше слово. Иногда оно уходит от нас, чтобы спустя годы вернуться в чужих руках».
Он перечитал написанное. Это ещё не было стихотворением, скорее мыслью, которая искала свою форму.
Галактион закрыл тетрадь.
В тот вечер он впервые за долгое время вспомнил о молодости без желания вернуть её. Он понял, что прожитая жизнь не исчезает целиком. Часть её продолжает жить в людях, которых мы, возможно, уже никогда не увидим.
И порой именно они хранят то, что мы сами давно забыли.
Глава 46. Последняя рукопись
Осень в Тбилиси выдалась затяжной. Дожди приходили внезапно, улицы темнели раньше обычного, а по утрам в комнатах чувствовалась сырость. Галактион стал реже выходить из дома. Иногда он просыпался с твёрдым намерением поработать, но к полудню уже не мог сосредоточиться на рукописях.
В один из таких дней он достал из шкафа большую папку. В ней хранились стихи, которые он собирал на протяжении многих лет. Некоторые были опубликованы, другие оставались в черновиках. Между листами попадались отдельные строки, наброски, зачёркнутые строфы.
Он раскладывал их на столе, стараясь восстановить последовательность.
В дверь постучали.
На пороге стояла женщина, помогавшая ему иногда разбирать бумаги и приносившая необходимые вещи. Она взглянула на стол и остановилась.
— Вы опять всё перевернули вверх дном.
— Я не перевернул. Я ищу.
— Что именно?
— Сам ещё не решил.
Она сняла пальто и подошла к столу.
— Может быть, я помогу?
— Только не выбрасывайте ничего.
— Я уже знаю это правило.
Она взяла несколько листов и начала осторожно складывать их в отдельную стопку. Галактион наблюдал за ней, пока не заметил, что она задержалась над одним из черновиков.
— Что там?
— Здесь половина страницы зачёркнута.
— Значит, вторая половина ещё может пригодиться.
— А если и она вам больше не нравится?
— Тогда пусть полежит. Не всякое слово обязано немедленно доказывать свою необходимость.
Женщина положила лист на место.
— Вы слишком много храните, Галактион Александрович. Бумаги занимают весь стол.
— Бумаги не мешают мне жить.
— А разве я сказала, что мешают?
Он улыбнулся. В её голосе не было упрёка. Скорее, обычная забота человека, который видел, как трудно ему стало справляться с повседневными делами.
Работали они недолго. Вскоре женщина заметила, что Галактион устал, и предложила отложить бумаги.
— Ещё немного, — попросил он.
— Вы так говорите каждый раз.
— Значит, каждый раз я надеюсь на большее.
Она не стала спорить, только поставила перед ним чашку чая.
Когда женщина ушла, Галактион остался за столом. Перед ним лежали три рукописи. Первая была написана много лет назад, вторая — в более позднее время, третья состояла из отдельных фрагментов, которые ещё предстояло соединить.
Он начал читать первую.
Текст показался ему слишком уверенным. В нём было много молодого порыва, желания охватить весь мир и дать ответ на вопросы, которые тогда казались разрешимыми. Он не стал исправлять ни одной строки.
Вторая рукопись была другой. В ней чувствовалась усталость, но вместе с ней — более глубокое понимание человеческой боли. Некоторые строки он перечитывал медленно, словно слышал их впервые.
Третья была самой трудной. Она не складывалась в единое целое. Образы возникали и исчезали, мысли обрывались, отдельные фразы спорили друг с другом. Галактион пытался найти между ними связь, но всякий раз возвращался к началу.
Он отодвинул листы.
— Не получается, — сказал он вслух.
Комната не ответила.
Он встал, прошёлся по ней и остановился возле книжной полки. Среди книг стояли томики поэтов, которых он любил, некоторые были перечитаны так часто, что страницы почти отделились от переплёта.
Галактион снял одну книгу, открыл на случайной странице и прочёл несколько строк. Потом закрыл её.
Ему вдруг захотелось поговорить с кем-нибудь, кто не стал бы спрашивать о здоровье, публикациях или новых стихах. Просто поговорить — о том, что волнует человека, когда он остаётся один на один с собственной жизнью.
Но звонить было некому.
Он снова сел за стол.
На этот раз он не стал продолжать третью рукопись. Взял чистый лист и написал несколько слов, которые давно не решался записать:
«Человек не заканчивается там, где заканчиваются его силы».
Он остановился. Фраза показалась ему слишком прямой, почти чужой. Он зачеркнул её, но не уничтожил лист.
Затем начал другую строку.
Работа шла медленно. Иногда он надолго замирал, иногда перечёркивал написанное. Но постепенно на бумаге возникало нечто цельное — не рассказ о прошлом, не воспоминание о потерях, а попытка удержать то, что ещё оставалось живым внутри него.
Вечером он собрал листы в папку. Третью рукопись положил отдельно, не подписывая.
За окном шёл дождь. Капли стекали по стеклу, отражая свет уличного фонаря. Галактион выключил лампу над столом, но папку оставил раскрытой.
Он знал, что завтра снова вернётся к работе. Возможно, некоторые строки придётся изменить, другие — оставить. Он больше не стремился закончить всё за один вечер.
И всё же в глубине души понимал: с каждой новой рукописью он всё чаще задаёт себе вопрос не о том, что ещё можно написать, а о том, что действительно стоит оставить после себя.
Вопрос этот не давал покоя, но пока не требовал ответа.
Глава 47. Когда слова становятся памятью
Утром Галактион проснулся от шума во дворе. Кто-то громко разговаривал у подъезда, затем хлопнула дверь, послышались быстрые шаги. Он открыл глаза и некоторое время лежал неподвижно, пытаясь понять, который час.
На столе всё ещё лежала раскрытая папка. Накануне он собирался продолжить работу, но так и не вернулся к рукописи.
Он поднялся, умылся и подошёл к окну. Дождь прекратился. На крышах блестела влага, а над городом медленно поднимался бледный свет.
Вскоре пришёл молодой человек, которого Галактион знал по литературным встречам. Тот принёс несколько журналов и тонкую тетрадь.
— Я не помешал?
— Если пришли с тетрадью, значит, помешать уже не успели, — ответил поэт.
Молодой человек улыбнулся и положил тетрадь на стол.
— Я принёс новые стихи. Хотел бы услышать ваше мнение.
— Садитесь. Только предупреждаю: сегодня я не собираюсь говорить вам приятные вещи ради вашего спокойствия.
— Я на это и рассчитывал.
— Тогда читайте.
Молодой автор открыл тетрадь. Первые строки он произнёс уверенно, но постепенно голос стал тише. В стихотворении говорилось о человеке, который возвращается в родной город после долгих лет отсутствия. Он узнаёт улицы, дома, лица, но чувствует себя чужим среди знакомых мест.
Когда чтение закончилось, Галактион не сразу заговорил.
— Вы действительно уезжали надолго? — спросил он.
— Нет. Я придумал эту историю.
— Это заметно.
Молодой человек смутился.
— Значит, не получилось?
— Я не сказал, что не получилось. Но вы описываете чужое возвращение так, будто сами уже пережили его. А читатель чувствует, когда автор пытается казаться старше своего опыта.
— Но разве писатель не должен воображать?
— Конечно. Без воображения литература превратилась бы в протокол. Но воображение должно быть честным. Не надо приписывать себе чужую боль только потому, что она кажется вам красивой.
Молодой человек задумался.
— Тогда о чём мне писать?
— О том, что вы знаете. О человеке, которого видели сегодня утром. О разговоре, который вас задел. О матери, которая ждёт вас вечером. О собственном страхе, если хватит смелости его не украшать.
— Вы думаете, этого достаточно для настоящей поэзии?
— Я думаю, что настоящая поэзия начинается не с величины темы.
Молодой человек закрыл тетрадь.
— Мне трудно поверить, что простая жизнь может дать большой материал.
Галактион посмотрел на него почти ласково.
— Вы ещё не научились замечать, сколько в ней происходит. Вам кажется, что важное обязательно должно быть громким. Но человек иногда произносит одну фразу — и вы помните её всю жизнь. А другое событие, о котором говорили целый месяц, исчезает из памяти.
Он поднялся, подошёл к шкафу и достал тонкую книгу.
— Возьмите.
— Это ваша?
— Да. Только не ищите в ней готовых ответов. Лучше попробуйте понять, почему некоторые строки написаны именно так.
Молодой человек принял книгу.
— Я верну её.
— Не торопитесь. Книги не обижаются, если задерживаются у читателя.
Гость рассмеялся.
Перед уходом он спросил:
— А вы сами теперь часто перечитываете свои ранние стихи?
Галактион помолчал.
— Иногда. Но не для того, чтобы проверить, хорошо ли я писал. Я пытаюсь вспомнить, каким человеком был тогда.
— И получается?
— Не всегда. В стихах сохраняется голос, но не вся жизнь. Между написанной строкой и человеком, который её написал, всегда остаётся что-то невысказанное.
Молодой человек ушёл, унося книгу.
Галактион вернулся к столу. Разговор неожиданно напомнил ему о собственном начале. Он тоже когда-то искал большие темы, хотел написать так, чтобы его услышали сразу и навсегда. Ему казалось, что сила поэзии измеряется размахом замысла. Только со временем он понял: большая тема ничего не стоит, если в ней нет живого человеческого голоса.
Он открыл одну из старых тетрадей и нашёл стихотворение, написанное в юности. Прочитал его сначала молча, затем вполголоса. Некоторые строки теперь казались наивными, другие удивляли своей смелостью.
Он не стал ничего исправлять.
Потом достал чистый лист и написал заголовок. Несколько минут смотрел на него, не решаясь продолжить. Наконец начал.
Он писал о возвращении — не в город, не в дом, не к людям, а к самому себе. О том, как человек всю жизнь идёт вперёд, а однажды обнаруживает, что самые важные вопросы остались там, откуда он когда-то вышел.
Работа прервалась лишь тогда, когда в комнате стало темно.
Галактион отложил перо и зажёг лампу. На листе было всего несколько строф. Он перечитал их, поправил одну строку и оставил остальные без изменений.
За окном вечерний город жил своей обычной жизнью. Люди возвращались с работы, разговаривали на лестницах, звали детей домой. В чьей-то квартире играла музыка.
Галактион прислушался.
Ему подумалось, что поэзия, возможно, и нужна человеку затем, чтобы однажды услышать в чужом голосе что-то своё. Чтобы не чувствовать себя окончательно оторванным от других, даже если никто не знает, о чём он думает в эту минуту.
Он снова посмотрел на рукопись.
Впервые за долгое время ему не хотелось торопиться с завершением. Пусть строки останутся несовершенными. Пусть завтра он увидит в них недостатки. Сегодня они были живыми.
А живое, думал он, не следует торопить.
Глава 48. Человек за дверью
Вечером Галактион услышал, как кто-то несколько раз прошёл по лестничной площадке и остановился возле его двери. Потом раздался осторожный стук.
Он не сразу поднялся. В последнее время неожиданные визиты утомляли его, но в этом стуке было что-то нерешительное, почти детское.
— Войдите, дверь открыта, — произнёс он.
На пороге стояла женщина лет сорока. В руках она держала небольшой букет поздних цветов и сумку.
— Простите, что без предупреждения. Мне сказали, что вы иногда принимаете посетителей.
— Кто вам это сказал?
— Один знакомый. Он когда-то работал с вами.
Галактион предложил ей пройти.
— Меня зовут Нино, — представилась женщина. — Мой отец был вашим читателем. Он умер несколько месяцев назад.
Поэт опустил глаза.
— Примите мои соболезнования.
— Перед смертью он попросил меня найти вас. Не знаю, почему именно сейчас, но я решила исполнить его просьбу.
Она достала из сумки небольшую книгу в потёртой обложке. Это был один из старых сборников Галактиона. На нескольких страницах стояли карандашные отметки.
— Отец всегда носил её с собой. Даже когда почти перестал выходить из дома.
Галактион осторожно взял книгу.
— Как его звали?
— Давид.
Имя ничего не подсказало. Поэт перебрал в памяти знакомых, но не нашёл среди них человека, которого мог бы уверенно назвать.
— Мы были знакомы?
— Нет. По крайней мере, он никогда не говорил, что встречался с вами. Он просто любил ваши стихи.
Женщина открыла книгу на странице, где карандашом была подчёркнута одна строфа.
— В последние годы он часто возвращался к этим строкам. Когда ему становилось тяжело, просил меня читать их вслух.
Галактион внимательно посмотрел на отметки.
— Он болел?
— Да. Долго. Сначала надеялся поправиться, потом перестал говорить о будущем. Но книги не оставлял. Иногда даже сердился, если я слишком быстро переворачивала страницы.
Она улыбнулась, однако глаза её наполнились слезами.
— Простите. Я думала, что смогу рассказать об этом спокойно.
— Не нужно извиняться.
Нино положила книгу на стол.
— Я хотела, чтобы вы знали: ваши стихи были рядом с ним до самого конца.
Галактион провёл ладонью по обложке. Он вдруг почувствовал неловкость. Ему хотелось сказать что-то утешительное, но любые привычные слова казались недостаточными.
— Ваш отец, должно быть, был сильным человеком.
— Он не любил, когда его называли сильным. Говорил, что просто не умеет сдаваться по расписанию.
Поэт впервые за весь разговор улыбнулся по-настоящему.
— Хорошо сказано.
— Он часто повторял чужие слова, а потом делал вид, будто сам их придумал.
Они немного поговорили о Давиде. Женщина рассказывала, каким он был дома, как любил спорить, как мог рассердиться из-за пустяка и через минуту первым предложить примирение. Галактион слушал, и постепенно перед ним возникал образ человека, которого он никогда не встречал, но который каким-то образом стал частью его собственной истории.
— Он хотел, чтобы книга осталась у вас, — сказала Нино. — Я долго не решалась её отдать. Но теперь понимаю, что так будет правильно.
— Вы уверены?
— Да. Только обещайте, что не выбросите её.
— Не обещаю, — ответил Галактион.
Женщина удивлённо посмотрела на него.
— Но почему?
— Потому что я не выбрасываю книги. Даже если они мне не принадлежат.
Нино рассмеялась сквозь слёзы.
Перед уходом она попросила разрешения ещё раз взглянуть на сборник. Открыла его, поправила загнувшийся уголок страницы и вернула на стол.
— Спасибо, что приняли меня.
— Это вам спасибо, Нино.
— За что?
— За то, что рассказали мне о человеке, которого я не знал.
Когда дверь закрылась, Галактион долго не двигался. На столе лежала книга Давида. Рядом стояла ваза с цветами, которые женщина принесла без всякого торжественного повода.
Он открыл сборник на отмеченной странице.
Карандашные линии были проведены неровно, одна из них пересекала край листа. Поэт прочитал строки ещё раз. Теперь они звучали иначе. Он представлял себе незнакомого человека, который, возможно, сидел у окна, слушал голос дочери и пытался найти в знакомых словах опору.
Галактион закрыл книгу.
Ему вспомнился недавний разговор с молодым автором, который спрашивал, для кого следует писать. Тогда он ответил, что настоящая поэзия начинается с честности. Но теперь ему казалось, что этого ответа недостаточно.
Поэт никогда не знает, где окажется его слово. Оно может попасть в руки человека, которого он не встретит, и остаться там на годы. Может сопровождать чужую радость, пережить вместе с кем-то тяжёлую болезнь, стать частью семейной памяти.
И всё это произойдёт без его участия.
Он подошёл к окну. Во дворе горел свет. В одном из окон напротив женщина поправляла занавеску, за другим кто-то читал, склонившись над столом.
Галактион вернулся к рукописи, над которой работал последние дни. Перечитал несколько строк и остановился на одной.
Ему захотелось написать о незнакомце, которого никогда не видел, но чья жизнь неожиданно коснулась его собственной.
Он взял перо. На этот раз первая строка появилась сразу.
И, пока он писал, ему казалось, что за каждой строкой стоит не один человек, а множество человеческих судеб, о которых он ничего не знает, но которым поэзия всё-таки может ответить.
Глава 49. Перед наступлением зимы
Зима приближалась незаметно. Ещё недавно на улицах держалось осеннее тепло, а теперь по утрам люди поднимали воротники пальто, торопились по делам и старались не задерживаться на открытых площадях. Ветер приносил с гор холодный воздух, и старые деревья во дворах постепенно сбрасывали последние листья.
Галактион сидел у стола, перебирая рукописи. На этот раз он не пытался соединить их в одну большую работу. Ему хотелось разобраться в отдельных стихотворениях, понять, какие из них действительно завершены, а какие лишь кажутся такими.
На одном из листов он обнаружил незнакомую пометку. Кто-то, вероятно, из прежних посетителей, написал на полях: «Здесь слишком много печали».
Галактион долго смотрел на эти слова, затем усмехнулся.
— А сколько её должно быть? — спросил он у пустой комнаты.
Он взял карандаш, но исправлять стихотворение не стал.
В середине дня пришёл человек из литературного круга. Он сообщил, что собирается небольшая встреча, на которой хотели бы видеть Галактиона.
— Ничего официального, — поспешил добавить посетитель. — Просто разговор. Несколько молодых авторов, старые знакомые. Думаю, вам будет интересно.
— Когда?
— Через два дня.
Галактион задумался.
— Посмотрим.
Посетитель внимательно посмотрел на него.
— Вы ведь не откажетесь?
— Я ещё не решил.
— Они очень надеются, что вы придёте.
— Надежда — хорошая вещь. Только не следует превращать её в обязанность.
Мужчина смутился, но спорить не стал.
— Я передам, что вы подумаете.
Когда он ушёл, Галактион почувствовал раздражение. Не на посетителя — тот был доброжелателен. Раздражало другое: даже простое приглашение теперь требовало от него внутреннего усилия. Он помнил, как прежде собирался на подобные встречи с интересом, как заранее обдумывал темы разговора, как радовался возможности услышать новые голоса.
Теперь ему всё чаще хотелось остаться одному.
Но он понимал и другую сторону этого желания. Если слишком долго не выходить к людям, можно однажды обнаружить, что возвращаться уже некуда.
На следующий день он всё-таки согласился пойти.
В назначенный вечер его встретили тепло. Комната была небольшая, но народу собралось больше, чем он ожидал. За столом сидели молодые поэты, несколько старых знакомых, редактор одного из журналов. Разговоры стихли, когда Галактион вошёл.
— Мы рады, что вы пришли, — сказал хозяин встречи.
— Я тоже рад, — ответил поэт, хотя сам ещё не был уверен, что именно чувствует.
Его усадили рядом с молодым автором, который сразу начал рассказывать о своей новой работе. Галактион слушал, задавал вопросы, иногда улыбался. Постепенно напряжение отступило.
После чтения нескольких стихотворений разговор перешёл к литературе.
— Сейчас молодые авторы слишком торопятся, — заметил один из старших участников. — Хотят сразу сказать всё и обо всём.
— А разве это плохо? — возразил молодой поэт.
— Плохо, когда за желанием сказать всё теряется умение услышать другого.
— Но если ждать слишком долго, можно вообще ничего не написать.
Галактион посмотрел на спорящих.
— Оба правы, — сказал он. — И оба ошибаются. Торопиться иногда необходимо. Но нельзя путать скорость с силой. Бывает, человек пишет быстро, потому что боится потерять мысль. А бывает — потому что боится остаться наедине с ней.
Молодой поэт задумался.
— А вы сами когда-нибудь боялись писать?
— Конечно.
— Чего?
— Что не сумею сказать правду. Или что скажу её не теми словами. А иногда боялся, что уже сказал всё, что мог.
— И что тогда делали?
Галактион посмотрел на него.
— Ждал. Хотя ожидание тоже не всегда помогает.
Все рассмеялись, и разговор продолжился.
Позднее, когда гости стали расходиться, к Галактиону подошёл пожилой знакомый.
— Вы сегодня были в хорошем настроении.
— Разве?
— Конечно. Вы даже несколько раз смеялись.
— Значит, вечер удался.
Знакомый хотел что-то добавить, но передумал. Они пожали друг другу руки.
Домой Галактион возвращался медленно. На улицах было холодно. Он остановился у небольшого магазина, где продавали горячий хлеб, и купил буханку. Продавщица завернула её в бумагу.
— Осторожно, горячий, — предупредила она.
— Спасибо.
Он понёс хлеб домой, прижимая свёрток к пальто. От него шёл тёплый запах, который неожиданно напомнил детство, семейный стол и голоса людей, давно исчезнувших из его повседневной жизни.
Дома он положил хлеб на кухне, снял пальто и долго не зажигал свет. Вечерняя встреча оставила после себя странное чувство. Он был рад людям, рад их спорам, рад тому, что ещё мог участвовать в разговоре. Но одновременно понимал, что прежняя лёгкость возвращается лишь на короткое время.
Он сел за стол и открыл тетрадь.
На чистой странице написал:
«Есть встречи, после которых человек возвращается домой не один».
Перечитал. Ему понравилась мысль, но сама фраза показалась слишком законченной, почти готовым афоризмом. Он зачеркнул её и попробовал начать иначе.
На этот раз появились слова о людях, которые входят в нашу жизнь ненадолго, оставляя после себя не обещания, а тепло. О тех, с кем мы спорим, смеёмся, расстаёмся, а потом неожиданно вспоминаем их в самый обычный вечер.
Он писал, пока не почувствовал усталость.
Перед сном Галактион подошёл к окну. Ветер раскачивал голые ветви дерева. В одном из домов напротив ещё горел свет.
Он подумал, что зима принесёт новые трудности. Но пока город не спал, пока где-то собирались люди, читали стихи, спорили и возвращались домой с тёплым хлебом под пальто, жизнь продолжала удерживать его среди них.
И, возможно, этого было достаточно, чтобы встретить ещё один день.
Глава 50. Тень за праздничным столом
Вскоре после той встречи Галактион получил приглашение на небольшой литературный вечер. На этот раз оно было написано от руки, без официальных оборотов и настойчивых просьб. Несколько молодых авторов собирались отметить выход нового сборника и хотели, чтобы он присутствовал.
Он долго держал приглашение в руках. Ему нравилось, что люди продолжали собираться вокруг книг, что кто-то впервые видел своё имя на обложке, что для молодых писателей публикация оставалась событием, способным наполнить целый вечер радостью.
Он согласился.
В назначенный день его встретили у входа. В комнате стоял длинный стол, на котором теснились тарелки с закусками, фрукты и бутылки минеральной воды. На стене висел портрет одного из грузинских поэтов. Кто-то включил музыку, и разговоры смешивались со звуками старой мелодии.
— Галактион Александрович! — воскликнул хозяин вечера. — Наконец-то вы у нас!
— Вы так говорите, будто я приехал из другой страны.
— Для нас вы всегда желанный гость.
Его усадили во главе стола. Молодые авторы подходили, представлялись, просили подписать книги. Галактион подписывал, иногда спрашивал о работе, интересовался, где печатаются новые стихи.
Один из молодых людей, совсем недавно опубликовавший первый сборник, поднял бокал.
— Я хочу сказать несколько слов о человеке, благодаря которому многие из нас вообще поверили, что поэзия может быть судьбой.
Все повернулись к Галактиону.
— За Галактиона Александровича!
Раздались аплодисменты.
Поэт слегка наклонил голову. Он не любил подобных речей, но понимал, что для молодых людей это искренний жест. Он поднял стакан с минеральной водой.
— За ваши книги, — сказал он. — И за то, чтобы в них было больше жизни, чем красивых слов.
Снова зааплодировали.
Вечер продолжался. Молодые авторы читали стихи, спорили о литературных журналах, вспоминали своих первых учителей. Галактион слушал их, и временами ему казалось, что он вновь оказался в той поре, когда каждая новая книга открывала перед человеком целый мир.
Но затем один из присутствующих произнёс:
— Нам повезло, что сегодня рядом с нами живой классик. Мы можем задать ему любой вопрос.
Галактион слегка поморщился.
— Только не спрашивайте меня, как правильно писать стихи, — заметил он. — Если бы я знал, давно бы написал инструкцию.
Все засмеялись.
— Тогда другой вопрос, — сказал молодой человек. — Что вы считаете главным достижением своей жизни?
За столом стало тише.
Галактион посмотрел на него. Вопрос был задан без злого умысла. Молодому автору действительно хотелось услышать ответ.
— Вы хотите, чтобы я назвал книгу?
— Может быть. Или событие.
— Я не уверен, что жизнь человека можно измерить таким способом.
— Но ведь у каждого есть что-то главное.
— Возможно. Только сам человек не всегда способен это определить.
Молодой человек не отступал:
— А вы довольны тем, как сложилась ваша судьба?
Галактион опустил взгляд на стакан.
— Довольство — странное слово, когда речь идёт о прожитой жизни. В ней было достаточно хорошего, чтобы я не считал её напрасной, и достаточно тяжёлого, чтобы не стал называть её счастливой.
Никто не перебивал.
— Но вы ведь многого достигли, — тихо произнёс хозяин вечера.
— Да. И я благодарен тем, кто читал мои стихи, кто помогал мне, кто оставался рядом. Только не надо думать, что признание освобождает человека от его собственной судьбы.
Разговор постепенно перешёл к другим темам. Кто-то предложил прочитать новое стихотворение, кто-то стал рассказывать забавную историю из редакционной жизни. Атмосфера вновь стала непринуждённой.
Однако Галактион уже не участвовал в разговоре так активно. Он наблюдал за молодыми людьми и думал о том, как быстро меняется человеческое представление о будущем. Для них всё ещё было впереди. Они могли спорить до полуночи, строить планы, сердиться из-за отказа редакции и на следующий день начинать новую работу с прежней энергией.
Он не завидовал им. Скорее, чувствовал нежность к этой уверенности, которую невозможно сохранить на всю жизнь.
Когда вечер закончился, хозяин предложил вызвать машину.
— Нет, спасибо. Я немного пройдусь.
— Уже поздно.
— Именно поэтому.
Он вышел на улицу. Воздух был холодным, и после шумной комнаты город показался ему почти безлюдным. По тротуару медленно двигалась женщина с сумкой. У витрины магазина стоял мужчина, закуривая перед закрытой дверью.
Галактион шёл без определённой цели.
В памяти звучал вопрос молодого человека: «Вы довольны тем, как сложилась ваша судьба?»
Он не мог ответить на него однозначно. Иногда ему казалось, что он прожил несколько разных жизней, и каждая оставила в нём собственную боль. В одной были первые стихи и надежды, в другой — любовь и утраты, в третьей — признание, которое не всегда приносило радость. Теперь всё это существовало одновременно, и отделить одно от другого было невозможно.
Дома он обнаружил на столе книгу, которую собирался отправить знакомому. Рядом лежала фотография, оставленная среди бумаг несколько дней назад.
Он взял её, посмотрел и вернул на место.
Потом открыл тетрадь.
В этот вечер ему не хотелось писать о славе, о литературных собраниях или о людях, произносивших красивые речи. Он хотел написать о человеке, который сидит за праздничным столом среди друзей и вдруг понимает, что никто из присутствующих не может прожить за него ни одного часа его собственной жизни.
Он начал с описания комнаты, света над столом и голосов, постепенно удаляющихся куда-то за пределы слуха.
Затем остановился.
— Не надо, — произнёс он, словно обращался к самому себе. — Не надо делать из этого жалобу.
Он перечеркнул несколько строк и начал снова.
На этот раз в стихотворении появилась не только печаль, но и благодарность. За молодых людей, которые ещё верят в будущее. За возможность сидеть среди них и слышать их смех. За то, что его слова продолжают жить в чужих книгах и разговорах.
Галактион отложил перо.
В комнате было тихо. На столе оставался недопитый чай, а за окном постепенно гасли последние огни.
Он не знал, каким будет следующий день. Но сегодня ему удалось сохранить в себе нечто важное: способность видеть чужую радость, не требуя от неё избавления от собственной печали.
Глава 51. Чужая тишина
Утро выдалось неприветливым. Низкие облака закрыли небо, и город казался выцветшим, словно за ночь с его улиц смыли краски. Ветер гнал по тротуарам сухие листья, забрасывал их под двери домов и в узкие щели между камнями мостовой.
Галактион вышел из дома раньше обычного. Ему нужно было забрать из редакции рукопись, которую обещали вернуть ещё на прошлой неделе. Он не любил напоминать о себе, но на этот раз дело было не только в нетерпении. В рукописи оставались стихи, к которым он хотел вернуться, пока они ещё не утратили для него своего первоначального звучания.
У входа в редакцию толпились люди. Кто-то спорил с дежурным, кто-то торопливо перелистывал бумаги, кто-то, придерживая пальто, пытался прикурить на ветру. Галактион поднялся по ступеням и назвал свою фамилию.
Сотрудница за столом посмотрела на него с некоторым смущением.
— Ваша рукопись пока не готова.
— Мне сказали прийти сегодня.
— Да, я знаю. Но возникли некоторые обстоятельства.
— Какие именно?
Она отвела глаза и позвала кого-то из соседней комнаты. Вскоре появился молодой редактор, с которым Галактион уже встречался. Тот держал в руках тонкую папку.
— Галактион Александрович, мы хотели бы обсудить с вами несколько вопросов.
— Разве для этого требовалось задерживать рукопись?
Молодой человек растерялся.
— Некоторые стихи вызывают опасения. Нам кажется, их следовало бы немного изменить.
— Вы читали их?
— Конечно.
— Тогда скажите, что именно вас беспокоит.
Редактор открыл папку, но не сразу нашёл нужную страницу.
— Здесь слишком много одиночества. И ещё… некоторые образы могут быть истолкованы неправильно.
Галактион посмотрел на него внимательно, без раздражения.
— Вы хотите, чтобы я написал о том, чего не чувствую?
— Нет, конечно. Просто литература не существует отдельно от времени.
— А человек существует отдельно от самого себя?
Молодой редактор промолчал.
— Послушайте, — продолжил поэт, — я понимаю вашу осторожность. Вы отвечаете за журнал, за его страницы, за людей, которые будут читать эти стихи. Но если каждое слово сначала спросит разрешения у страха, что от него останется?
— Мы не хотим причинить вам неприятности.
— Тогда не причиняйте неприятностей стихотворению.
Редактор опустил глаза. На мгновение в комнате стало слышно, как за окном хлопает плохо закреплённая вывеска.
Галактион взял папку. Он не стал спорить дальше. Некоторые разговоры заканчиваются не потому, что один убедил другого, а потому, что оба поняли: между ними пролегла черта, которую сегодня никто не переступит.
На улице ветер усилился. Поэт остановился возле газетного киоска. На первой полосе лежала фотография какого-то торжественного собрания. Люди на снимке улыбались, пожимали друг другу руки, смотрели прямо в объектив. Под фотографией крупно сообщалось о новых достижениях и успехах.
Он задержал взгляд на лицах. Все они казались уверенными в завтрашнем дне. Галактион подумал, что, возможно, так и должно быть: каждый человек нуждается в надежде. Но надежда не всегда совпадает с тем, что происходит за закрытой дверью.
У перекрёстка его окликнул мальчик, продававший газеты.
— Дядя, вы ведь поэт?
Галактион обернулся.
— Почему ты так решил?
— Я вас видел на фотографии. Мама говорила, что вы пишете стихи.
— А ты читаешь стихи?
Мальчик пожал плечами.
— Иногда. Но я больше люблю рассказы.
— Это тоже хорошо.
— А вы можете написать рассказ про меня?
Галактион улыбнулся.
— А что в тебе такого необыкновенного?
Мальчик задумался, потом ответил совершенно серьёзно:
— Я каждый день помогаю маме. Она болеет. Я утром продаю газеты, а потом иду в школу.
Поэт посмотрел на него уже без улыбки. В этих простых словах не было ни жалобы, ни желания вызвать сочувствие. Мальчик просто сообщал о своей жизни, как сообщают о погоде или о дороге до школы.
— Знаешь, — сказал Галактион, — для рассказа этого вполне достаточно. Только я не стану писать о тебе без твоего разрешения.
— А зачем разрешение? Я же сам попросил.
— Тогда договорились.
Мальчик протянул ему газету. Галактион купил её, хотя прежде не собирался ничего покупать.
Они попрощались, и каждый пошёл своей дорогой.
Поэт ещё долго помнил не слова мальчика, а его спокойный голос. Взрослые часто прячут свою боль за рассуждениями, объяснениями и красивыми фразами. Дети порой говорят о самом тяжёлом так просто, что взрослому становится неловко за собственную многословность.
Дома он разложил рукопись на столе. Несколько страниц были испещрены редакторскими пометками. Красный карандаш пересекал строки, предлагал заменить слова, убрать целые строфы. Галактион снял очки и некоторое время смотрел на листы.
Он мог бы уступить. Возможно, стихи напечатали бы быстрее, разговоры прекратились бы, и всё вернулось бы к привычному порядку. Но тогда ему пришлось бы каждый раз объяснять самому себе, почему он согласился отказаться от того, что считал правдой.
Он аккуратно сложил страницы, отложил их в сторону и достал чистый лист.
На этот раз он не стал писать о редакции, о страхе или о людях, которые боялись собственных слов. Перед ним возник мальчик с газетами, его серьёзное лицо и короткое признание о больной матери.
Галактион задумался: сколько неизвестных жизней проходит рядом с нами, не оставляя следа в газетах и книгах? И сколько человеческого достоинства скрыто в тех, чьи имена никто никогда не узнает?
Он начал писать.
За окном постепенно темнело. Город зажигал огни, в соседних квартирах накрывали столы, разговаривали, звали детей ужинать. А на столе перед поэтом лежал чистый лист, и на нём медленно возникала история человека, которого он встретил всего на несколько минут.
Возможно, именно такие встречи и спасали его от окончательного разрыва с миром. Не громкие приветствия, не торжественные речи и не почётные места за праздничными столами, а случайный мальчик на ветреной улице, который не знал, что разговаривает с человеком, чьи стихи переживут его собственное детство.
Глава 52. Между двумя берегами
В ту ночь Галактион долго не мог уснуть. История мальчика, начатая на чистом листе, неожиданно оказалась труднее, чем он предполагал. Он несколько раз перечитывал написанное, менял порядок фраз, зачёркивал целые абзацы. Ему хотелось рассказать о мальчике так, чтобы читатель не пожалел его, а увидел в нём человека — маленького, но уже несущего на своих плечах тяжесть взрослой жизни.
Под утро он отложил рукопись. За окном серел рассвет.
На следующий день он снова отправился в город. Ему хотелось найти газетный киоск, возле которого они встретились, но он не был уверен, что мальчик окажется там. Впрочем, Галактион понимал: искать его только ради того, чтобы задать несколько вопросов, было бы неправильно. У каждого человека есть своя дорога, и не всякого встречного следует удерживать на ней.
Мальчика у киоска не оказалось.
Вместо него за прилавком стояла пожилая женщина. Она раскладывала газеты, прижимая их ладонью, чтобы ветер не разметал стопки.
— Вы ищете кого-нибудь? — спросила она.
— Вчера здесь продавал газеты мальчик. Худенький такой, в тёмном пальто.
Женщина подняла глаза.
— А, это Георгий. Он сегодня не пришёл. Мать у него нездорова.
— Вы знаете, как он живёт?
— Как живёт? Тяжело живёт. Отец давно умер. Мальчик после школы помогает матери, чем может. Только не надо его жалеть. Он упрямый, самостоятельный. Иногда даже слишком.
Галактион поблагодарил женщину и отошёл.
Он не стал расспрашивать дальше. Ему было достаточно услышанного, хотя внутри оставалось беспокойство. Вчера мальчик говорил о своей жизни без тени жалобы, и теперь поэт невольно думал, сколько сил требовалось ребёнку, чтобы сохранять такую спокойную уверенность.
На соседней улице он увидел старую книжную лавку. В витрине, среди учебников и потрёпанных изданий, лежали несколько сборников грузинской поэзии. Один из них был его собственным.
Галактион остановился.
Книга стояла немного наклонно, корешок выцвел, обложка потемнела от времени. Он вошёл внутрь и попросил показать её.
— Хорошая книга, — сказал продавец, доставая сборник с полки. — Люди спрашивают.
— Часто?
— По-разному. Молодые берут реже. А вот люди постарше иногда приходят специально.
Галактион перелистнул страницы. На полях кое-где виднелись карандашные отметки. Кто-то читал эти стихи внимательно, возвращался к отдельным строкам, спорил с ними или соглашался.
— Вы знаете, кто оставил пометки? — спросил он.
— Нет. Книга пришла от прежнего хозяина. Он, кажется, уезжал из города.
Поэт закрыл сборник.
— Пусть остаётся здесь.
— Вы не хотите купить?
— Нет. Она уже кому-то принадлежит.
Продавец улыбнулся, не вполне поняв его ответ.
Выйдя на улицу, Галактион почувствовал странное волнение. Он вдруг подумал, что книга, однажды выпущенная из рук автора, начинает жить собственной жизнью. Её читают в чужих комнатах, берут в дорогу, оставляют на столах, передают другим людям. Иногда она становится единственным свидетелем того, что человек пережил и никому не рассказал.
А автор об этом ничего не знает.
Вечером, вернувшись домой, он достал начатую историю мальчика. Теперь она казалась ему не столько рассказом о бедности и заботе, сколько рассказом о невидимой связи между людьми. О том, как один человек, сам того не ведая, может поддержать другого.
Он сел за стол и перечитал последние строки.
Затем взял карандаш и написал на полях:
«Не делай из чужого страдания украшение для собственной мысли».
Галактион долго смотрел на эту фразу. Она показалась ему важнее всего написанного прежде. Он не хотел превращать мальчика в литературный символ, в удобный образ для красивого рассуждения. Георгий должен был остаться живым человеком — со своим характером, упрямством, заботами и будущим, о котором никто пока ничего не знал.
Поэт убрал карандаш и осторожно сложил листы.
За стеной кто-то играл на фортепиано. Сначала мелодия звучала неуверенно, с ошибками, затем повторилась и стала ровнее. Галактион узнал одну из знакомых мелодий, но не стал вспоминать её название. Ему нравилось слушать, как человек учится, снова и снова возвращаясь к трудному месту.
Он подошёл к окну.
Внизу по улице проходили прохожие. Одни торопились домой, другие задерживались возле освещённых витрин. Никто из них не знал, что в одной из квартир поэт пытался найти слова для истории мальчика, которого, возможно, больше никогда не встретит.
И всё же между ними уже возникла связь.
Не та, о которой пишут в газетах, не та, которую отмечают памятными датами. Просто однажды двое незнакомых людей остановились посреди ветреной улицы и поговорили. Один из них запомнил другого.
Иногда этого оказывается достаточно, чтобы чужая жизнь перестала быть для нас чужой.
Глава 53. Возвращение к незавершённому
Несколько дней Галактион не возвращался к истории мальчика. Рукопись лежала на краю письменного стола, придавленная старой книгой. Он видел её каждый раз, когда садился работать, но не торопился раскрывать. Ему казалось, что некоторые слова должны отстояться, прежде чем снова стать частью повествования.
В один из таких дней его навестил двоюродный брат. Они не виделись довольно давно. Гость снял пальто, положил на стул небольшой свёрток и оглядел комнату.
— У тебя всё по-прежнему, Галактион. Книги, бумаги, рукописи. Иногда мне кажется, что ты живёшь не в квартире, а внутри собственной библиотеки.
— Библиотека хотя бы не задаёт вопросов, — ответил поэт.
— А люди задают?
— Люди чаще отвечают на вопросы, которых им никто не задавал.
Брат рассмеялся, но вскоре заметил, что Галактион выглядит усталым.
— Ты опять мало спишь?
— Бывает.
— Тебе нужно чаще выходить из дома. Видеться с людьми. Не замыкаться в этих стенах.
— Я выхожу.
— Это не то же самое, что жить среди людей.
Галактион посмотрел на него. В словах родственника не было упрёка, только обычная человеческая забота. Но именно такие слова иногда задевали сильнее, чем открытая критика.
— А ты думаешь, я не пытаюсь?
Брат помолчал.
— Думаю, пытаешься. Только не всегда позволяешь другим быть рядом.
— Может быть, потому, что не всякое присутствие означает близость.
Гость не стал спорить. Он достал из свёртка несколько домашних продуктов, рассказал о знакомых, о семейных хлопотах, о небольшом ремонте, который никак не удавалось закончить. Галактион слушал, иногда задавал вопросы. Разговор постепенно становился обычным, почти бытовым, и это было приятно обоим.
Когда брат собрался уходить, он остановился у двери.
— Ты ведь понимаешь, что не обязан всё переносить один?
Галактион хотел ответить привычной шуткой, но передумал.
— Понимаю. Только иногда не знаю, как иначе.
После его ухода квартира снова наполнилась тишиной. На столе остался свёрток, а рядом с ним — забытая гостем маленькая записная книжка. Галактион взял её, собираясь убрать, и вдруг заметил на обложке детский рисунок: дом, дерево и две человеческие фигурки, взявшиеся за руки.
Он улыбнулся. Наверное, кто-то из детей брата нарисовал это и вложил в книжку, чтобы взрослый не забыл о ней.
Поэт положил записную книжку на видное место.
Затем вернулся к рукописи.
Он прочитал первые страницы и обнаружил, что история Георгия постепенно уводит его от первоначального замысла. Мальчик переставал быть просто героем небольшого рассказа. Через него проступала другая тема — ответственность человека за тех, кто рядом, даже если эта ответственность не названа и не оформлена никакими обещаниями.
Галактион вспомнил разговор с братом.
«Не обязан всё переносить один».
Он произнёс эти слова вслух, словно проверяя их звучание. Потом тихо усмехнулся.
— Легко сказать.
В рукописи он нашёл место, где герой должен был впервые рассердиться. До сих пор мальчик изображался слишком спокойным, почти безупречным. Это было неправдой. Настоящий человек не может всё время быть сильным. Даже самый терпеливый однажды испытывает раздражение, обиду, желание бросить всё и убежать.
Галактион зачеркнул несколько абзацев и начал сцену заново.
Теперь Георгий спорил с матерью. Она просила его не выходить вечером продавать газеты, потому что на улице было холодно. Мальчик сердился: он не хотел, чтобы его считали маленьким и беспомощным. Он говорил резко, почти грубо, а потом, увидев усталое лицо матери, замолкал.
Поэт остановился.
Вот теперь перед ним был живой человек.
Он откинулся на спинку стула. За окном сгущались сумерки, и в комнате постепенно терялись очертания предметов. Галактион не зажёг лампу. Ему хотелось ещё немного посидеть в полумраке, не отрываясь от возникшей перед ним сцены.
Впервые за долгое время он почувствовал не необходимость написать что-то значительное, не обязанность соответствовать своему имени, а простое желание узнать, что произойдёт с его героем дальше.
И это желание было для него важнее всяких обещаний.
Он зажёг настольную лампу и снова склонился над рукописью. На этот раз работа шла медленно, но уверенно. Георгий больше не был удобным образом для чужих размышлений. У него появились собственные слабости, собственная гордость и право ошибаться.
Галактион писал, пока за окном не стихли последние уличные голоса.
А на краю стола по-прежнему лежала маленькая записная книжка с детским рисунком. Две фигурки держались за руки возле нарисованного дома. Поэт несколько раз бросал на неё взгляд и каждый раз почему-то чувствовал, что рисунок обращён не только к тому, кто его сделал.
Возможно, он напоминал и ему самому о том, что человек не должен окончательно привыкать к одиночеству.
Глава 54. Тяжесть невысказанного
В последние недели Галактион всё чаще замечал, что привычные вещи требуют от него усилий. Утреннее пробуждение, дорога до ближайшей улицы, разговор с человеком, которого он знал много лет, — всё это словно отдалялось, становилось частью какой-то другой жизни, к которой он уже не принадлежал полностью.
Он не хотел признаваться себе в переменах. Ему казалось, что стоит лишь собраться с силами, вернуться к привычному распорядку, и всё снова станет на свои места. Но прежняя лёгкость не возвращалась.
Однажды утром он решил разобрать письменный стол. Бумаги накопились в таком количестве, что среди них трудно было отыскать нужную страницу. На одних листах стояли законченные стихи, на других — отдельные строки, написанные много лет назад. Попадались письма, старые приглашения, вырезки из газет.
Он раскладывал всё на три стопки: то, что следовало сохранить, то, что можно было выбросить, и то, чему он пока не мог найти места.
В последней стопке оказалось больше всего бумаг.
Галактион взял одно письмо. Почерк был ему знаком, хотя имя отправителя уже не сразу вспоминалось. Он прочитал несколько строк, затем перевернул лист. На обороте сохранился короткий ответ, написанный его собственной рукой.
«Я постараюсь приехать».
Он долго смотрел на эту фразу.
Сколько раз он обещал приехать, встретиться, ответить, продолжить разговор? Сколько раз откладывал всё это ради работы, ради стихотворения, ради очередного внутреннего спора, который казался ему важнее любого человеческого дела?
Он не мог теперь судить себя по каждому отдельному случаю. Жизнь не складывается в аккуратную последовательность правильных и неправильных поступков. Иногда человек понимает значение своего обещания только тогда, когда уже не может его выполнить.
В дверь постучали.
На пороге стоял человек, которого Галактион давно не видел. Это был бывший знакомый по литературным кругам, заметно постаревший, с седыми висками и тяжёлой походкой.
— Не помешал?
— Входи. Я как раз занимался прошлым.
— Опасное занятие, — заметил гость, снимая пальто. — Прошлое редко соглашается оставаться там, где его оставили.
Галактион усмехнулся.
— Значит, у нас сегодня будет о чём поговорить.
Они устроились за столом. Гость рассказал о нескольких общих знакомых, о переменах в литературной среде, о людях, которые прежде спорили до хрипоты, а теперь почти не встречались. Некоторые ушли из жизни, другие перестали писать, третьи продолжали появляться на собраниях, хотя прежнего огня в их словах уже не было.
— А ты всё ещё работаешь? — спросил гость.
— Иногда.
— Только иногда?
— Теперь я дольше думаю, прежде чем начать.
— Может быть, это и есть зрелость?
— Не уверен. Иногда это просто усталость, которую человек пытается выдать за мудрость.
Гость внимательно посмотрел на него.
— Ты стал суров к себе.
— Я всегда был к себе суров. Просто раньше у меня хватало сил спорить с этим.
Наступило молчание. Гость не стал заполнять его очередными вопросами. Он заметил разложенные письма и взял один из листов, лежавших ближе к краю стола.
— Старые письма?
— Да.
— Трудно расставаться?
— Я ещё не решил, с чем именно расстаюсь.
Гость вернул письмо на место.
— Знаешь, Галактион, я иногда думаю, что мы слишком много времени проводим в собственных воспоминаниях. А потом удивляемся, что настоящее проходит мимо.
— Возможно. Но ведь и настоящее однажды становится воспоминанием. Разве можно заранее знать, что из него окажется важным?
Гость задумался.
— Наверное, нельзя.
Они проговорили ещё около часа. Когда посетитель ушёл, Галактион не вернулся к бумагам. Он подошёл к книжному шкафу, достал один из своих старых сборников и открыл его почти наугад.
Между страницами лежала тонкая полоска бумаги. На ней был записан незаконченный стих. Почерк казался торопливым, некоторые буквы сливались, последняя строка обрывалась посреди фразы.
Он попытался вспомнить, когда написал эти слова. Не получилось.
Галактион сел и прочитал их ещё раз. В них было что-то молодое, почти дерзкое. Человек, оставивший эту запись, ещё не знал, сколько ему предстоит пережить, сколько раз придётся начинать заново и как трудно порой бывает сохранить веру в собственный голос.
Поэт почувствовал к тому человеку странную нежность.
Он не стал дописывать стихотворение. Осторожно вернул полоску бумаги между страницы.
Вечером зазвонил телефон. Галактион поднял трубку, но несколько секунд молчал, ожидая, что первым заговорит собеседник.
— Галактион Александрович? Это я. Как вы себя чувствуете?
Голос был знакомым. Разговор оказался коротким, обычным. Его приглашали на встречу, интересовались здоровьем, спрашивали, сможет ли он прийти.
— Пока не знаю, — ответил он. — Позвоните ближе к назначенному дню.
Положив трубку, он посмотрел на часы. День почти закончился.
На столе всё ещё лежали письма, и теперь он решил не выбрасывать ни одного. Не потому, что каждое было одинаково дорогим, а потому, что за каждым стоял человек, который когда-то нашёл время написать ему несколько строк.
Галактион собрал бумаги в папку и убрал её в шкаф.
Потом подошёл к окну. Вечерний город жил своей жизнью. Где-то спорили, где-то смеялись, где-то возвращались домой после долгого рабочего дня. Он смотрел на освещённые окна и думал о том, как мало мы знаем о людях, живущих совсем рядом.
Каждый из них что-то хранит в себе. Несказанное слово, неисполненное обещание, письмо, которое так и не было отправлено.
И, может быть, именно из этого невысказанного складывается та часть человеческой жизни, которую невозможно измерить ни годами, ни количеством написанных книг.
Глава 55. Последняя осень привычного мира
Осень вступала в свои права незаметно. Сначала пожелтели листья на деревьях во дворе, затем по утрам стало холоднее, а вечерами город начал раньше зажигать фонари. Ветер приносил с улиц запах сырой земли и дыма. Галактион любил это время года, хотя в последние годы осень вызывала в нём не столько радость, сколько смутное беспокойство.
Он стал чаще оставаться дома. Иногда целый день проходил почти без разговоров. Телефон молчал, за окном менялись прохожие, а часы отмеряли время своим равнодушным ходом.
Однажды утром он обнаружил, что не может найти небольшой блокнот, в который записывал отдельные строки. Он перебрал бумаги на столе, заглянул в ящики, проверил книжные полки. Блокнот словно исчез.
— Вот ведь нелепость, — пробормотал он. — Столько лет собирал слова, а теперь не могу найти собственные.
Он позвонил знакомому, который иногда помогал ему разбирать рукописи. Тот пообещал зайти после обеда.
Пока Галактион ждал, он попытался работать над новым стихотворением. Написал две строки, перечитал их и зачеркнул. Потом ещё одну. Слова не складывались. Не то чтобы исчезло желание писать — скорее, между мыслью и строкой возникло расстояние, которое прежде он преодолевал почти незаметно.
После полудня пришёл знакомый, молодой поэт по имени Леван. Он был аккуратен, немного застенчив и всегда относился к Галактиону с уважением, в котором не было подобострастия.
— Вы опять что-то потеряли? — спросил он, увидев разложенные бумаги.
— Блокнот. Маленький, с потёртой обложкой.
— Давайте искать вместе.
Они начали с письменного стола. Леван осторожно перекладывал листы, стараясь не нарушить порядок, который для постороннего человека выглядел полным беспорядком.
— Вот он! — наконец воскликнул молодой человек.
Блокнот обнаружился между страницами старого альманаха.
Галактион взял его и открыл. Несколько страниц были заполнены стихотворными набросками, другие оставались чистыми. На одной из них он увидел строку, которую совершенно забыл:
«Я возвращаюсь туда, где меня уже нет».
Он прочитал её дважды.
— Хорошая строка, — сказал Леван.
— Не знаю. Слишком многое в ней уже решено за читателя.
— А разве поэт обязан оставлять все двери открытыми?
— Нет. Но он не должен запирать их раньше времени.
Леван улыбнулся.
— Вы и сейчас умеете спорить с собственными стихами.
— А с кем же ещё спорить, если они иногда оказываются упрямее людей?
Молодой человек рассмеялся.
Они продолжили разбирать бумаги. Вскоре Леван наткнулся на несколько старых газетных вырезок. В одной говорилось о литературной встрече, в другой был напечатан портрет Галактиона. Под фотографией стояла подпись, называвшая его одним из крупнейших поэтов Грузии.
— Вы когда-нибудь привыкли к таким словам? — спросил Леван.
— Нет.
— Почему?
Галактион снял очки и протёр стёкла.
— Потому что слова, которыми тебя называют другие, не всегда совпадают с тем, кем ты себя ощущаешь. Сегодня тебя называют великим, завтра требуют доказать, что ты ещё способен написать хорошую строку. А между этими двумя днями ты остаёшься человеком, которому иногда нечего сказать.
— Но ведь ваше имя уже останется в литературе.
— Имя может остаться. Вопрос в том, останется ли в нём живой голос.
Леван задумался.
— Вы боитесь, что вас забудут?
— Нет, — ответил Галактион после небольшой паузы. — Я боюсь другого. Что меня будут помнить, но перестанут читать.
Молодой поэт не нашёлся с ответом.
Когда Леван собрался уходить, Галактион подарил ему один из своих сборников. На внутренней стороне обложки он написал несколько слов и поставил подпись.
— Не храните его только потому, что я вам его подарил, — сказал он. — Читайте. Если не понравится — спорьте. Книга не должна становиться памятником при жизни автора.
— Я буду читать.
— Тогда подарок состоялся.
Оставшись один, Галактион положил найденный блокнот рядом с рукописью. Он долго сидел, не открывая ни того ни другого.
За окном начинался дождь. Крупные капли стучали по подоконнику, и город постепенно растворялся в серой пелене. В такие минуты ему особенно остро чувствовалось течение времени. Оно не спрашивало, готов ли человек к переменам, не предупреждало о потерях, не оставляло возможности вернуться к прежнему дню.
Он раскрыл блокнот и снова посмотрел на забытую строку.
«Я возвращаюсь туда, где меня уже нет».
На этот раз она не показалась ему законченной. Он взял карандаш и добавил ниже:
«Но память ещё держит открытой дверь».
Галактион перечитал обе строки. Потом положил карандаш и закрыл блокнот.
Он не знал, станет ли из них стихотворение. Но впервые за несколько дней ему не хотелось ничего исправлять.
Дождь продолжал идти, и где-то далеко, за стенами домов, глухо шумел город. Осень приближалась к зиме, а вместе с ней уходило ещё одно привычное время его жизни.
Галактион сидел в комнате, окружённый книгами и рукописями. И всё же теперь он думал не о том, что осталось позади, а о том, какую строку ещё успеет написать.
Глава 56. Незнакомая дорога
В тот день Галактион проснулся с необычным ощущением: ему хотелось куда-нибудь уехать. Не по делам, не на литературную встречу, не по приглашению знакомых. Просто оставить на несколько часов город, в котором каждая улица напоминала о прожитых годах, и увидеть места, где никто не знал его имени.
Он долго стоял перед шкафом, выбирая пальто. Затем достал шляпу, которую давно не надевал, и вышел из дома.
На остановке было многолюдно. Люди торопились на работу, переговаривались, придерживали сумки и свёртки. Галактион сел в подошедший автобус и устроился у окна.
Город медленно отступал. Знакомые улицы сменялись окраинными кварталами, за домами появлялись деревья, небольшие дворы, мастерские и пустыри. Он смотрел на всё это с любопытством человека, который давно не позволял себе быть просто пассажиром.
Рядом с ним сидела женщина средних лет. На коленях она держала корзину, прикрытую полотенцем. Автобус качнуло, корзина соскользнула, и несколько яблок покатились по полу.
— Осторожнее, — сказал Галактион, наклоняясь за одним из них.
— Спасибо, — ответила женщина. — Сегодня всё валится из рук.
— Бывает и такое.
Она собрала яблоки и, взглянув на него, вдруг спросила:
— Простите, вы ведь Галактион Табидзе?
Он слегка повернул голову.
— Да.
— Я так и подумала. Моя сестра очень любит ваши стихи. Она живёт в другом районе, почти не выходит из дома. Я иногда читаю ей вслух.
— И что же она говорит?
— Обычно ничего. Слушает. А потом просит прочитать ещё раз.
Галактион улыбнулся.
— Это, пожалуй, самая приятная оценка.
Женщина немного помолчала, затем добавила:
— Она говорит, что в ваших стихах ей легче дышать.
Поэт отвернулся к окну. Он не сразу нашёлся, что ответить.
Автобус остановился. Женщина поднялась, поправила корзину и перед выходом обернулась:
— Я обязательно расскажу ей, что сегодня встретила вас.
— Передайте ей привет. И скажите, что я рад, если мои стихи ей помогают.
Двери закрылись, и автобус поехал дальше.
Галактион вышел на следующей остановке. Он оказался в небольшом районе, где улицы были тише, а дома стояли на некотором расстоянии друг от друга. Вдоль дороги тянулись старые деревья. На скамейке возле маленького сквера сидел мужчина, читавший газету.
Поэт остановился возле ограды. Ему вспомнились поездки молодости, когда дорога казалась обещанием, а любое незнакомое место — началом новой истории. Тогда он мог часами идти пешком, не замечая усталости. Теперь он чувствовал каждый подъём и всё чаще искал глазами место, где можно присесть.
Он сел на свободную скамейку.
Неподалёку двое мальчишек спорили из-за мяча. Один утверждал, что тот вылетел за линию, другой настаивал, что гол был честным. Их спор становился всё громче, пока один из них не рассмеялся и не толкнул товарища плечом. Через минуту они уже снова играли.
Галактион смотрел на них и вспоминал собственное детство. Не отдельные события, а общее ощущение той поры: мир был огромен, будущее не имело очертаний, а человек ещё не знал, сколько раз ему придётся менять представление о счастье.
Он достал из кармана маленький блокнот, но писать не стал.
Вскоре рядом остановился пожилой мужчина с тростью.
— Вы не подскажете, который час?
Галактион посмотрел на часы и ответил.
— Благодарю. А вы давно здесь сидите?
— Минут десять.
— Я вас узнал. Вы поэт.
— Иногда мне напоминают об этом.
Мужчина улыбнулся.
— Я в молодости тоже писал стихи. Только никому не показывал.
— Почему?
— Боялся, что будут смеяться.
— А теперь жалеете?
Старик опёрся на трость.
— Не знаю. Может быть, тогда я просто не был готов услышать чужое мнение.
— А сейчас?
— Сейчас уже поздно.
Галактион покачал головой.
— Пока человек способен сказать что-то от себя, ещё не поздно.
Мужчина посмотрел на него с недоверием.
— Вы действительно так думаете?
— Да. Только не обязательно становиться поэтом. Иногда достаточно записать то, что иначе исчезнет вместе с тобой.
Старик некоторое время молчал, затем кивнул.
— Надо попробовать.
Он пошёл дальше, медленно переставляя ноги. Галактион проводил его взглядом и вдруг почувствовал, что эта короткая встреча оставила в нём больше тепла, чем многие официальные разговоры последних месяцев.
Когда он вернулся домой, день уже клонился к вечеру. Он снял пальто, поставил шляпу на полку и достал блокнот.
На чистой странице написал:
«Дорога не всегда ведёт туда, куда мы собирались. Иногда она просто возвращает нам способность смотреть по сторонам».
Он перечитал фразу, но не стал её исправлять.
Затем вспомнил женщину в автобусе и её сестру, которая слушала его стихи, не произнося ни слова. Вспомнил старика с тростью, боявшегося когда-то показать свои стихи другим людям.
И подумал о том, что поэт никогда не знает, где именно окажется его слово. Оно может уйти далеко от него, попасть в чужой дом, стать поддержкой для человека, которого он никогда не увидит.
Возможно, в этом и заключалась одна из самых удивительных сторон его ремесла: написанное однажды продолжало путь без автора.
Галактион закрыл блокнот.
Впервые за долгое время ему захотелось снова отправиться в дорогу. Не потому, что он надеялся найти там ответы, а потому, что мир за пределами его комнаты всё ещё был полон людей, чьи истории заслуживали внимания.
Глава 57. Когда память требует ответа
В тот вечер Галактион долго не мог отделаться от одной мысли. Встречи последних дней, случайные разговоры, чужие признания — всё это словно возвращало его к вопросу, который он старательно обходил стороной: что происходит с человеком, когда прошлое перестаёт быть воспоминанием и становится частью его сегодняшней жизни?
Он достал из шкафа старую папку. На ней почти стёрлась надпись, сделанная много лет назад. Внутри лежали письма, фотографии, несколько пожелтевших листов с черновиками стихотворений.
Одно письмо привлекло его внимание сразу.
Почерк был женский, тонкий, с характерными наклонами букв. Он узнал его, хотя имя отправительницы не было написано на конверте. Галактион осторожно развернул лист.
Письмо было коротким. В нём говорилось о давней встрече, о разговоре, который, по словам автора, остался незабытым, и о том, что некоторые слова человек носит в себе всю жизнь, даже если давно перестал ждать ответа.
Он прочитал письмо ещё раз.
Внизу стояла дата, но чернила поблекли, и разобрать её было трудно.
Галактион положил лист на стол. Он не знал, почему именно теперь это письмо оказалось у него в руках. Возможно, оно просто затерялось среди других бумаг. Но написанные строки вызвали в нём воспоминание о времени, когда будущее казалось бесконечным, а каждое чувство — окончательным.
Он подошёл к окну и долго смотрел на ночную улицу.
Когда-то ему казалось, что поэт должен уметь объяснить всё, что происходит с человеческим сердцем. Теперь он понимал, насколько это самонадеянно. Можно написать сотни стихотворений о любви, потере и верности, но так и не найти ответа на один простой вопрос, который однажды задаёт тебе близкий человек.
Утром он решил показать письмо старому знакомому, которому доверял. Тот жил неподалёку и знал многие обстоятельства его прежней жизни. Галактион не собирался просить совета. Ему хотелось лишь услышать взгляд человека, который не был связан с этим воспоминанием так тесно, как он сам.
Знакомый долго рассматривал письмо.
— Ты помнишь эту женщину?
— Помню.
— И что теперь собираешься делать?
— Не знаю.
— Может быть, написать ей?
Галактион забрал лист.
— А если она давно не ждёт ответа?
— Тогда ты хотя бы ответишь не ей, а самому себе.
Поэт задумался.
— Ты говоришь так, словно всё можно исправить одним письмом.
— Нет. Но иногда можно перестать делать вид, что ничего не произошло.
Эти слова задели его. Не потому, что были несправедливы, а потому, что в них содержалась правда, от которой трудно было уклониться.
— Я подумаю, — сказал он.
По дороге домой Галактион остановился у небольшого магазина. В витрине стояли цветы, и он неожиданно вспомнил, как когда-то покупал букет, не зная, примут ли его. В молодости подобные поступки казались естественными. Теперь даже простое воспоминание о них требовало усилия.
Дома он снова развернул письмо.
Несколько минут держал перо над чистым листом, затем начал:
«Я не знаю, почему так долго не отвечал. Возможно, мне казалось, что молчание избавляет от необходимости объяснять то, чему я сам не находил объяснения…»
Он остановился.
Перечитал написанное и отложил перо.
Слишком много оправданий. Слишком мало правды.
Он перечеркнул первую строку и написал другую:
«Ваше письмо я прочитал. Не знаю, имею ли право просить прощения за прошедшие годы, но не хочу, чтобы моё молчание было последним словом между нами».
На этот раз он не стал ничего исправлять.
Галактион сложил письмо, но не запечатал конверт. Он ещё не решил, отправит ли его. Возможно, для этого требовалось время. Возможно, ответа уже не существовало и письмо следовало оставить среди других бумаг.
Однако вечером, когда он снова открыл папку, старый лист уже не казался ему таким тяжёлым.
Он понял, что память не всегда приходит для того, чтобы мучить человека. Иногда она возвращает ему возможность признать то, что прежде он не сумел произнести вслух.
За окном шёл мелкий дождь. Галактион сидел за столом, положив рядом два письма — давнее и новое. Между ними лежали годы, которые нельзя было вернуть, но которые всё ещё можно было осмыслить.
Он погасил лампу, оставив письма на столе.
Впервые за долгое время ему показалось, что не всякое молчание должно продолжаться до конца жизни.
Глава 58. Человек, которого помнили
Письмо пролежало на столе ещё несколько дней. Галактион не запечатывал конверт, не перечитывал написанное и даже старался не смотреть в ту сторону, где оно лежало. Он словно предоставил самому себе возможность забыть о своём намерении. Но всякий раз, проходя мимо стола, невольно замечал белый лист.
В конце концов он решил отнести письмо на почту.
Утро было холодным. Ветер срывал с деревьев последние листья, и прохожие поднимали воротники пальто. Галактион шёл медленно, останавливаясь возле витрин и переходов. В кармане лежал конверт, и от этого обычная прогулка приобретала для него особый смысл.
У почтового отделения он задержался.
Люди входили и выходили, передавали сотрудникам посылки, заполняли бланки, спрашивали о доставке. Всё происходило так буднично, что ему вдруг стало неловко за собственное волнение.
Он достал письмо, ещё раз посмотрел на адрес и опустил конверт в почтовый ящик.
На этом всё закончилось.
И одновременно началось ожидание, хотя он прекрасно понимал, что ответа может не быть.
По дороге домой Галактион встретил знакомого журналиста. Тот заметил его издали, подошёл и пожал руку.
— Галактион Александрович! Как хорошо, что встретил вас. Мы как раз готовим материал о грузинской литературе. Хотелось бы поговорить с вами.
— О чём?
— О вашем творчестве, о современном поколении, о том, как меняется литература.
— Вы хотите узнать, что я думаю о литературе, или что обо мне думают другие?
Журналист улыбнулся.
— И то и другое.
— Тогда, боюсь, разговор получится слишком длинным.
— Мы найдём время.
Они договорились встретиться на следующей неделе. Журналист записал адрес и, прежде чем попрощаться, спросил:
— Вы ведь понимаете, что для молодых писателей ваше имя очень много значит?
Галактион слегка нахмурился.
— Имя — это ещё не человек.
— Но без имени человека не помнят.
— Иногда помнят имя и забывают человека. Это гораздо печальнее.
Журналист хотел возразить, но поэт уже протянул ему руку.
Дома Галактион обнаружил на столе записку. Её оставил знакомый, который обещал принести несколько книг. В записке сообщалось, что встреча переносится на другой день. Ничего необычного, но эта маленькая перемена почему-то вызвала у него раздражение.
Он скомкал бумагу, затем расправил её и положил обратно.
«Что со мной происходит?» — подумал он.
Раньше подобные мелочи не задерживали его внимания. Теперь же любое нарушение привычного порядка словно напоминало о том, что жизнь становится менее предсказуемой.
После обеда он решил заняться рукописями. Среди бумаг нашёл старый сборник, в котором сохранились посвящения друзьям и знакомым. Некоторые имена он уже не мог связать с конкретными лицами. Другие вызывали почти болезненно ясные воспоминания.
Он остановился на одной странице.
Там стояла подпись человека, с которым они когда-то были очень близки. Их пути разошлись много лет назад, и Галактион так и не узнал, что стало причиной окончательного разрыва. Возможно, виноваты были обстоятельства. Возможно, каждый из них слишком дорожил собственной правотой.
Он закрыл книгу.
Вечером раздался телефонный звонок.
— Галактион Александрович, это из больницы. Вам передают привет от Нины Давидовны. Она просила узнать, сможете ли вы навестить её.
Поэт сразу вспомнил эту женщину. Когда-то она работала в литературном издательстве, помогала молодым авторам, внимательно относилась к рукописям и никогда не боялась говорить неприятную правду.
— Что с ней случилось?
— Она давно болеет. Сейчас ей трудно принимать посетителей, но вас она хотела бы увидеть.
Галактион помолчал.
— Я постараюсь приехать.
Положив трубку, он некоторое время сидел неподвижно. В памяти возникло лицо Нины Давидовны, её быстрые движения, привычка поправлять очки и говорить с собеседником так, словно у неё впереди было ещё множество дел.
Он вдруг понял, что давно не спрашивал о ней.
На следующий день он собрался в больницу. Дорога оказалась утомительной, но он не отказался от поездки. В палате было тихо. Нина Давидовна лежала у окна, укрытая светлым одеялом. Она заметно похудела, однако, увидев Галактиона, улыбнулась.
— А я уже думала, что вы обо мне забыли.
— Я не забыл. Просто слишком долго собирался.
— Значит, всё-таки помните.
— Разве можно забыть человека, который однажды вернул тебе рукопись с сорока замечаниями?
Она засмеялась, но смех быстро перешёл в кашель.
— Вы тогда ужасно сердились.
— Я и сейчас считаю, что некоторые замечания были несправедливы.
— А я считаю, что вы до сих пор не исправили главного.
— Чего же?
Она посмотрела на него с прежней внимательностью.
— Вы всё ещё слишком много требуете от себя.
Галактион хотел ответить шуткой, но не стал.
Они говорили недолго. Нина Давидовна спрашивала о стихах, о знакомых, о новых книгах. Он рассказывал ей о последних встречах и о работе над рукописью. Перед уходом она попросила его наклониться ближе.
— Знаете, что я хочу вам сказать? Не думайте, что ваша жизнь измеряется только тем, что вы написали. Вы ведь и для людей сделали немало.
Он взял её руку.
— Спасибо, Нина Давидовна.
— Не благодарите. Просто не забывайте об этом.
Когда Галактион вышел из больницы, на улице уже темнело. Он медленно спустился по ступеням и остановился возле ограды.
Впервые за долгое время он думал не о том, сколько людей помнят его стихи, а о том, сколько людей он сам ещё помнит по-настоящему.
И понял, что этот список гораздо важнее любых списков литературных заслуг.
Он вернулся домой поздно. На письменном столе лежали рукописи, письма и старые фотографии. Галактион не стал ничего разбирать. Он просто сел, достал блокнот и написал:
«Человека следует помнить не за то, каким он был нужен тебе, а за то, кем он был сам».
Он закрыл блокнот.
В ту ночь ему снились люди, которых давно не было рядом. Они не произносили громких слов, не предъявляли претензий и не просили объяснений. Просто проходили мимо, останавливались, улыбались, продолжали свой путь.
А он смотрел им вслед и пытался запомнить каждое лицо.
Глава 59. На пороге зимы
Зима приближалась медленно, но её дыхание уже чувствовалось в каждом утре. По ночам становилось холоднее, на крышах домов долго не таял иней, а деревья во дворе стояли почти обнажёнными. Галактион всё чаще просыпался затемно и долго не мог заставить себя подняться с постели.
В один из таких дней он получил письмо. Конверт был незнакомым, адрес написан аккуратным почерком. Отправительницей оказалась женщина из Кутаиси, которую он никогда не встречал.
Она писала, что её отец много лет хранил сборник его стихов. Перед смертью отец попросил не выбрасывать книгу, потому что в ней были подчёркнуты строки, которые помогли ему пережить трудное время. Теперь женщина хотела передать эту книгу самому автору.
Галактион прочитал письмо дважды.
К нему часто обращались незнакомые люди, присылали стихи, просили совета, рассказывали о своей жизни. Но это письмо было иным. В нём не просили ни автографа, ни помощи, ни ответа на литературный вопрос. Женщина просто хотела вернуть ему книгу, которая когда-то принадлежала её отцу.
Он взял чистый лист.
«Уважаемая госпожа, я благодарен вам за письмо. Однако эту книгу ваш отец сохранил не для меня. Она стала частью его жизни, а значит, теперь принадлежит и вашей памяти. Не торопитесь расставаться с ней. Возможно, однажды ваши дети захотят узнать, что именно он читал и почему возвращался к этим страницам».
Он перечитал написанное и добавил:
«Передайте им, что их отец был не просто читателем. Он был человеком, который умел слышать чужое слово».
Письмо он отправил в тот же день.
После обеда позвонил Леван, молодой поэт, который недавно помогал ему разбирать бумаги.
— Галактион Александрович, я хотел бы кое-что показать вам. Если вы не против, я зайду.
— Приходи.
Леван появился примерно через час. Он принёс несколько листов, исписанных от руки, и заметно волновался.
— Я закончил небольшую поэму, — сказал он. — Хотелось бы услышать ваше мнение.
Галактион взял рукопись.
— Читай сам.
— Но вы быстрее поймёте, если прочтёте.
— Возможно. Но мне важно услышать, как ты сам произносишь свои строки.
Леван начал читать. Первые строфы звучали уверенно, затем голос стал тише. В одном месте он запнулся, вернулся к предыдущей строке и прочитал её заново.
Галактион слушал внимательно, не перебивая.
Когда чтение закончилось, молодой человек нетерпеливо спросил:
— Ну?
— У тебя есть чувство слова.
Леван улыбнулся.
— Это хорошо?
— Это начало. Но ты слишком стараешься понравиться читателю.
— Разве это плохо?
— Плохо, когда ради этого ты перестаёшь слышать самого себя. В некоторых местах ты пишешь не то, что думаешь, а то, что, как тебе кажется, от тебя ожидают.
— Я хотел, чтобы поэма была сильной.
— Сила не всегда в громкости. Иногда самая точная строка звучит почти шёпотом.
Леван опустил голову и стал перечитывать свои листы.
— Значит, многое придётся переделать?
— Если ты сам чувствуешь, что нужно переделать, значит, придётся. Но не потому, что я так сказал.
Молодой человек сложил рукопись.
— Вы знаете, я иногда боюсь, что не успею написать всё, что задумал.
Галактион посмотрел на него с неожиданной серьёзностью.
— Никто не успевает написать всё. Это не повод торопиться и портить то, что уже можешь написать.
Леван поднялся, но у двери задержался.
— А вы сами ещё боитесь чего-нибудь?
Поэт не сразу ответил.
— Конечно.
— Чего?
— Что однажды перестану узнавать собственный голос.
Леван хотел что-то сказать, но Галактион поднял руку.
— Не утешай меня. Я не жалуюсь. Просто отвечаю на твой вопрос.
После ухода молодого человека он долго сидел за столом. Разговор неожиданно утомил его, но вместе с тем оставил чувство удовлетворения. Он увидел в Леване не продолжателя своей судьбы, не ученика, обязанного повторять его путь, а самостоятельного человека, который только начинает искать собственное место в литературе.
Галактион подумал, что именно так и должно происходить. Молодые не обязаны становиться похожими на старших. Иначе литература превратится в бесконечное повторение уже сказанного.
Вечером он попытался продолжить работу над стихотворением, начатым несколько дней назад. Но сегодня слова не шли. Он несколько раз переставлял строки, затем закрыл тетрадь.
Вместо неё достал старую книгу грузинской поэзии. Перелистывая страницы, остановился на стихотворении, которое знал почти наизусть. Прочитал его про себя, затем ещё раз.
Когда-то эти строки казались ему обещанием. Теперь в них слышалось прощание с чем-то, что невозможно удержать.
Он закрыл книгу и посмотрел на свои руки. Они стали тоньше, движения утратили прежнюю уверенность. Время оставляло след не только на лице, но и на каждом жесте.
И всё же внутри него продолжал жить тот человек, который когда-то впервые взял в руки перо и поверил, что может сказать миру нечто важное.
Галактион не знал, сколько ещё ему отпущено времени. Он не хотел считать дни, измерять их по числу написанных строк или встреч. Но понимал, что прежняя жизнь постепенно отступает, освобождая место чему-то незнакомому.
Перед сном он открыл окно. В холодном воздухе пахло мокрой листвой и приближающейся зимой. Где-то во дворе хлопнула дверь, послышались шаги, затем всё стихло.
Он вернулся к столу и раскрыл блокнот. На чистой странице появилась короткая запись: «Пока человек способен удивляться миру, он ещё не стал его прошлым».
Галактион поставил точку и долго смотрел на неё.
За окном начиналась зима. А в комнате, среди старых книг и рукописей, ещё теплился свет его долгой, непростой и неоконченной жизни.
Глава 60. Трещина в привычном порядке
Первый снег выпал ночью. Утром Галактион увидел за окном побелевшие крыши, ветви деревьев и узкую полоску тротуара, по которой уже успели пройти первые прохожие. Снег лежал неровно, местами перемешанный с грязью, но город на несколько часов приобрёл непривычную чистоту.
Он долго смотрел на улицу, прежде чем позвать кого-нибудь из домашних. Впрочем, дома было тихо. Только часы отсчитывали минуты, а в соседней квартире негромко разговаривали.
Галактион оделся и вышел.
У подъезда он поскользнулся на обледеневшей ступеньке, удержался за перила и сердито посмотрел себе под ноги. Ничего серьёзного не случилось, но этот небольшой эпизод испортил настроение.
— Осторожнее, Галактион Александрович! — крикнул дворник, расчищавший дорожку. — Сегодня лучше не торопиться.
— Я и не тороплюсь, — ответил поэт. — Это земля решила меня поторопить.
Дворник засмеялся.
Галактион прошёл несколько метров и остановился возле старого дерева. Под ним стояла девочка лет десяти, пытаясь слепить снеговика. Снега было мало, и комья рассыпались у неё в руках.
— Не получается? — спросил он.
— Он разваливается, — недовольно ответила девочка.
— Может быть, ты слишком торопишься?
— Я уже три раза пробовала!
— Значит, у тебя уже три опыта.
Девочка посмотрела на него с сомнением.
— А вы кто?
— Человек, который тоже не всегда с первого раза добивается своего.
Она рассмеялась и снова принялась собирать снег. Галактион постоял рядом, затем помог ей подобрать несколько комьев, лежавших ближе к дорожке. Снеговик получился маленьким, кривоватым, с одной веточкой вместо руки.
— Вот теперь он похож на человека, — сказала девочка.
— Почему?
— Потому что у него одна рука ниже другой.
Галактион улыбнулся.
— Значит, он настоящий.
Девочка убежала к подъезду, а поэт продолжил прогулку. Однако уже через несколько минут почувствовал усталость и решил вернуться домой.
В квартире его ожидала неприятная новость. Знакомый, который должен был помочь с некоторыми делами, позвонил и сообщил, что не сможет прийти. Разговор был коротким, но Галактион неожиданно резко ответил ему.
— Вы обещали!
— Я понимаю, но обстоятельства изменились.
— Обстоятельства всегда меняются. Только почему-то именно тогда, когда человек рассчитывает на помощь.
Он положил трубку, не дослушав объяснений.
Несколько минут ходил по комнате, затем остановился возле телефона. Ему стало стыдно. Знакомый не сделал ничего такого, что заслуживало бы подобной резкости. У каждого человека были свои заботы, свои трудности, и никто не обязан был подчинять всю жизнь его расписанию.
Галактион снова поднял трубку, но звонить сразу не стал. Он сел за стол, взял лист бумаги и написал несколько слов:
«Человек часто сердится не на того, кто оказался рядом, а на то, чего уже не может изменить».
Он перечитал фразу. В ней было слишком много оправдания, но и немало правды.
Вечером знакомый всё-таки позвонил сам.
— Галактион Александрович, вы на меня не сердитесь?
— Это я должен попросить у вас прощения.
— Не стоит. Я понимаю, что вы рассчитывали на меня.
— Рассчитывал. Но это не даёт мне права забывать, что у вас тоже есть своя жизнь.
Они поговорили ещё немного и договорились встретиться в другой день.
После разговора Галактион почувствовал облегчение. Он не любил признавать собственные ошибки, но ещё меньше любил оставлять их неисправленными.
Ночью ему долго не спалось. Снег за окном отражал свет фонаря, и от этого комната казалась светлее обычного. Он вспоминал девочку, её неудачные попытки слепить снеговика, собственное раздражение из-за отменённой встречи.
Всё это казалось незначительным, почти случайным. Но именно в таких мелочах обнаруживалось то, что человек не всегда замечает в себе: его терпение, его слабость, его способность попросить прощения.
Он встал, подошёл к столу и открыл тетрадь.
На этот раз ему не хотелось писать о великих чувствах, судьбах и вечности. Он записал несколько простых строк о зимнем дворе, о девочке, которая не хотела сдаваться, и о маленьком снеговике с неровными руками.
Потом добавил:
«Не следует требовать от жизни совершенства. Иногда достаточно, чтобы она позволила нам исправить хотя бы одну собственную ошибку».
Он отложил перо.
Впервые за несколько дней Галактион улыбнулся не воспоминанию и не случайной встрече, а самому себе — человеку, который ещё мог ошибаться, сердиться, раскаиваться и начинать заново.
Но за этой короткой радостью скрывалось другое ощущение. Он всё яснее понимал, что привычный порядок его жизни больше не будет прежним. И дело было не только в возрасте или усталости.
Впереди его ожидали перемены, к которым невозможно подготовиться заранее.
Глава 61. Дорога, которая не возвращает
В тот день Галактион вышел из дома раньше обычного. Небо над Тбилиси было низким, серым, и казалось, что город ещё не проснулся окончательно. На тротуарах лежали небольшие островки снега, оставшиеся после ночного похолодания. У подъезда дворник с раздражением отбрасывал лопатой мокрую кашу к краю дороги.
Галактион остановился, чтобы застегнуть пальто. Из соседнего подъезда вышла женщина с двумя тяжёлыми сумками. Одна из ручек порвалась, и яблоки покатились по ступеням.
Он поспешил помочь ей.
— Осторожнее, не поднимайте всё сразу, — сказала женщина, заметив, что он наклонился за сумкой. — Я сама виновата. Набрала больше, чем могу унести.
— Это знакомая человеческая слабость, — улыбнулся Галактион. — Мы часто думаем, что справимся со всем за один раз.
Женщина посмотрела на него внимательнее.
— Вы ведь Галактион Табидзе?
— Бывает, что и я.
— Моя мать знала ваши стихи наизусть. Особенно одно, о весне. Она часто читала его, когда мы были маленькими.
— А теперь?
Женщина опустила глаза.
— Теперь она почти не выходит из комнаты. Плохо видит. Но иногда просит меня открыть окно, чтобы услышать улицу. Говорит, что город звучит так же, как прежде.
Галактион помог ей поднять сумки до двери.
— Передайте ей привет. И скажите, что город всё ещё умеет разговаривать с теми, кто готов его слушать.
— Она обрадуется.
Женщина уже собиралась войти, но вдруг обернулась:
— А вы сами часто слушаете город?
Галактион не сразу ответил.
— Всё реже. Наверное, это моя ошибка.
Он пошёл дальше.
На перекрёстке пришлось остановиться: поток машин не давал перейти улицу. Рядом стоял мальчик в слишком большой куртке, с портфелем, который то и дело сползал с плеча. Он нервно поглядывал на часы.
— Опаздываешь? — спросил Галактион.
— Уже опоздал, — буркнул мальчик. — Учительница опять будет ругаться.
— А почему не вышел раньше?
— Потому что дома младший брат плакал. Мама ушла на работу, а он не хотел оставаться один. Пришлось ждать соседку.
Мальчик произнёс это с таким недовольством, словно сам был виноват в том, что у него есть младший брат.
— Значит, ты задержался не по своей воле.
— Учительнице это всё равно.
— Возможно. Но ты сам знаешь, почему опоздал. Иногда этого достаточно, чтобы не считать себя виноватым.
Мальчик пожал плечами. Загорелся зелёный свет, и они перешли улицу вместе. У школьных ворот мальчик вдруг остановился.
— Вы тот поэт, да?
— А ты тот ученик, который опоздал?
Мальчик рассмеялся и побежал к воротам.
Галактион продолжил путь, но слова мальчика почему-то остались с ним. Он вспомнил собственные школьные годы, учителей, строгие требования, страх не оправдать ожиданий. Время меняло лица людей, но некоторые чувства, должно быть, не менялись никогда.
К полудню он добрался до места, куда собирался. В небольшом помещении его ожидал человек, с которым они давно условились встретиться. Это был редактор, немолодой, аккуратный, с привычкой снимать очки перед каждым серьёзным разговором.
На столе лежала рукопись.
— Я хотел поговорить с вами об этом, — сказал редактор. — Мы прочитали текст. Есть сильные места, но есть и то, что вызывает сомнения.
— В литературе сомнения полезнее похвалы.
— Не всегда. Иногда они мешают принять решение.
Галактион перелистал страницы. На нескольких полях стояли карандашные пометки. Он читал внимательно, не торопясь. Потом остановился.
— Вот здесь вы предлагаете убрать целый абзац.
— Он кажется нам слишком личным.
— Но именно поэтому он здесь.
Редактор вздохнул.
— Вы всегда защищаете то, что трудно объяснить.
— Потому что объяснимое обычно можно заменить другим объяснением. А личное иногда нельзя заменить ничем.
Они ещё долго обсуждали рукопись. Разговор не закончился согласием, но и ссоры не произошло. Когда Галактион собрал бумаги, редактор неожиданно сказал:
— Вы стали меньше спорить.
— Разве это плохо?
— Не знаю. Раньше вы могли доказывать свою правоту до последнего слова.
Галактион посмотрел на него с лёгкой улыбкой.
— Наверное, я понял, что последнее слово не всегда принадлежит тому, кто его произносит.
На улице уже начинало темнеть. Он задержался у книжной витрины, рассматривая знакомые названия. Среди них стоял один из его сборников. Корешок был потёрт, обложка выцвела, но книга не лежала в стороне, как ненужная вещь. Её явно брали в руки.
Он вошёл в магазин.
— Эту книгу давно не переиздавали, — заметил продавец. — Но иногда спрашивают.
— Кто спрашивает?
— Разные люди. Молодые тоже. Один студент недавно искал её для матери. Сказал, что она читала ваши стихи ещё в юности.
Галактион провёл пальцем по краю обложки.
— Значит, книга ещё не закончила свою жизнь.
— А разве у книги бывает собственная жизнь?
— Бывает. Только начинается она не тогда, когда автор ставит последнюю точку.
Продавец улыбнулся, не вполне понимая, шутит ли посетитель.
Домой Галактион возвращался пешком. Улица постепенно наполнялась вечерними огнями. Из открытого окна второго этажа доносилась музыка. Кто-то играл на фортепиано неуверенно, несколько раз сбиваясь на одном и том же месте. Потом мелодия начиналась снова.
Он замедлил шаг.
Когда-то ему казалось, что жизнь человека похожа на дорогу: достаточно знать направление, чтобы не заблудиться. Теперь он всё чаще замечал, что дорога меняется под ногами. Одни люди уходят, другие появляются, некоторые обещания теряют смысл, а случайная встреча вдруг становится важнее давно ожидаемого события.
Дома он не сразу зажёг свет. Снял пальто, положил на стол рукопись и долго стоял у окна. В соседнем доме кто-то закрывал ставни. На улице мальчик, опоздавший утром в школу, теперь катил перед собой маленькие санки, на которых сидел его брат.
Галактион узнал его по большой куртке.
Мальчик что-то говорил младшему, тот смеялся. Потом санки застряли в снегу, и старший, сердито сопя, потянул их на себя.
Галактион невольно улыбнулся.
Он сел за стол, раскрыл чистую страницу, но писать сразу не стал. Перед ним лежала рукопись, которую редактор советовал изменить. Он ещё раз прочитал отмеченный карандашом абзац и решил оставить его без исправлений.
Затем взял другой лист и написал несколько строк. Не о славе, не о времени и не о памяти. Он попытался передать то, что увидел утром: женщину с тяжёлыми сумками, мальчика у школьных ворот, старую книгу за стеклом и человека, который всё ещё учился принимать перемены.
Писал медленно. Несколько раз перечитывал написанное, зачёркивал лишнее и возвращался к началу.
За окном окончательно стемнело.
Впервые за долгое время ему захотелось не подводить итог прожитому, а рассказать одну простую историю — о людях, которые, сами того не замечая, поддерживают друг друга на трудной дороге.
И эта история ещё не была закончена.
Глава 62. Последний круг
Утром Галактион проснулся с ощущением, что за ночь что-то изменилось. Не в комнате, не за окном — в нём самом. Вчерашняя история о женщине с сумками и двух мальчиках всё ещё оставалась незаконченной. Он думал о ней даже во сне, хотя отдельные эпизоды сна уже ускользнули из памяти.
На столе лежал исписанный лист. Он перечитал его и обнаружил, что история получилась совсем не такой, какой он намеревался её написать. Вместо нескольких случайных встреч возник рассказ о человеке, который всю жизнь торопился куда-то успеть, а однажды понял, что самые важные события происходили не там, где он их ожидал.
Галактион отложил лист.
В дверь постучали.
На пороге стоял его родственник, державший под мышкой небольшой свёрток.
— Я ненадолго, — сказал он, снимая пальто. — Принёс тебе кое-что. Нашёл среди старых бумаг.
Он положил свёрток на стол. Внутри оказалась тонкая тетрадь с потемневшей обложкой. Некоторые страницы были исписаны, другие оставались чистыми.
Галактион осторожно открыл её.
— Откуда она?
— Из старого семейного сундука. Я не стал разбирать записи. Решил сначала показать тебе.
По почерку Галактион не сразу узнал автора. Он перелистал несколько страниц, задержался на одной, затем вернулся к началу.
— Здесь есть вещи, которые я давно не видел.
— Тебе знакомо содержание?
— Не всё. Некоторые записи сделаны в годы, когда я ещё не понимал, что именно со мной происходит.
Родственник сел напротив.
— Заберёшь тетрадь?
— Конечно. Только не знаю, сумею ли прочесть всё.
— Не обязательно сегодня.
Галактион поднял глаза.
— Вот это ты сказал правильно. Мы слишком часто требуем от себя немедленного ответа. А иногда человеку нужно просто оставить вопрос перед собой.
Гость задержался ещё немного, поговорил о семейных делах и ушёл. Галактион остался один с тетрадью.
Он не стал читать её подряд. Наугад открыл середину и увидел несколько строк, написанных давно, но сохранивших удивительную ясность. Они напомнили ему о времени, когда будущее казалось широким и почти безграничным, а любое разочарование представлялось временным препятствием.
Он вспомнил людей, которые когда-то были рядом. Одни исчезли из его жизни постепенно, другие ушли внезапно. Некоторые имена он произносил уже только мысленно, потому что некому было их услышать.
В полдень позвонили из литературного круга. Его приглашали на встречу, посвящённую грузинской поэзии. Организатор говорил оживлённо, перечислял участников, обещал интересный разговор и просил обязательно прийти.
— Я подумаю, — ответил Галактион.
— Вы должны быть там. Без вас встреча будет неполной.
Он поблагодарил за приглашение, но обещания не дал.
После разговора долго смотрел на телефон. Когда-то подобные приглашения приносили ему радость. Теперь он всё чаще спрашивал себя, сколько в них было настоящей потребности в его присутствии, а сколько — привычки приглашать известного поэта.
Но дело было не только в этом. Ему стало труднее переносить шумные собрания, долгие разговоры и необходимость поддерживать беседу, когда мысли уже требовали тишины.
Он всё-таки решил пойти.
В назначенный день помещение было заполнено людьми. За столом сидели поэты разных поколений. Молодые спорили о новых направлениях, старшие вспоминали литературные журналы и прежние споры. Галактиона встретили тепло, но он заметил, что многие смотрят на него не столько как на собеседника, сколько как на человека, которому положено произнести что-нибудь значительное.
Председатель встречи предоставил ему слово.
Галактион поднялся не сразу. Несколько секунд он смотрел на лица присутствующих, словно пытался понять, что именно хотел бы им сказать.
— Я не приготовил выступления, — начал он. — И, пожалуй, не стану говорить о том, какой должна быть поэзия. Каждый из вас всё равно должен прийти к собственному ответу. Но мне хотелось бы попросить вас об одном: не торопитесь считать свою жизнь материалом для будущей славы. Сначала проживите её. Услышьте людей, которые находятся рядом. Посмотрите на улицу, по которой ходите каждый день. Не всё, что кажется незначительным, действительно незначительно.
В зале стало тихо.
— А если человек понимает это слишком поздно? — спросил кто-то из молодых поэтов.
Галактион посмотрел в его сторону.
— Тогда ему остаётся сделать то, что ещё возможно. Поздно — не всегда значит бесполезно.
После выступления к нему подходили, благодарили, задавали вопросы. Он отвечал, но вскоре почувствовал усталость. Один из организаторов предложил проводить его.
— Не нужно, — сказал Галактион. — Я ещё немного посижу.
Он остался у окна, пока остальные продолжали разговор. За стеклом медленно двигались прохожие. Улица жила своей обычной жизнью, не замечая ни литературных споров, ни произнесённых речей.
На обратном пути он долго шёл пешком. В какой-то момент остановился возле витрины, где были выставлены новые книги. Среди них стояли сборники молодых авторов. Он прочёл несколько фамилий, некоторые названия ему были знакомы.
Его собственная фамилия на этой витрине отсутствовала.
Это не вызвало у него ни обиды, ни удивления. Он подумал лишь о том, что каждый новый поэт однажды должен занять своё место, не ожидая, что ему его уступят.
Дома он снова открыл старую тетрадь. На этот раз читал внимательнее. Некоторые записи были почти неразборчивы, но одна фраза заставила его остановиться. Он долго смотрел на неё, потом аккуратно закрыл тетрадь.
Вечером Галактион почувствовал необычную слабость. Он хотел продолжить работу, однако буквы перед глазами расплывались. Пришлось отложить карандаш и лечь пораньше.
Сон не приходил. Он слышал, как за стеной передвигали мебель, как во дворе хлопнула дверь, как по улице проехала машина. Обычные звуки возвращали его к настоящему, но мысли всё равно уходили далеко назад.
Ему вспомнилось одно из первых стихотворений, написанных в юности. Он тогда был уверен, что сумеет сказать всё, что накопилось в душе, и что однажды найдутся люди, которым эти слова окажутся необходимы.
Теперь он знал: ни один поэт не говорит всего. И ни один человек не успевает завершить всё, что задумал.
Но, возможно, именно поэтому жизнь и продолжается в других людях — в прочитанных строках, в сохранённых книгах, в случайных воспоминаниях, которые однажды неожиданно возвращаются к кому-то незнакомому.
Он повернулся на бок и закрыл глаза.
На столе остались раскрытая тетрадь и незаконченная история. Утром он собирался вернуться к обеим.
Глава 63. Когда слова теряют силу
Утро началось с телефонного звонка. Галактион долго не подходил к аппарату, надеясь, что звонящий оставит его в покое. Но телефон продолжал настойчиво звонить.
Наконец он поднял трубку.
— Галактион Васильевич? Это Леван. Вы меня помните?
— Конечно, помню. Что случилось?
— Ничего особенного. Я хотел узнать, как вы себя чувствуете. Мы давно не виделись.
Галактион улыбнулся. Молодой поэт, который когда-то приносил ему свои первые стихи, не забывал о нём. В последнее время Леван всё чаще звонил без всякого повода, и эти звонки были приятнее многих официальных визитов.
— Приходи, если свободен. Только предупреждаю: сегодня я не слишком разговорчив.
— Я не за разговором. Просто хотел вас увидеть.
Через час Леван появился на пороге. В руках он держал небольшой пакет с фруктами.
— Это вам.
— Зачем же ты потратился?
— Не спорьте. Я всё равно не заберу обратно.
Они устроились в комнате. Леван заметил старую тетрадь на столе и спросил, что это.
— Несколько страниц из прошлого.
— Ваши записи?
— Не только мои. Иногда прошлое возвращается не по нашей просьбе.
Леван взял со стола один из листов, лежавших рядом, но не стал читать без разрешения.
— Вы опять пишете?
— Пытаюсь.
— А что мешает?
Галактион посмотрел на него. Вопрос был задан без назойливости, но ответить на него оказалось непросто.
— Иногда слова приходят быстрее, чем я успеваю их записать. А иногда сидишь перед чистой страницей и не можешь найти даже самого простого выражения.
— Может быть, вы просто устали?
— Может быть.
Леван помолчал, потом рассказал о своей работе, о нескольких новых стихотворениях, о споре с редактором. Галактион слушал внимательно, но постепенно почувствовал, что разговор требует от него всё больше сил. Он старался не показывать этого, однако молодой человек заметил перемену.
— Я, наверное, засиделся.
— Нет, посиди ещё немного. Мне приятно, что ты пришёл.
Леван не стал продолжать расспросы. Они говорили о самых обычных вещах: о погоде, о книжных магазинах, о знакомых, которых давно не встречали. Перед уходом молодой поэт задержался у двери.
— Я хотел сказать вам одну вещь.
— Говори.
— Когда я только начинал писать, мне казалось, что самое важное — чтобы меня признали. Теперь я всё чаще думаю о том, что вы были правы: надо сначала научиться слышать других.
Галактион слегка улыбнулся.
— Не делай из меня учителя. Я сам далеко не всегда умел этому следовать.
— Но вы хотя бы пытались.
— Это уже немало.
После ухода Левана он долго сидел в кресле. На столе лежал принесённый пакет. Он достал яблоко, отрезал небольшой кусочек, но есть не захотел.
В последние недели он всё чаще замечал, что привычные дела стали даваться ему труднее. Иногда он забывал, зачем вошёл в комнату. Иногда не мог сосредоточиться на странице, хотя ещё утром был уверен, что сегодня обязательно закончит начатое. Случалось, что он раздражался из-за пустяков, а потом сам удивлялся собственной резкости.
Он не хотел признавать, что усталость стала частью его повседневной жизни.
Вечером ему позвонили из редакции. Снова спрашивали о рукописи, уточняли, когда он сможет передать исправленный вариант. Галактион попросил немного подождать.
— Мы рассчитываем на вас, — услышал он в ответ.
— Я понимаю.
— Вы ведь не собираетесь откладывать работу надолго?
— Не собираюсь. Но обещать точный срок сейчас не могу.
Он положил трубку и посмотрел на рукопись. Ему вдруг стало неприятно оттого, что даже собственная работа всё чаще превращалась в обязательство, за которое приходилось оправдываться.
Он открыл тетрадь, найденную родственником, и снова принялся читать. На одной из страниц обнаружил короткую запись, сделанную много лет назад. Почерк был молодым, уверенным, почти торопливым. В ней говорилось о будущем, о желании написать книгу, которая смогла бы вместить всё пережитое и всё ещё неведомое.
Галактион перечитал эти строки.
— Как много мы обещаем себе в молодости, — произнёс он вслух.
В комнате никто не ответил.
Он положил тетрадь рядом с рукописью и некоторое время сидел неподвижно. Потом достал чистый лист. Ему хотелось написать Левану письмо, хотя тот только что был у него. Но письмо должно было сказать то, что не удалось произнести при встрече.
Он начал:
«Дорогой Леван!
Не принимай мои сегодняшние слова за наставление. Человек, проживший долгую жизнь, не обязательно становится мудрее. Иногда он лишь лучше узнаёт собственные ошибки…»
Дальше писать оказалось трудно. Он отложил карандаш, закрыл глаза и попытался вспомнить, что хотел сказать.
За окном послышались голоса. Кто-то возвращался домой, дети спорили возле подъезда, женщина звала собаку. Жизнь продолжалась без всякого торжественного объявления, и в этом было что-то одновременно утешительное и печальное.
Галактион снова взял карандаш.
Он не стал заканчивать письмо. Оставил его на столе, решив вернуться к нему на следующий день.
Но следующий день уже не казался ему таким простым и предсказуемым, каким он представлялся прежде.
Глава 64. За последней чертой
В последующие дни Галактион всё реже выходил из дома. Сначала он объяснял это холодом, потом занятостью, а затем перестал искать объяснения. Ему хотелось оставаться в привычной обстановке, где каждая вещь имела своё место и не требовала от него лишних усилий.
На столе по-прежнему лежало письмо Левану. Он несколько раз принимался его заканчивать, но каждый раз останавливался. Слова, которые прежде легко складывались в строки, теперь словно сопротивлялись ему.
Однажды утром он всё-таки вышел на улицу. Ему нужно было пройтись, купить газету и немного побыть среди людей. Возле книжного магазина он встретил пожилого знакомого, с которым не виделся несколько месяцев.
— Галактион! Вот уж не ожидал тебя встретить. Ты совсем пропал.
— Никуда я не пропал. Просто стал меньше появляться.
— Говорят, ты опять работаешь над новой рукописью.
— Говорят много. Иногда даже больше, чем я сам знаю о себе.
Знакомый рассмеялся, но, внимательно посмотрев на него, спросил:
— Ты хорошо себя чувствуешь?
— Бывают дни получше.
— Может, стоит немного отдохнуть?
— Я уже отдыхаю. Только не всегда понимаю, от чего именно.
Они расстались у перекрёстка. Галактион ещё немного постоял, глядя на движение машин, а затем повернул домой.
В тот же день к нему пришёл Леван. Он принёс несколько новых стихотворений и письмо, которое получил от одного литературного журнала.
— Меня собираются напечатать, — сказал он, стараясь скрыть радость.
— Значит, поздравляю.
— Я хотел, чтобы вы первым прочитали.
Галактион взял листы. Он читал медленно, иногда возвращался к предыдущей странице. В стихах было много неровного, местами слишком заметно чужое влияние, но в нескольких строках чувствовался собственный голос автора.
— Вот это сохрани, — сказал он, указывая на один из фрагментов. — Здесь ты не стараешься быть похожим ни на кого.
— А остальное?
— Остальное ещё должно пройти через твою жизнь.
Леван улыбнулся.
— Вы всегда говорите так, будто стихи должны ждать, пока автор повзрослеет.
— Не стихи должны ждать. Автор должен научиться отвечать за каждое слово.
Молодой человек собрал бумаги, но уходить не торопился.
— Я хотел спросить вас о том письме, которое вы обещали закончить.
Галактион посмотрел на него с удивлением.
— Ты помнишь?
— Конечно. Вы говорили, что напишете мне.
— Оно ещё не закончено.
— Ничего страшного. Я подожду.
Галактион вдруг почувствовал благодарность за то, что Леван не требовал от него ни объяснений, ни обещаний. Он пожал молодому человеку руку и проводил до двери.
Когда тот ушёл, Галактион вернулся к столу. Письмо лежало там же, где и прежде. Он прочитал начало, взял карандаш и добавил несколько строк:
«Не бойся, если однажды тебе покажется, что всё главное уже сказано до тебя. Это чувство знакомо каждому, кто действительно пытается писать. Не ищи необычных слов только ради того, чтобы отличаться. Иногда самое трудное — произнести простую правду и не отступить от неё».
Он остановился. Потом аккуратно сложил лист и положил его в конверт.
Вечером ему стало нехорошо. Слабость, которая прежде приходила и уходила, теперь задержалась надолго. Он попытался прочесть газету, но вскоре отложил её. В комнате было тихо. На стене двигалась тень от уличного фонаря.
Галактион подумал, что, возможно, ему придётся обратиться за помощью. Эта мысль была неприятна, но он уже не мог отмахнуться от неё.
Последующие дни складывались неровно. Бывали часы, когда он чувствовал себя почти прежним, мог читать, разговаривать, вспоминать старые истории. А потом наступала усталость, и даже простые решения становились трудными.
Близкие люди всё чаще обращали внимание на его состояние. Они старались помочь, убеждали не оставаться одному, предлагали обратиться к врачам. Галактион выслушивал их, иногда соглашался, иногда раздражался, но постепенно понимал, что привычный порядок жизни уже не может оставаться прежним.
Он всё ещё хотел писать.
Однажды, когда в комнате никого не было, он открыл тетрадь и увидел на последней странице свободное место. Там можно было начать новую запись, но он долго не решался. Затем вывел несколько слов и остановился.
Ему вспомнился Леван. Вспомнилась старая тетрадь, найденная среди семейных бумаг. Вспомнились люди, которые читали его стихи, не зная его лично, и те, кто знал его слишком хорошо, чтобы судить о нём только по книгам.
Он понял, что не может вместить всю прожитую жизнь в одну рукопись. Да и не обязан.
За окном наступал вечер. Город зажигал огни, и вдалеке звучали голоса.
Галактион закрыл тетрадь.
Впереди был ещё один день, и он не знал, каким тот окажется. Но пока оставалась возможность увидеть утро, он хотел сохранить её — без громких обещаний, без попытки угадать будущее.
Просто увидеть утро.
Глава 65. Там, где кончается привычный мир
Вскоре Галактион понял, что больше не может обходиться без помощи близких. Это признание далось ему нелегко. Всю жизнь он привык полагаться на собственные силы, сам решать, куда идти, с кем встречаться, когда работать и когда оставаться в одиночестве. Теперь же даже обычный день мог оказаться непосильным.
Однажды утром он попытался встать, но снова почувствовал сильную слабость. Некоторое время сидел на краю кровати, опустив руки, словно ожидал, что силы вернутся сами собой. Потом позвал человека, находившегося в соседней комнате.
— Наверное, сегодня мне понадобится врач.
В этих словах не было прежнего упрямства. Он произнёс их спокойно, почти буднично, и сам удивился тому, как легко они дались.
Близкие не стали спорить или задавать лишние вопросы. Они давно тревожились за него и теперь восприняли его решение с облегчением.
Врач пришёл в тот же день. Он долго беседовал с Галактионом, задавал вопросы о самочувствии, сне, настроении, расспрашивал о том, как проходили последние недели. Галактион отвечал неохотно, иногда уходил от ответа, но постепенно перестал скрывать, насколько тяжело ему стало.
— Вы давно так себя чувствуете? — спросил врач.
— Не знаю. Наверное, дольше, чем готов был признать.
— Вам нужно отдохнуть и пройти обследование.
Галактион посмотрел на него.
— Отдыхать я умею. Только не уверен, что теперь этого достаточно.
Врач не стал обещать быстрого улучшения. Он объяснил, что необходима дальнейшая помощь, и предложил не откладывать решение.
После его ухода Галактион попросил принести пальто. Он хотел пройтись по комнате, посмотреть на свои книги, проверить бумаги. Но, сделав несколько шагов, остановился.
— Оставь пока всё как есть, — сказал он близкому человеку, заметив, что тот начал собирать со стола рукописи. — Я ещё вернусь к ним.
Он произнёс это так уверенно, будто речь шла всего лишь о короткой поездке.
Потом попросил открыть ящик письменного стола. Там лежали старые письма, фотографии, несколько записных книжек и конверт с письмом Левану. Галактион вынул конверт и подержал его в руках.
— Это нужно передать ему.
— Сам передашь, когда увидитесь.
— Хорошо. Пусть пока полежит здесь.
Он положил конверт поверх тетради.
В тот вечер он почти не разговаривал. Иногда смотрел в окно, иногда закрывал глаза. В комнате всё оставалось на своих местах, и от этого возникало странное чувство: будто жизнь продолжалась здесь отдельно от него, сохраняя привычный порядок, в который он уже не мог вернуться одним усилием воли.
На следующий день стало известно, что ему предстоит лечение в медицинском учреждении. Близкие старались говорить об этом спокойно, не превращая необходимость помощи в событие, которого следовало бояться.
Галактион выслушал их и согласился.
Перед отъездом он ещё раз попросил показать ему письменный стол. На нём лежала раскрытая тетрадь. Последняя запись обрывалась на полуслове. Он хотел что-то добавить, но не нашёл подходящих слов.
— Не закрывайте её, — сказал он.
— Хорошо.
— И письма не выбрасывайте. Там есть то, что ещё может понадобиться.
Он помолчал, затем посмотрел на книги.
— Странно, — произнёс он. — Человек всю жизнь собирает вокруг себя вещи, а потом понимает, что самое важное нельзя положить ни на одну полку.
Ему помогли одеться. У двери он задержался, оглянулся на комнату и некоторое время молча смотрел на стол.
Возможно, он думал о незаконченной рукописи. Возможно, о людях, которым не успел ответить. А может быть, просто пытался запомнить привычную обстановку, в которой прошла значительная часть его жизни.
Дверь закрылась.
В комнате остались книги, письма и тетрадь с незавершённой записью. Рядом лежал конверт, адресованный молодому поэту.
Никто тогда не мог знать, когда Галактион снова увидит этот стол и сможет ли продолжить начатую работу.
Но его стихи уже давно перестали принадлежать только ему. Они жили в чужих голосах, в памяти читателей, в книгах, которые переходили из рук в руки.
И пока кто-то открывал страницу и начинал читать, его голос не умолкал.
Глава 66. Голоса за стеной
В больничной палате дни начинались одинаково. Утренний свет проникал через высокие окна, коридор постепенно наполнялся шагами, за дверями слышались голоса медицинского персонала. Кто-то просил принести воды, кто-то звал дежурную сестру, кто-то долго и настойчиво рассказывал о событиях, которые, казалось, происходили только в его памяти.
Галактион поначалу старался держаться в стороне. Ему было непривычно находиться среди незнакомых людей, подчиняться установленному распорядку, ждать, когда разрешат выйти из палаты или увидеться с посетителями.
Он часто спрашивал, который час.
Однажды медицинская сестра, молодая женщина с усталым лицом, принесла ему завтрак и заметила лежавшую на тумбочке книгу.
— Вы читаете?
— Пытаюсь.
— А что это за книга?
Галактион назвал автора.
— Я не очень разбираюсь в литературе, — призналась она. — Но стихи люблю. Иногда читаю их перед сном.
— Тогда вы знаете, что хорошее стихотворение не требует специального образования.
Женщина улыбнулась.
— А вы сами пишете?
Он посмотрел на неё внимательнее.
— Когда получается.
Она не стала расспрашивать. Уходя, поправила занавеску и пожелала ему хорошего дня.
Галактион остался один.
В соседней палате кто-то негромко напевал старую грузинскую песню. Мелодия была знакомой, хотя он не сразу вспомнил слова. Он прислушался, и на мгновение больничные стены словно отодвинулись. Перед ним возникли улицы Тифлиса, шумные дворы, голоса людей, которых уже давно не было рядом.
Он закрыл глаза.
В памяти возникло лицо Ольги. Не отдельный эпизод, не конкретный разговор, а её присутствие — такое ясное, что он почти поверил, будто сейчас услышит её шаги. Он попытался удержать это ощущение, но воспоминание стало расплываться.
Когда он открыл глаза, за окном шёл дождь.
В один из последующих дней ему сообщили, что пришёл посетитель. Это был Леван. Молодой поэт держал в руках небольшой букет и конверт.
— Я принёс вам письмо, — сказал он, войдя в палату.
— От кого?
— От вас.
Галактион удивлённо посмотрел на него.
— Неужели я успел его отправить?
— Нет. Ваши близкие передали мне конверт. Сказали, что вы хотели, чтобы он оказался у меня.
Леван сел рядом и положил письмо на тумбочку.
— Я прочитал его только после того, как получил. Надеюсь, вы не сердитесь.
— Нет. Что ты понял из него?
Леван немного помолчал.
— Что вы просили меня не торопиться. И что нельзя писать ради чужого одобрения.
— Это верно. Но я хотел сказать тебе ещё кое-что. Не позволяй литературе стать единственным местом, где ты живёшь. У человека должна быть жизнь и за пределами его книг.
— Я постараюсь.
Галактион посмотрел на него с некоторой тревогой.
— Не старайся ради меня. Просто помни об этом.
Они говорили недолго. Леван рассказывал о новых публикациях, о знакомых, о городе. Галактион слушал, иногда задавал вопросы, но постепенно уставал. Молодой человек заметил это и поднялся.
— Я ещё приду.
— Приходи. Только не превращай мои дни в обязательную программу посещений.
— Не превращу.
У двери Леван обернулся:
— А письмо я сохраню.
Галактион кивнул.
Когда посетитель ушёл, он попросил оставить письмо рядом с книгой. Потом долго смотрел на конверт. Ему хотелось продолжить разговор, добавить что-нибудь важное, но мысли ускользали, не складываясь в слова.
В последующие дни состояние Галактиона оставалось тяжёлым. Бывали часы относительного спокойствия, когда он мог беседовать, читать и вспоминать. Но случались и другие периоды, когда тревога становилась сильнее, а привычная связь с окружающим миром словно ослабевала.
Врачи наблюдали за ним и продолжали лечение. Близкие надеялись, что ему станет лучше. Никто из них не хотел верить, что человек, чьи стихи знала вся Грузия, может оказаться настолько беззащитным перед собственным внутренним страданием.
Однажды вечером дождь прекратился. Галактион попросил подойти к окну. Сестра помогла ему приподняться, и он долго смотрел на мокрые деревья во дворе.
— Весна скоро? — спросил он.
— Пока ещё нет. Но зима уже заканчивается.
— Значит, город снова изменится.
— Конечно. Каждый год меняется.
Он слегка улыбнулся.
— А люди всё равно удивляются.
Сестра поправила подушку и отошла.
Галактион продолжал смотреть в окно. Внизу, возле больничного корпуса, двое сотрудников разговаривали у входа. Один из них засмеялся. Этот короткий смех почему-то привлёк внимание поэта. Он слушал его, пока голоса не стихли.
Потом попросил принести бумагу.
Ему дали несколько листов и карандаш. Он долго держал карандаш в руке, но написать ничего не смог. Наконец положил его на тумбочку.
На этот раз он не стал сердиться на себя.
Впервые за много дней он позволил странице остаться пустой.
За стеной снова зазвучала старая песня. Кто-то напевал её тихо, почти без слов. Галактион слушал, и ему казалось, что эта мелодия пришла издалека — из тех лет, когда весь мир ещё лежал перед ним открытой дорогой.
Он не знал, куда приведёт его завтрашний день. Но песня продолжалась.
Глава 67. Последнее стихотворение
Весна приближалась медленно. Деревья во дворе больницы ещё стояли почти голыми, но в воздухе уже чувствовалось приближение тепла. После дождей появлялись первые светлые дни, и даже больничный двор, обычно казавшийся Галактиону унылым, иногда напоминал ему о тех улицах Тбилиси, по которым он столько раз проходил в одиночестве.
Однако сам он всё чаще терял ощущение времени.
Утром могло казаться, что вчерашний день был несколько лет назад, а давние события, напротив, возвращались с такой ясностью, будто произошли только что. Воспоминания не выстраивались в последовательность. Они возникали отдельными картинами, иногда соединяясь неожиданным образом.
В один из дней он попросил принести ему бумагу.
— Опять будете писать? — спросила медицинская сестра.
— Хотел бы.
Она положила перед ним несколько чистых листов и карандаш.
Галактион долго смотрел на них. Затем написал своё имя, остановился и провёл рядом короткую черту. Ему хотелось продолжить, но мысли разбегались. Он попытался вспомнить начало стихотворения, которое когда-то казалось ему особенно важным. В памяти возникла мелодия нескольких строк, но слова не возвращались.
Он отложил карандаш.
В палату вошёл пожилой мужчина, находившийся на лечении в соседнем отделении. Иногда они встречались во дворе и обменивались несколькими фразами. Сегодня мужчина выглядел особенно оживлённым.
— Вы опять сидите над бумагами? — спросил он.
— Пытаюсь.
— А я вот всю жизнь хотел написать книгу. Так и не написал.
— Почему?
— Всё время находились причины отложить. Работа, семья, заботы. Думал, что когда-нибудь появится свободное время.
Галактион посмотрел на него.
— Свободное время редко появляется само.
— Теперь уже поздно.
— Возможно, для большой книги. Но не для нескольких страниц.
Мужчина задумался.
— А вы всё ещё верите в стихи?
Галактион не сразу ответил.
— Я верю в человека, который пытается сказать правду. Даже если у него получается не всегда.
Мужчина кивнул и ушёл.
Галактион остался у окна. Разговор был коротким, почти случайным, но он почему-то вспомнил его спустя несколько часов. Ему стало жаль этого незнакомца, отложившего собственную мечту на неопределённое будущее. Но ещё сильнее он почувствовал печаль оттого, что не мог теперь так же свободно работать, как прежде.
В другой день пришёл Леван. Он принёс свежий литературный журнал, в котором были напечатаны его стихи.
— Вот, посмотрите. Я сохранил экземпляр специально для вас.
Галактион взял журнал. На первой странице было указано имя молодого автора. Он внимательно прочитал стихотворение, затем перевернул страницу и снова вернулся к началу.
— Ты стал писать увереннее.
— Это хорошо?
— Это неизбежно, если человек продолжает работать. Но не позволяй уверенности превратиться в самодовольство.
Леван рассмеялся.
— Вы даже здесь не можете обойтись без замечаний.
— Значит, ещё не совсем разучился быть учителем.
Они улыбнулись друг другу.
Потом Леван рассказал о встрече молодых литераторов. Кто-то прочитал его стихотворение, кто-то поспорил с ним, а один из участников заявил, что грузинская поэзия должна искать совершенно новые формы.
— И что ты ему ответил? — спросил Галактион.
— Что новая форма ничего не стоит, если в ней нечего сказать.
Поэт внимательно посмотрел на молодого человека.
— Хороший ответ. Только не забывай, что и старые формы иногда требуют нового дыхания.
Леван убрал журнал в портфель.
— Я хотел спросить вас… Вы вернётесь к работе?
Галактион посмотрел на лежавшие перед ним чистые листы.
— Я надеюсь.
Он не стал добавлять ничего другого.
После ухода Левана в палате стало тихо. Галактион попросил оставить журнал на тумбочке. На обложке было несколько молодых лиц, и он долго рассматривал их. Ему казалось важным, что литература не остановилась, что новые люди приходят со своими сомнениями, ошибками, надеждами и желанием быть услышанными.
Но собственное будущее оставалось для него туманным.
В последующие дни его внутреннее состояние становилось всё более неустойчивым. Иногда он был спокоен и узнавал знакомых, иногда тревога и душевное страдание возвращались с такой силой, что окружающим было трудно до него достучаться. Лечение продолжалось, однако облегчение не становилось устойчивым.
Близкие навещали его, приносили новости из города, рассказывали о литературных событиях. Они старались поддерживать разговор, не напоминая ему лишний раз о незаконченных делах.
Однажды Галактион спросил:
— Мои книги ещё читают?
— Конечно, — ответили ему. — Твои стихи помнят.
Он задумался.
— А новые поэты появляются?
— Появляются.
— Это хорошо.
Он произнёс эти слова негромко, но в них не было ни зависти, ни горечи.
В тот вечер ему снова принесли бумагу. Галактион взял карандаш и написал несколько слов. Затем остановился, перечитал их и зачеркнул последнюю строку.
Он не хотел оставлять после себя небрежную запись только потому, что боялся больше не успеть.
Ему хотелось, чтобы каждое слово было на своём месте.
Но слова не приходили.
Он положил карандаш и попросил погасить верхний свет.
В темноте за окном постепенно зажигались городские огни. Где-то далеко продолжалась жизнь Тбилиси: люди возвращались домой, открывались двери, в окнах появлялись силуэты, звучали голоса.
Галактион слушал эти звуки.
Он ещё не знал, что его земной путь приближается к трагическому завершению. И никто из тех, кто навещал его, не мог представить, насколько близко уже находился тот день, который навсегда разделит его жизнь и память о нём.
На тумбочке лежал журнал Левана. Рядом оставались чистые листы. Один из них был исписан всего несколькими словами. Остальные ждали.
Глава 68. Последняя весна
Весна в Тбилиси вступала в свои права. На улицах становилось больше света, деревья покрывались молодой листвой, а на балконах вновь появлялись цветы. Город словно возвращался к самому себе после долгой зимы.
В больнице эти перемены ощущались иначе. Здесь дни по-прежнему подчинялись расписанию, и за окнами можно было наблюдать жизнь, не принимая в ней непосредственного участия.
Галактион иногда просил открыть окно. Ему хотелось почувствовать весенний воздух, услышать шум улицы, различить голоса прохожих. Но всё чаще он оставался погружённым в собственные мысли, из которых было трудно выбраться.
Однажды к нему пришла женщина, давно знакомая с его творчеством. Она принесла небольшой букет весенних цветов.
— Я подумала, что вам будет приятно.
Галактион посмотрел на цветы и улыбнулся.
— Очень красивые.
— Вы помните, как однажды читали свои стихи на литературном вечере? Это было много лет назад. В зале сидели совсем молодые люди. Я тогда впервые услышала ваше имя.
Он внимательно посмотрел на неё.
— А вы помните, какое стихотворение?
Женщина назвала одно из его произведений.
Галактион слегка прикрыл глаза, словно пытался восстановить в памяти тот вечер.
— Странно, — сказал он. — Иногда человек забывает то, что произошло вчера, но чужая память сохраняет события, которые он сам давно потерял.
— Ваши стихи много значили для людей.
— Я надеялся, что они кому-нибудь пригодятся.
Женщина посидела ещё немного, рассказала о знакомых, о литературной жизни, о новых публикациях. Перед уходом она поправила букет на тумбочке.
— Я обязательно приду ещё.
Галактион кивнул.
Когда дверь закрылась, он долго смотрел на цветы. Они напоминали ему о весне, которую он когда-то встречал на свободе, среди друзей и знакомых улиц. Тогда казалось, что впереди ещё множество таких весен.
Он не пытался считать их.
В один из следующих дней Леван снова появился в больнице. На этот раз он принёс не журнал, а небольшую тетрадь.
— Я начал записывать свои воспоминания о людях, которых встречал, — сказал он. — Не знаю, получится ли из этого книга.
— А зачем ты спрашиваешь себя заранее?
— Боюсь, что получится плохо.
— Тогда пиши плохо, пока не научишься писать лучше.
Леван засмеялся.
— Вы говорите так, будто всё очень просто.
— Нет, мой дорогой. Ничего простого в этом нет. Но если ждать уверенности, можно не начать никогда.
Молодой человек открыл тетрадь и показал несколько страниц. Галактион прочитал их. Там были небольшие зарисовки о людях, которых Леван встречал в городе: старом переплётчике, женщине, продававшей цветы, мальчике, который каждое утро помогал отцу разгружать хлеб.
— Вот это интересно, — сказал Галактион. — Ты не пытаешься сделать своих героев лучше, чем они есть.
— Я стараюсь писать правду.
— Тогда продолжай.
Леван посмотрел на него.
— А вы знаете, что я сохранил ваше письмо?
— Знаю.
— Иногда перечитываю его перед тем, как сесть за работу.
Галактион отвернулся к окну. Ему было трудно отвечать на такие слова. Не потому, что они были неприятны, а потому, что благодарность другого человека иногда причиняла почти физическую боль. Она напоминала о том, сколько ещё хотелось бы сделать, сколько слов осталось невысказанными.
— Не делай из моего письма святыню, — произнёс он наконец. — Оно всего лишь письмо одного человека другому.
— Для меня оно важно.
— Тогда пусть помогает тебе жить, а не мешает.
Леван закрыл тетрадь.
Они больше не говорили о литературе. Молодой человек рассказывал о городе, о своих планах, о матери, которая беспокоилась из-за его поздних возвращений. Галактион слушал и иногда задавал вопросы. Постепенно разговор стал похож на обычную беседу двух людей, которым не нужно было доказывать друг другу собственную значимость.
Когда Леван собрался уходить, он пожал Галактиону руку.
— Я ещё приду.
— Если сможешь.
— Обязательно.
Галактион ничего не ответил. Он только посмотрел ему вслед.
После этого визита он долго не мог уснуть. В памяти возникали лица людей, с которыми его связывали разные годы жизни. Он вспоминал литературные собрания, разговоры, споры, случайные встречи, долгие прогулки. Одни люди остались рядом, другие исчезли, но каждый оставил в нём что-то своё.
Ему хотелось вернуться к прежней жизни хотя бы на один день.
Не для того, чтобы исправить прошлое. Не для того, чтобы снова услышать аплодисменты или увидеть своё имя в журнале. Он хотел просто пройтись по знакомой улице, остановиться у книжной витрины, купить газету, зайти к старому знакомому и поговорить о пустяках.
Ему не хватало именно этой обыкновенной свободы.
Весенний свет падал на пол палаты. За окном шумели деревья, и где-то вдалеке слышался детский смех.
Галактион повернул голову к окну.
— Хорошая весна, — сказал он тихо.
Медицинская сестра, находившаяся рядом, не сразу поняла, обращается ли он к ней.
— Да, очень хорошая, — ответила она.
Он больше ничего не сказал.
А за окном распускались цветы, и город жил своей жизнью, не зная, что один из самых известных его поэтов переживает последние месяцы своей земной судьбы.
Глава 69. Когда замолкает голос
Весна постепенно переходила в лето. В Тбилиси становилось жарче, на улицах густела зелень, и солнечный свет всё дольше задерживался на крышах старых домов.
Галактион уже почти не спрашивал, какой сегодня день. Время перестало для него складываться в привычную последовательность. Иногда он узнавал приходивших к нему людей сразу, иногда долго всматривался в лицо, прежде чем произнести имя. Его душевное состояние оставалось тяжёлым, и близкие с тревогой наблюдали за тем, как постепенно меняется человек, которого они знали совсем другим.
Но даже в эти дни память о литературе не исчезала окончательно.
Когда ему приносили книги, он иногда перелистывал их, задерживаясь на знакомых страницах. Порой произносил отдельные строки собственных стихотворений. Они возвращались неожиданно, словно жили где-то глубже повседневных мыслей и не зависели от его нынешнего состояния.
Однажды Леван пришёл без предупреждения. Он долго ждал разрешения навестить поэта, а когда наконец вошёл, увидел, что тот сидит у окна.
— Галактион Васильевич, это я.
Поэт повернул голову.
— Леван?
— Да. Я принёс вам кое-что.
Молодой человек достал из портфеля тонкую книжку. Это был его первый небольшой сборник стихотворений.
— Его напечатали, — сказал он. — Я хотел, чтобы вы увидели.
Галактион взял книгу. Держал её обеими руками, рассматривая обложку. Затем медленно открыл первую страницу.
— Твоё имя, — произнёс он.
— Да.
— Теперь оно останется здесь.
— Я надеюсь, что не только здесь.
Галактион посмотрел на молодого человека. В его взгляде на мгновение появилась прежняя ясность.
— Не думай о том, останется ли имя. Думай о том, что ты ещё должен сказать.
Леван сел рядом. Ему хотелось рассказать о сборнике, о том, как долго он ждал этой публикации, о том, что некоторые стихи пришлось изменить. Но он вдруг почувствовал, что всё это не так важно.
— Я часто вспоминаю наши разговоры, — сказал он.
— Не нужно слишком часто вспоминать. Живи.
— Я стараюсь.
Галактион перевёл взгляд на книгу.
— Хорошая вещь — книга. В ней человек может встретиться с другим человеком, даже если они никогда не увидятся.
Он снова открыл сборник и некоторое время рассматривал напечатанные строки. Потом устало положил его на тумбочку.
Леван понял, что визит пора заканчивать.
— Я ещё приду.
Галактион не ответил. Он смотрел в окно, где ветер шевелил листья деревьев.
Молодой поэт тихо вышел из палаты.
На следующий день он снова пришёл, но увидеться с Галактионом ему не удалось. Сотрудники больницы объяснили, что состояние пациента не позволяет принимать посетителей. Леван оставил книгу и попросил передать её поэту.
Он ушёл, не зная, увидит ли его ещё.
В последующие дни происходившее становилось всё более тревожным. Галактион нуждался в постоянном наблюдении и медицинской помощи. Его душевные страдания не прекращались. Люди, находившиеся рядом, пытались поддержать его, но никто не мог полностью понять, что происходило в глубине его сознания.
В этой истории не было простого объяснения, которое могло бы вместить всё пережитое им: годы творчества, личные потери, исторические потрясения, одиночество, болезнь и ту внутреннюю боль, о которой он не всегда мог рассказать даже самым близким.
Нельзя было свести судьбу поэта к одной причине или одному событию.
Летом 1959 года жизнь Галактиона Табидзе трагически оборвалась в Тбилиси, в психиатрической больнице. Он покончил с собой.
Так завершился земной путь человека, чьё имя стало частью грузинской культуры.
Весть о его смерти быстро разошлась по городу. Люди, которые ещё недавно встречали его на улицах, читали его стихи или спорили с ним на литературных собраниях, теперь пытались осознать, что больше не увидят его.
Леван узнал о случившемся не сразу. Когда ему сообщили, он долго не мог произнести ни слова. Дома он достал подаренный сборник и положил рядом с письмом, которое получил от Галактиона.
Он перечитал знакомые строки.
«Не бойся, если однажды тебе покажется, что всё главное уже сказано до тебя…»
Леван закрыл глаза.
Теперь он понимал, что это письмо стало для него не просто советом старшего товарища. Оно было частью последнего разговора, который они успели провести.
А в одной из комнат поэта остались книги, рукописи и тетради. Среди них — незаконченные записи, письма, отдельные стихотворные строки.
Не всё было завершено. Не на все вопросы нашлись ответы.
Но жизнь Галактиона Табидзе не закончилась вместе с его последним днём.
Она продолжалась в его стихах.
Глава 70. Эпилог. Голос, который остаётся
Прошло время.
Тбилиси постепенно возвращался к привычному ритму. На улицах снова спорили торговцы, в кофейнях обсуждали последние новости, в книжных магазинах появлялись новые издания. Менялись вывески, открывались и закрывались учреждения, уходили одни поколения читателей и приходили другие.
Но имя Галактиона Табидзе не исчезло из города.
Его стихи продолжали печатать, читать на литературных вечерах, включать в школьные программы. Молодые люди открывали его книги, иногда случайно, иногда по совету преподавателей, а порой просто потому, что услышали незнакомую строку и захотели узнать, кому она принадлежит.
Леван тоже продолжал писать. Первые восторги после выхода сборника постепенно сменились обычной работой, сомнениями и разочарованиями. Он узнал, что публикация книги не делает человека настоящим писателем, а похвала не избавляет от необходимости каждый день начинать всё сначала.
Иногда он доставал письмо Галактиона. Бумага уже немного пожелтела, сгибы стали мягкими от многочисленных прикосновений. Леван хранил его отдельно от других бумаг, но никогда не показывал без особой необходимости.
Однажды его пригласили выступить перед молодыми авторами. В небольшом зале собрались студенты, начинающие поэты и несколько преподавателей. На столе перед Леваном лежали его книги.
После выступления к нему подошёл юноша с тетрадью.
— Можно задать вам вопрос?
— Конечно.
— Как понять, что у человека действительно есть талант? Многие говорят, что я хорошо пишу. Но я сам не уверен.
Леван посмотрел на него. Вопрос показался ему знакомым, хотя он не мог вспомнить, когда и при каких обстоятельствах слышал его впервые.
— А вы продолжаете писать, даже когда никто не хвалит?
— Да.
— Тогда пока не торопитесь с выводами. Работайте. И не пытайтесь стать похожим на кого-нибудь только потому, что его уже признали.
Юноша поблагодарил и отошёл.
Леван посмотрел на свои книги. В этот момент ему вспомнился Галактион, его спокойный голос, усталые глаза, привычка внимательно слушать собеседника, прежде чем ответить.
Он подумал, что, возможно, именно так и передаётся литературная традиция: не только через книги, но и через человеческие встречи, через сказанные вовремя слова, через доверие, которое старший передаёт младшему.
Вечером Леван долго гулял по Тбилиси. Он прошёл мимо старых домов, остановился возле книжного магазина и увидел за стеклом знакомый сборник Галактиона Табидзе.
Он вошёл и попросил книгу.
Продавец достал её с полки.
— Хороший поэт, — сказал он, протягивая сборник.
— Один из лучших, — ответил Леван.
Он расплатился, вышел на улицу и некоторое время стоял, держа книгу в руках.
На обложке было имя человека, которого уже не было в живых. Но страницы оставались открытыми для новых читателей.
Леван перелистнул несколько страниц и прочитал знакомые строки. Он не стал искать в них тайного предсказания или окончательного ответа на вопросы, которые мучили самого автора. Он просто читал, позволяя стихам звучать так, как они звучали в тот первый раз, когда Галактион познакомил его с настоящей литературой.
Потом он закрыл книгу и направился домой.
Годы спустя Галактиона Табидзе будут вспоминать по-разному. Одни станут говорить о его поэтическом даре, другие — о месте в грузинской литературе, третьи — о сложной судьбе человека, которому выпало жить в беспощадное время.
Будут исследовать его рукописи, перечитывать письма, спорить о смысле отдельных стихотворений. Будут искать в его произведениях отражение эпохи и пытаться понять человека за известным именем.
И, наверное, каждый будет находить что-то своё.
Но за всеми исследованиями, литературными оценками и биографическими сведениями останется главное: Галактион был человеком, который чувствовал мир с необыкновенной силой. Он знал красоту и боль, надежду и разочарование, любовь и одиночество. Его жизнь не была безоблачной, а талант не защищал его от страдания. И трагический конец не должен заслонять ни его человеческую сложность, ни величие созданной им поэзии.
Однажды вечером в Тбилиси молодой человек открыл книгу Галактиона Табидзе. Он не знал подробностей его жизни, не читал биографических исследований и ничего не слышал о литературных спорах прошлого. Просто увидел несколько строк, которые почему-то остановили его.
Он перечитал их. Потом вернулся к началу страницы. И в этот момент между человеком, давно ушедшим из жизни, и человеком, только начинавшим свой путь, возникла незримая связь.
Возможно, именно в этом и заключается бессмертие поэта.
Не в том, что его имя навсегда останется в учебниках, и не в том, что его портреты будут висеть на стенах. А в том, что однажды, спустя десятилетия, совершенно незнакомый человек откроет его книгу и почувствует: эти слова обращены и к нему.
Галактиона Табидзе больше нет среди живых, но его голос продолжает звучать.
И пока звучит поэзия, одиночество бессмертия остаётся не только трагедией одного человека, но и напоминанием о том, как много может вместить человеческая душа.
12.05.2021
Свидетельство о публикации №226110600064